012

      Школьное утро впилось в виски тугой повязкой головной боли. Воздух в коридорах, обычно звонкий от гвалта, был густым и приглушённым. Шёпот лип к стенам, обрывочный и колючий: «Криси… Эдди… видели?..» Я шел, утопая в свитере, пытаясь стать невидимкой, но каждый косой взгляд, брошенный в мою сторону, отдавался щемящим эхом под рёбрами. Бр...Социофобия даёт о себе знать. Но почему-то рядом с этим парнем было спокойнее. Я не из тех, кто быстро сближается. Однако, мне казалось,что я с ним на одной волне, поэтому вёл себя даже сносно.       У шкафчиков группа друзей Уилла напоминала островок в бурлящем, недобром море старшеклассников. Майк, прислонившись к металлу, смотрел поверх голов, его привычная сосредоточенность заострилась до бритвенной кромки. Лукас, скрестив руки, отбивал нервный ритм кроссовком об пол — практик, отрицающий хаос. Дастин жестикулировал, но даже его обычный фонтан слов казался сегодня приглушённым. Я все ещё привыкал к ребятам. Если бы не Байерс, то наверное, так и не заговорил бы ни с кем до окончания школы и прослыл полным лузером.       Именно в этот момент, когда мы подошли к ребятам, сквозь серую толпу пробился всполох меди — рыжие волосы, собранные в идеальный конский хвост. Макс. Кажется,я что-то слышал слышал ней вчера вчера Лукаса,пока с ними обедал. Она шла не как все — не плыла по течению, а рассекала его, её плечи были напряжены, а взгляд, обычно прикрытый налётом цинизма, сейчас горел чистым, неразбавленным страхом. Она подошла к нам. — Вы уже в курсе, — бросила она, и это не было вопросом. Её голос, хрипловатый от бессонницы, резал приглушённый гул голосов.       Майк кивнул в мою сторону: «Алекс. Новичок». Наши взгляды скрестились на секунду. В её зелёных глазах я прочёл не любопытство к новичку, а мгновенную оценку и холодность: свой или чужой? "Довольно грубо"— подумал я. Настроение тут же испортилось. Я слегка скривил губы в раздражении. — Мне нужно рассказать. Про вчерашний вечер, — её слова падали отрывисто, как капли, предвещающие ливень. — Я была у себя, кормила собак.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями, обводя нас взглядом. И вновь её зелёные глаза остановились на мне с легкой ноты враждебности. Кажется кто-то не очень рад новым людям в компании. — Э...Наверное, лучше потом...— бросила Макс, словно не хотела делиться каким-то важными новостями с тем, кто только вчера прибыл в Хоукинс. — Он свой. Я понимаю,что мы только вчера познакомились. Но наши матери давно дружат. Я думаю, что Алекс неплохой парень, — голос Уилла заставил меня слегка вздрогнуть. Не думал, что кто-то за меня заступиться. Но вот он стоял рядом, от него исходил приятный аромат парфюма. — Ладно, ладно! — слегка скривилась девушка, — Но давайте не тут. Лучше соберёмся в подвале Майка вместе с Одиннадцать.

***

      В подвале Майка пахло старым ковром, пластиком от фигурок D&D и едва уловимым запахом грозы, витавшим в воздухе с прошлого вечера. Я сидел на продавленном диване, впиваясь взглядом в кружку с остывающим какао, которое мне налила миссис Уиллер. Мои пальцы судорожно сжимали теплую керамику.       Макс раздражено ходила из стороны в сторону. Пока остальные ребята разбрелись по комнате. Я заметил новую девушку. Невысокая, с волнистыми каштановыми волосами. Полагаю это и есть Дино, о которой я слышал от Майка. — Вчера ночью я вышла покормить собаку, — начала Макс, — и в трейлере Эдди мигал свет. Мне показалось это до жути странным. Да и Рекс никогда не лаял с таким надрывом. А потом потянуло холодом. Ну как тогда... — Мы поняли, — напряжено вклинился в её монолог Майк. Я вопросительно посмотрел на парня. Кажется, что я один был не в теме. — Эм...А можно как-то понятнее? О чём вы, ребят?

***

      Ровно двадцать минут назад мой мир был нормальным. Теперь же он трещал по швам от безумной истории, которую мне вывалили эти шестеро. В голове, словно на заезженной пластинке, крутились обрывки их безумного рассказа: «Изнанка», «Демогоргон», «Девочка из лаборатории». Уилл говорил тихо, но с пугающей убежденностью, водя пальцем по старой карте Подземья из D&D. Лукас показывал шрам на ноге, оставшийся, по его словам, от «собаки-демона». А та девочка, Дино, просто смотрела на меня огромными, печальными глазами, и в их глубине было что-то… неестественное. Не детское.       Тут в разговор вступил Дастин, оживляясь, как будто тема была для него дико увлекательной, несмотря на весь ужас. — Из Перевёрнутого мира! — выпалил он, поворачиваясь ко мне. — Параллельное измерение, зеркальное отражение нашего, но токсичное, пустое и населённое всякой… гадостью. Мы сталкивались с ним раньше. Не раз.       Я медленно перевёл взгляд с Дастина на Уилла, который сидел, сгорбившись, обхватив колени. Он почувствовал мой взгляд и слегка кивнул, его лицо было бледным. — В 83-м, — тихо, но чётко сказал Майк. — Оттуда пришло Чудовище без лица. Оно похитило Уилла. Мы нашли его. Дино… закрыла ворота. — В 84-м, — добавил Лукас. — Там был Истязатель Разума. Гигантский, извивающийся… Он хотел захватить наш мир. Мы прогнали его. — А в 85-м были русские, — подхватил Дастин с налётом гордости в голосе. — Они пытались открыть новые ворота под торговым центром «Старкорт». И у них был пленный демогоргон! Настоящий! Мы всех спасли, конечно.       Они говорили по очереди, как заученную скороговорку ужасов. Параллельные миры. Чудовища. Русские шпионы. Закрытие ворот. Я слушал, и внутри меня всё медленно и верно закипало. Это был не страх. Это было возмущение. Меня, человека, который просто хотел тихо пережить последние школьные годы в новом городе, втягивали в какой-то коллективный психоз. — Подождите, — моё собственный голос прозвучал резко и сухо в подвальной тишине. Я поднял руку, жестом останавливая этот поток безумия. — Вы серьёзно? Прямо сейчас, сидя в этом подвале в Хоукинсе, Индиана, вы рассказываете мне историю про… межпространственного некроманта, который останавливает часы, и про ваши прошлые подвиги в борьбе с ползучими мозгами и советской армией?       Наступила тягучая пауза. Уилл взглянул на меня с немым укором. Майк нахмурился. Дастин выглядел оскорблённым в лучших чувствах. — Это не бред, Алекс, — тихо, но с неожиданной силой сказал Уилл. — Я был там. В том мире. Он настоящий. Он холодный, тёмный.       В его глазах стояла такая неподдельная, выстраданная правда, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Но разум, загнанный в угол, взбунтовался с новой силой. — Хорошо, Уилл, — я смягчил тон, обращаясь конкретно к нему. Единственный, с кем у меня тут была хоть какая-то связь. — Я верю, что с тобой что-то случилось. Что-то ужасное. И вы все, — я обвёл взглядом группу, — пережили какую-то коллективную травму. Может, утечку газа из лабаратории, которая вызвала галлюцинации? Может, массовую истерию? Но то, что вы описываете… это физически невозможно. Это нарушает все законы. Если это правда, — я обратился прямо к Дино, — то продемонстрируй свои способности. В чем проблема? Сдвинь эту кружку. Прочитай мои мысли. Что угодно. — Она сейчас не может. Мы же объясняли! — резко вскочил Майк, вставая между мной и Дино, как живой щит. Девушка сразу же прижалась к спине парня под моим взглядом полныискептицизма. Майк нежно приобнял её, и вновь обратился ко мне — После всего, что было... силы истощены. Это не кран, который можно просто включить! — О, как удобненько, — я не смог сдержать саркастическую усмешку. Гнев и разочарование поднимались комом в горле. Я то думал, что они нормальные. А в итоге нарвался на какую-то кучку сектантов. Боже, мама, кто у тебя в подругах? — Нет сил. Параллельный мир закрылся на ремонт. А вы все вместе подсели на какую-то коллективную галлюцинацию, спаянную страхом и... и слишком богатым воображением! Вот и вся ваша «правда»!       Я резко поставил кружку на ящик, с таким звоном, что Уилл вздрогнул. Встал. Воздух в подвале стал густым, давящим. — Алекс, подожди... — начал Дастин. — Нет. Я слушал. Вы рассказали. Спасибо за... сказку на ночь. Но у меня еще есть домашнее задание по алгебре, которое, в отличие от вашего Истязателя, абсолютно реально.       Я направился к лестнице, намеренно тяжело ступая по скрипучим ступеням. Сердце колотилось где-то в висках. — Алекс, дружище, мы понимаем, что это шок! — Дастин поспешил за мной, его голос звучал искренне панически. Он схватил меня за рукав куртки, слегка касаясь кожи запястья. — Я бы сам продал душу, чтобы все это оказалось просто эпической партией в D&D! Чтобы монстры были картонными, а опасность — выдуманной! Но это не так!       Я резко дернул руку, и он отпустил. Оглянулся. Взгляд скользнул по Майку, сжавшему кулаки, по Лукасу, который лишь покачал головой, по Дино, чье лицо оставалось каменным. И застрял на Уилле. Парень поднял на меня глаза. В них не было обиды. Там была жалость. И что-то еще — глубокая, леденящая усталость, знание, которое я отказывался принять. Черт. В этой тихой мольбе было больше силы, чем во всех горячих речах Майка. Я почувствовал себя последним болваном. Свиньей, которая пришла в чужой храм и начала все опровергать, не предложив ничего, кроме своего цинизма. Я хмыкнул, уже не зная, был ли это звук презрения или смущения. Развернулся и поднялся наверх, в нормальный, скучный, пахнущий печеньем дом Уиллеров, хлопнув дверью в подвал. — А я так и думала, что он не поверит, — процедила Макс с явным недовольством. В её словах сквозило "Все же чужой"       В подвале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только шипением лампы дневного света. — Ну что? — наконец спросил Лукас. — Я же говорил. Не надо было ничего рассказывать. Он из «нормальных». Он не поймет.       Дастин тяжело вздохнул, плюхнулся на диван на место, еще хранящее тепло от Алекса. — Ребят, его руки слишком холодные, хотя он буквально минут пятнадцать держал кружку с горячих какао, — произнес он, глядя в пустоту. — Что? — переспросила Дино, впервые за вечер в ее голосе прозвучала тревога, не за себя, а за них. За хрупкую связь, которая только что дала трещину. — Не прям ледышка, но у нормальных людей руки остаётся теплыми, — отчеканил Дастин, сняв кепку и проводя рукой по волосам. — Не в смысле злой. Он же новый друг Уилла. Но он... он живет в мире, где два плюс два всегда равно четыре. Где не бывает похищений демогоргонами и девочек из лабораторий. Его мозг отказывается это складывать. Но он такой же холодный как и Уилл тогда. Это странно. — А твой разве не отказался? — тихо спросил Уилл. — Отказался, — честно признался Дастин. — Пока мне не пришлось это увидеть. Пока не пришлось в это поверить.       Майк подошел к доске, на которой все еще висели обрывки их старых схем, карта Подземного мира. — Он поверит, — упрямо сказал Майк. — Когда увидит. Проблема в том, что я совсем не хочу, чтобы ему пришлось это увидеть. Никогда. Но все же стоит присмотреть за ним.       Он посмотрел на Дино, ища подтверждения. Она медленно кивнула. Опыт научил их всех: реальность Хоукинса всегда находила способ заставить себя признать. Даже самых ярых скептиков. Особенно — самых ярых скептиков.       А где-то наверху, стоя в прихожей и глядя на закрытую дверь подвала, Алекс сжал ладони в кулаки. В ушах все еще звенел тихий, надломленный голос Уилла: «Пожалуйста». И где-то в глубине, под толстым слоем рациональности и отрицания, шевельнулся крошечный, ледяной червячок сомнения. А что, если их бред — не бред? Что тогда? Что тогда вообще реально? Он потянулся за курткой, чувствуя, как знакомый, надежный мир под ногами вдруг стал зыбким и ненадежным.

***

      «Чушь. Полный и абсолютный бред», — мысленно твердил я, натягивая куртку. Монстры из параллельного измерения? Девочка со сверхспособностями? Они все либо сошли с ума, либо разыгрывали меня самым эпическим образом. И почему-то второй вариант злил ещё сильнее.       Дверь передо мной распахнулась, и на пороге возник Стив Харрингтон. Он выглядел почти так же ошарашенно, как и я. — О. Ты новенький в их клубе D&D и загадок Хоукинса? — пробормотал он, протирая лицо ладонью. Он выглядел измотанным. — Нет. Я как раз ухожу. И… ты в курсе всего этого? — не удержался я.       Стив горько усмехнулся. — О, я в курсе. До одури. Поверь, мне тоже очень хотелось, чтобы это была шутка. — Он посмотрел на меня оценивающе. — Они тебе всё рассказали? Про Вверх-Ногами, демогоргонов и всё такое?       Я кивнул, скептицизм читался в каждом мускуле моего лица. — И? — И я думаю, им всем давно пора к психиатру.       Стив засмеялся, но в смехе не было веселья. Он прошёл мимо, хлопнув меня по плечу. — Понял.       Я вышел на улицу. Сумерки сгущались, окрашивая небо в грязно-лиловый цвет. От дома Уиллеров веяло теплом и светом, а я стоял снаружи, и меня буквально трясло от какого-то непонятного озноба. Не от холода. От чего-то другого.       Воздух за гаражом Уиллеров был прохладным, пахнул мокрым деревом и далеким дымом осени. Я прислонился к шершавой вагонке, одной рукой натянув капюшон куртки, другой поднося к губам сигарету. Кончик тлел в полумраке ядовито-красным, как глаз циклопа из их дурацких игр. Я затянулся глубоко, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие, вытесняя ком невысказанных вопросов. Это был старый, почти забытый ритуал — украдкой, в тишине, когда мир требовал слишком простых ответов на слишком сложные вопросы. Черт, я слишком замерз. Мне было не до конца понятно почему я такой мерзляк, хотя невылазаю из свитеров или теплых худи даже в теплую погоду.       Мои мысли кружились, как опавшие листья в воронке нелепости. Дети и монстры. Правительственные лаборатории и девочки, разрывающие реальность силой мысли. Я пытался нанизать это на стержень логики, но конструкция рассыпалась, оставляя в пальцах лишь щепки абсурда. Это был бред. Яркий, детализированный, спаянный коллективным страхом или, что еще хуже, чьей-то искусной манипуляцией. Но тогда зачем? И главное — зачем Уиллу, всегда такому тихому и правдивому, втягиваться в эту галлюцинацию? В его глазах стояла не ложь, а травма. Глубокая, старая, отполированная до блеска молчанием.       Внезапно мою кожу пробрал новый приступ дрожи. Мне стало жутко. Не от темноты за гаражом, где клубился туман, а от тишины, что воцарилась внутри. От осознания, что если на секунду допустить правдивость их безумной саги, то весь знакомый Хоукинс — уличные фонари, скрип качелей, даже звезды над головой — превращается в тонкую, хрупкую пленку. В декорацию, натянутую над бездной, где обитают твари без лица. И мои кошмары...Я резко стряхнул пепел, чувствуя, как по спине пробежал мурашки. Эта мысль была страшнее любого конкретного чудовища. — Я знал, что найду тебя здесь.       Голос прозвучал так тихо, что я невольно вздрогнул. Уилл стоял, засунув руки в карманы ветровки, казался призраком, материализовавшимся из самого мрака. — И что, пришел за порцией здравого смысла? Да и что-то слишком хорошо ты меня знаешь, — отрезал я, и мой голос прозвучал резче, чем планировал. Защитная реакция. — Или чтобы вручить мне святую воду и распятие? Может, у вас и для этого есть протокол?       Уилл не смутился. Он сделал шаг вперед, и свет из окна кухни упал на его лицо, — Я пришел, потому что ты мой друг. И потому что мне надоело видеть этот взгляд, — его голос, обычно мягкий, теперь был плоским и усталым. — Надоело видеть этот взгляд. «Бедный Байерс, с его фантазиями. До сих пор не может оправиться». — Я так не думаю, — буркнул я, но в моих словах не было убедительности. — Думаешь. Все думают. — Уилл внезапно вспыхнул, и в его глазах мелькнуло редкое, острое раздражение. — Ты сидишь тут, куришь и размышляешь, как мы все сошли с ума. Удобно, да? Списать все на сумасшествие. А я… я помню. Я помню, каково это, когда внутри тебя что-то живет. Когда холод пробирает до костей в самый жаркий день. Когда ты чувствуешь чужой страх, как свой собственный. Ты повёл себя как мудак.       Он говорил тихо, но каждая фраза падала, как камень. Я молчал, сигарета догорала у меня в пальцах. Агрессия уходила, сменяясь странным, леденящим любопытством и виной за свое резкое поведение. Уилл был добр ко мне, первым заговорил. А я? Просто повёл себя как идиот. Мне бы стоило извиниться перед ним за свою резкость, но эти несчастные слова словно застряли где-то в горле. — Почему ты веришь им, Уилл? — наконец спросил он, и уже без вызова. — Конкретно. Не потому, что они твои друзья. А лично ты.       Парень замер. Потом медленно, почти нехотя, приподнял край ветровки и футболки. На бледной, нежной коже живота, чуть ниже ребер, зиял некрасивый, звездообразный шрам. Старый, заживший, но уродливый — не хирургический, а рваный, словно от когтя или… жала. — Его оставил демогоргон. В тот день, когда он утащить меня на Изнанку. Когда все думали, что я мертв, — Уилл говорил монотонно, глядя куда-то мимо Алекса. — Врачи сказали, что это «необъяснимая травма, возможно, от дикого животного». А Майк и Джойс… они знали. Этот шрам — не воспоминание, Алекс.       Я неотрывно смотрел на шрам. Рациональный ум лихорадочно искал объяснения: несчастный случай, нападение бродячей собаки, все что угодно. Я бросил окурок, раздавил его подошвой, прислушиваясь к тихому шипению на влажной земле. — Ладно, — выдохнул я, и это слово повисло в воздухе, тяжелое и значимое. Не «я верю», а просто — «ладно». Признание, что поле битвы изменилось. — И что теперь?       Уилл натянул одежду, снова съежившись. Раздражение угасло, сменившись привычной уязвимостью. — Я просто хочу...Ладно, проехали.       Мы стояли молча, разделенные всего парой шагов, но эти шаги были пропастью между двумя реальностями. Я вновь потянулся за пачкой, машинально предложил Уиллу. Тот отрицательно мотнул головой. — Не курю. Мама бы учуяла, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучал слабый отзвук чего-то, похожего на юмор.       Уголок моих губ дрогнул. Не улыбка, а тень ее, кривая и своевольная. Я снова закурил, на этот раз медленно, наблюдая, как дым смешивается с туманом, превращаясь в нечто призрачное и бесформенное. — О, так ты хороший мальчик, Уилл? — голос мой звучал низко, с легкой, нарочитой издевкой, которая была направлена больше на меня самого. На ту версию меня, что обычно молчал и наблюдал. Сегодня же что-то щелкнуло. Может, от того же сдвига реальности. — Учту. Не предлагать хорошему мальчику портить легкие и нервировать маму.       Байерс отвел взгляд, но я успел заметить, как его щеки, бледные от света луны и окна, окрасились едва различимым румянцем. Он сделал вид, что поправляет рукав ветровки. — Ну, кто-то же должен быть хорошим в этой компании, — парировал он, и в его тоне сквозила натянутая, чуть надломленная невинность. Слишком уж прямолинейно. Как будто он играл роль самого себя из прошлого. — А то между демогоргонами и побегами от правительства совсем забываешь про приличия.       Меня это задело. Зацепило. Была в этой его наигранной чистоте какая-то дерзкая провокация. Я сделал еще одну затяжку, выпуская дым колечком в холодный воздух. Следил, как оно плывет в его сторону, медленно расплываясь перед его лицом. Сегодня я был не тихим, как обычно. Уж до боли был взвинчен и хотелось подтрунивать над Уиллом. — А хорошие мальчики, — начал я, глядя куда-то поверх его головы, в темноту, — они что, в нашествие монстров тоже правила не нарушают? Не крадутся ночью в лес, не врут взрослым? Или для этого есть специальный, «спасительный» пунктик в уставе?       Я опустил взгляд на него. Прямо в глаза. Проверка. Глупая, рискованная, на грани. Уилл замер. Его «невинность» на мгновение дала трещину, и сквозь нее проглянуло что-то острое, понимающее. Словно он понял о чем я. Он поймал мой взгляд и не отвел. Это длилось долю секунды, но в ней поместилась целая бездна. — Для этого есть пункт «выживание», — ответил он тихо, и его голос внезапно потерял всякую наигранность. Он стал глубже, взрослее. — Он отменяет все остальные.       Тишина повисла между нами, но теперь она была другой. Не враждебной и не неловкой. Она была густой, звучной, как струна, которую только что задели. Я чувствовал, как бьется сердце — гулко, где-то в горле. Эта его перемена, этот внезапный сброс маски… Это было интереснее любой их истории про Изнанку. — Выживание, — повторил я, словно пробуя слово на вкус. — Звучит одиноко. — Не всегда, — он снова отвел глаза, и маска аккуратно вернулась на место, но уже не так плотно. Он стал копать носком кроссовка землю. — Иногда рядом оказываются люди, которые… которые не спрашивают лишнего. Просто делают, что должны. «Как Майк, да?», — промелькнуло у меня в голове. Но я сказал другое. — Или которые начинают задавать глупые вопросы на холоде.       Он фыркнул. Коротко, почти неслышно. Это было смешно. Мы оба это знали. — Да уж, — произнес Уилл, и в его голосе снова появились нотки усталого тепла. — Некоторые особенно упорные. Он посмотрел на часы — нервный, отработанный жест. — Мне пора. Мама скоро начнет звонить на все телефоны в городе, включая полицейский. — Стратегия отмены монстров? — не удержался я. — Стратегия сохранения моего права выходить из дома, — он уже повернулся, чтобы уйти, но задержался. Обернулся через плечо. Свет из окна выхватывал его профиль, ресницы, оттененные тенью. — И… Алекс? — Да? — Не называй меня так при всех. Майк никогда не даст мне этого забыть.       Я кивнул, поднося сигарету к губам, чтобы скрыть непонятную ухмылку. — Ладушки.       Я снова рассмеялся, и на этот раз это был чистый, лёгкий звук. Догнав Байерса, я пошёл рядом, и расстояние между нами было уже не пропастью, а просто шагом. И этот шаг казался куда более значимым, чем всё, что было сказано о демогоргонах и иных мирах. Потому что это был шаг в неизвестность, которая была здесь, рядом, и пахла не серой и страхом, а осенней листвой, табачным дымом и едва уловимым, тёплым ароматом стирального порошка с его ветровки. — Показалось, что соринка, — я отдернул руку от его волос на виске, перед этим поправив его ветровку. Почему-то мне было неловко. Словно я вложил в этот жест слишком много смысла. — Ну я так и подумал, — хмыкнул он.

***

      Дом втянул меня в себя, как в лёгкие — воздух. Привычно, неизбежно. Гул холодильника — монотонный бас домашней симфонии. Запахи: едкая химическая лимонная свежесть только что вымытого пола и, под ней, тёплый, сладковатый шлейф от пирога с яблоками, который мама, наверное, пекла днём. Обыденный аромат безопасности. Сегодня он казался густым и приторным, как сироп, намеренно нанесённый на края ловушки. Всё это — чистый пол, пирог, тишина холла — выглядело ненастоящим. Бутафорской декорацией, аккуратно расставленной поверх зияющей трещины в фундаменте мира. — Алекс? Это ты? — Голос матери из гостиной прозвучал немного приглушённо, поверх звуков вечернего шоу. — Я, мам, — я снял куртку, и запах ночи — влажной листвы — на миг перебил домашние ароматы. И ещё что-то: едва уловимый, горьковатый шлейф табака, впитавшийся в ткань. Невидимая метка сегодняшнего вечера. Я повесил её тщательно, как бы стирая улики. В проёме двери, залитая мерцающим голубоватым светом телеэкрана, возникла её фигура. Силуэт в растянутом домашней футболке, с чашкой в руке. — Как Уиллеры? Подружился с Байерсом? — Обычный, заботливый вопрос. Он ударил, как тонкое лезвие, в самое незащищённое место. Подружился. Какое жалкое, детское слово для той путаницы из страха, шрамов, леденящего шепота и странного, сковывающего напряжения, которое я сейчас чувствовал в солнечном сплетении. Черт бы все это побрал. — Вроде да, — буркнул я, наклонившись к шнуркам, делая вид, что они требуют моего полного внимания. Смотреть на неё сейчас, на её простое, спокойное лицо, было невозможно. Это было бы предательством — и её неведения, и той новой, чудовищной реальности, в которую меня только что втянули. — Всё как всегда. Играют в свои игры. — Ах, я так рада, что ты постепенно социализируешься, — в голосе мамы прозвучало глубокое, почти физическое облегчение. Я знал эту ноту. Это была музыка закрывающейся темы в голове: «Наконец-то. Наконец мой замкнутый, колючий сын делает шаг к нормальности. Находит друзей. Перестанет быть или вечноязвительным циником, или тем мальчиком, что вздрагивает от громких звуков». Она видела успех там, где для меня начинался непролазный лабиринт. — Да… — Алекс почувствовал, как в горле подкатывает комок тошноты от этой маленькой, бытовой лжи. Социализируешься. По сути, я теперь связан с одним-единственным парнем, да и тот связь скорее как спасшийся пассажир с другим пассажиром с тонущего корабля, а не нормальная дружба. Но в её мире — да, успех. — Я спать, устал.       Я пробормотал что-то невнятное про кипу учебников и поплёлся вверх по лестнице, кожей спины ощущая её взгляд. Взгляд, полный надежды и успокоения. Этот взгляд весил больше, чем любая прямая упрёка.       Моя комната. Моя территория, моя скорлупа. Сегодня стены не обнимали, а лишь холодно констатировали факт присутствия. Книги на полке стояли криво, как плохие актёры на сцене. Постер с любимой группой, некогда бывший манифестом, теперь был просто цветной бумагой. Груда одежды на стуле напоминала брошенную кожу какого-то другого, прежнего Алекса. Я плюхнулся на кровать, не снимая джинсов и свитера, уставившись в потолок. В штукатурке над изголовьем жила старая трещина.       Тишина комнаты стала резонатором для хаоса в голове. Отголоски безумных терминов — Изнанка, демогоргон, Одиннадцать — бились, как мотыльки о стекло, о более яркие, живые образы. Не тварей из теней, а бледного лица в свете кухонного окна. Не звука рвущейся реальности, а тихого, уставшего голоса: «Ну, кто-то же должен быть хорошим».       Я зажмурился, пытаясь выдавить из головы этот голос, эту лёгкую, самоироничную улыбку, что мелькнула тогда в ответ на его шутку. Слова сорвались с губ тихим, сдавленным стоном: — Хах, блять…       Что это было? Искренняя, сбивчивая попытка загладить вину за свою первоначальную грубость? Или что-то другое? И что, чёрт возьми, нашло на него самого? Это лёгкое головокружение, когда я сокращал дистанцию… Этот странный, острый интерес — не к словам, а к реакции. К тому, отпрянет ли Уилл, засмущается, или… позволит. Этот инстинктивный порыв проверить границы, прощупать почву. Я ловил себя на подобных моментах и раньше, но всегда гнал прочь, хоронил под слоем цинизма. Мимолётные, украдкой брошенные взгляды в школьной раздевалке на чьи-то спины, на линию плеч, на движение мышц под кожей — взгляды, которые я тут же отводил, чувствуя жгучий стыд. Шутки одноклассников о девчонках, которые повторял за компанию, но которые никогда не находили в мне внутреннего, животного отклика. Ощущение, что я изучаю чужой язык по учебнику, запоминает грамматику, но никогда не чувствую музыки речи.       Раньше я всё списывал на свою «особенность»: на язвительность, на чрезмерную рефлексию, на оболочку отчуждения, которую выстроил вокруг себя. А если эта оболочка была не причиной, а следствием? Если она защищала не просто «не такого» парня, а парня, который смотрит не туда? Вновь и вновь прокручивался в голове этот вечер. Не страшные истории, а моменты тишины. Как Уилл слушал, не перебивая. Как в его уязвимости была сила, которой у самого меня никогда не было. И этот смешок, этот взгляд из-под опущенных ресниц… От этого сжималось что-то внизу живота, тёплая, смущающая волна пробегала по коже. Это было не просто физическое влечение — хотя и оно, настойчивое и новое, было его частью. Это было узнавание. Как будто в мире, внезапно ставшем чужим и враждебным, я нашёл того, кто говорит на том же тайном языке. И в этом узнавании была такая мощная, магнитная близость, что она за несколько часов смела годы осторожного отчуждения. — Да, бля. Хватит, Алекс, мать твою. Тебе же не четырнадцать, — прошипел себе сквозь зубы, но голос звучал слабо, неубедительно даже в собственных ушах.       Я накрыл лицо ладонями. Кожа под пальцами была горячей. Под веками стояли живые картины: не щупальца и монстры, а уголок рта, дрогнувший в улыбке, взгляд, встретивший его вызов без страха, узловатые суставы пальцев, теребивших край ветровки. Мое собственное дыхание участилось. В тишине комнаты оно звучало неприлично громко. Я чувствовал странную слабость в коленях, даже лёжа, и знакомое, но теперь пугающе направленное тепло, разливающееся по телу. Это было смущение, да, оглушительное и всепоглощающее. Но и азарт. И страх. И...       Я всегда был закрытым. Каждое чувство проходило через фильтр анализа, скепсиса, иронии. А тут стена дала трещину, и из-за неё хлынуло что-то сырое, первобытное, неотфильтрованное. И этим «чем-то» был Уилл Байерс. Тихий, странный, побывавший в аду Уилл Байерс. И эта мысль была одновременно самой страшной и самой пьянящей из всех, что посещали меня сегодня. В конце концов я все же провалился в очередной свой ночной кошмар.

***

      Дом Байерсов носил свой прошлый кошмар, как старый солдат — шрамы под новым камуфляжем. Свежая краска на стенах, новый ковер в гостиной — всё это лишь тонкий слой нормальности, наброшенный на память о демогоргонах, выстрелах и том всепоглощающем холоде Изнанки. Именно туда, в прошлое, пытались утянуть Уилла его мысли, когда он шагнул в ванную, щелкнул замком и прислонился лбом к прохладной двери. «Всего лишь процедура. Душ, ужин, сон. Всё будет нормально».       Голос Джойс, пробившийся сквозь дверь, был тёплым, но с той особой, хрустальной осторожностью, которая появилась после тех семи дней. Семи дней, которых официально не существовало, но которые навсегда разделили жизнь на «до» и «после» Изнанки. — Уилл? Ты во время. Я как раз приготовила твою любимую пасту.       «Она боится, — промелькнуло у него в голове. — Боится, что я растворюсь в воздухе, если на секунду выйду из поля её зрения», что тот кошмар вновь попторится. Раздражение, знакомое и едкое, подкатило к горлу, но он тут же проглотил его, залив глотком вины. Она прошла через ад. Из-за него. Её реакция и поведение абсолютно понятно. — Ага, супер! Ты лучшая, — его собственный голос прозвучал неестественно бодро — Только я сначала в душ.       Вода включилась с шепотом, превратившимся в грохот миллиона иголок о пластик поддона. Уилл медленно стянул футболку. В зеркале, затянутом паром, мелькало подтянутое отражение — юноша, который слишком много видел. Его пальцы автоматически расстегнули пряжку ремня, но мысли уже сбежали прочь, туда, в школу, в тот неловкий, колкий момент у шкафчиков.       Майк. Его Майк. Не его. Сначала — мягкие волосы Дино, а потом — рука Майка, осторожная, утешительная, на её плече после резкой перепалки с Алексом. И та фраза. Та невинная, страшная в своей простоте фраза, которую он однажды сказал в сердцах: «Я не виноват, что тебе не нравятся девушки». Она врезалась в висок тихим, но ясным набатом каждый раз, словно заевшая пленка. Боль была тупой и глубокой, как ушиб на душе. Он ведь понимал, что Майк не со зла. Майк никогда со зла. Потом, словно спохватившись, тот добавил: «Мы друзья. Друзья».       Как будто я этого не знаю, — горько подумал Уилл, погружая руку под струю. Вода обожгла. — Тц, слишком горячо!       Он дёрнулся, сместил рычаг в сторону синего. Ледяные струи смешались с кипятком, создавая приемлемую, почти прохладную температуру. Ту, что не обжигала кожу, но и не согревала изнутри. Он шагнул под душ, и вода, как холодный доспех, облепила его с головы до пят.       «Мы друзья». Это был не просто факт. Это была стена, выстроенная за годы, кирпичик за кирпичиком: совместные походы на холм за домом, ночёвки в палатке на заднем дворе, миллиард часов за Dungeons & Dragons. Он любил Майка не внезапно, а исподволь, как привыкаешь к солнечному свету. Пока однажды не осознал, что живёт в его гравитации, и всё остальное — лишь холодный космос. И Майк, своим «друзья», просто констатировал закон вселенной: солнце не может принадлежать одной планете. Это физически невозможно. И от этой невозможности сжималось всё внутри. Никто не виноват. Особенно не виноват Майк. Виновато лишь это тягостное, невыносимое чувство, которое Уилл носил в себе, как украденную драгоценность, которую нельзя никому показать.       И тут, сквозь водяную пелену и привычную боль, в сознании вспыхнул, как зарница, другой образ. Алекс. Тихий, замкнутый парень, с его колючим взглядом из-под чёлки пепельных волос. Ему так идёт этот цвет. Сегодня этот человек был другим — острым, дерзким, с сарказмом, который резал, но почему-то не ранил. Он словесно набросился на Майка, защищая… что? Или кого? А потом обернулся к Уиллу. Его голос потерял стальные зазубрины, стал ниже, почти интимным в общем гаме коридора.       «Так ты хороший мальчик, Уилл? Учту».       Уилл аж кашлянул, сглотнув попавшую в рот воду, и от смущения присел, словно мог спрятаться от собственных мыслей под этими струями. Что это было? Вызов? Насмешка? И почему у него от этих слов по спине пробежали не мурашки стыда, а странное, щекочущее тепло?       Новый друг был переменной в уравнении, которое Уилл годами пытался решить. Неизвестной «Икс», которая вела себя непредсказуемо. С Майком всё было ясно, как болезненная, заученная наизусть формула. С Алексом — всё было хаосом, вспышкой, после которой в глазах оставались цветные пятна.       Байерс схватил мочалку, выдавил на неё гель с резким запахом лесной ягоды, который Джойс покупала, считая, что это лучший аромат, и принялся втирать его в кожу с почти ожесточённой силой, как будто мог стереть вместе с пеной и это смутное волнение, и старую привязанность. Под рёбрами щемило. Предательски щемило уже не только по Майку.       «А что, если… — зашептал в нём вдруг нахальный, неизвестный доселе голос. — Что, если бы я ответил ему по-другому?» Мысли понеслись вихрем, смешиваясь с шумом воды. Просто улыбнуться — не своей привычной, покорной улыбкой, а какой-то другой, чуть сбоку — и сказать: «Это тебе решать». И отвернуться, оставив его гадать.       «Что за чушь!» — мысленно выругался он, вытираясь жёстким полотенцем. Полотенце пахло чистотой и домом. А в голове как на повторе был аромат озона после грозы и чего-то нового, тревожного и манящего.       Он вышел из ванной, завернувшись в этот знакомый запах безопасности. Из кухни доносился запах пасты и голос матери, напевавшей что-то под нос. Там был мир, который он понимал. Мир, который он должен был защищать. Но в груди, под рёбрами, где ещё секунду назад щемило от безнадёжности, теперь зарождался странный, едва уловимый импульс. Как слабый радиосигнал из неизвестного источника.       Пижама из мягкой фланели — еще одна часть ритуала, броня против воспоминаний. Паста на тарелке дымилась ароматом чеснока, базилика и домашнего томатного соуса — запах абсолютной, нерушимой нормальности. Мама поистине была волшебницей, способной материализовать уют в одной тарелке. — Спасибо, мам, — пробормотал я, и на этот раз улыбка вышла чуть более искренней. — Потрясающе.       Она кивнула, приложив палец к губам, и жестом показала на телефонную трубку, зажатую между плечом и щекой. Голос ее был легким, светским, но я уловил знакомую нотку — ту самую, что появлялась, когда речь заходила о «происшествиях». — ...да, конечно, Кэрол! Уилл сказал, что он сегодня прекрасно выглядел, совсем влился в коллектив. Твой Алекс такой... интересный молодой человек. Да-да, обязательно как-нибудь...       Алекс. Снова это имя, будто эхо. Мама говорила с его матерью. Раньше такие звонки были редкостью, но с тех пор, как семья переехала в Хоукинс, телефонные провода между их домами, казалось, накалились от частого использования. Что они обсуждали? Его «успехи в социализации»? Или делились тревогами матерей, которые чуют опасность за версту, даже если не могут ее назвать?       Шатен наклонился над тарелкой, пытаясь заглушить половину разговора вкусом еды, а другую — обрывками мыслей о сегодняшнем дне. Дастин, как всегда, ухватился за деталь с почти научной дотошностью: «У него руки, как у мертвеца. Буквально. Я случайно задел, когда попытался остановить его». Холодные руки.       Эта фраза застряла в горле вместе с пастой. Не просто холодные, а... непривычно, противоестественно холодные. В его памяти всплыло ощущение, от которого до сих пор холодело внутри: ледяная пустота, заполнявшая каждую клетку, когда Истязатель Разума держал Уилла на привязи. Его собственное тело, отчуждённое, живое, но лишённое тепла. Он тогда ненавидел даже дуновение тёплого ветра — оно обжигало, приеосило боль.       И теперь, за ужином, эта мысль, дикая и пугающая, проскользнула в сознание, как тень из-под закрытой двери. «А что, если…» Нет. Это просто совпадение. Парень новый, стеснительный, у всех бывает плохое кровообращение. Но семя сомнения было посеяно. Оно упало на благодатную почву — на опыт человека, который знал, что самые странные вещи в маленьком городке никогда не бывают просто совпадениями.       Джойс, повесив трубку, обернулась к нему с мягкой улыбкой. «Алекс, кажется, неплохой парень. Сложный, но… хороший». Уилл лишь кивнул, запивая пасту водой. «Сложный» — это было самое мягкое из возможных определений. Позже, лёжа в постели, он мысленно вернулся к разговору с группой после инцидента в подвале Майеа. Лукас, стратег, сложил руки на груди: «С ним взаимодействуешь только ты, Байерс. Он на тебя как-то… реагирует». Дастин поддержал, с азартом блестя глазами: «Да! Это идеальный шанс для миссии! Операция «Ледяной контакт». Ты должен выяснить, что с ним не так. Мы думает, что холодные руки — это лишь верхушка айсберга!»       Им всем, каждому в той комнате, было знакомо это чувство — щемящее предчувствие надвигающейся бури. Оно витало в воздухе Хоукинса снова, густое и неспокойное. И Алекс, этот странный, колючий, необъяснимо притягательный парень с ледяными руками, оказался в самом эпицентре их внимания на равно с Криси.       Уилл повернулся на бок, глядя в темноту за окном. Чувство к Майку всё ещё жило в нём — глухая, привычная боль, как старый перелом, ноющий к непогоде. Но теперь к нему добавилось что-то новое — острый, неотложный интерес, замешанный на тревоге и ответственности. Ребята доверили ему миссию. Важную. Страшную.       И почему-то, в этой тишине, он снова почувствовал на своей коже призрачное прикосновение того самого холода и услышал в памяти низкий, насмешливый голос: «Так ты хороший мальчик, Уилл?»