покажи мне звёзды.

— Мы живем в свинарнике, Уилл, — внезапно заявил Майк, выходя из своей комнаты. Уилл поднял голову от учебника. Его глаза под очками казались уставшими — он не спал полторы суток, готовясь к промежуточному тесту по топографической анатомии. — Ты предлагаешь убраться? Прямо сейчас? — слабым голосом уточнил он. — Именно. Вставай, медик. Дезинфекция сама себя не проведет. То, что началось как невинное желание «разобрать завалы», через час превратилось в полнейший хаос. Майк, комок подавленной энергии, не мог просто протирать пыль. Ему нужно было движение, громкость, вызов. Он вытащил из угла свою старую гитару, которую не трогал пару недель, и врубил колонки на полную мощность. Queen. «Bohemian Rhapsody». — Майк, это слишком громко для одиннадцати утра! — крикнул Уилл, но его голос утонул в мощном вступлении. Майк, вместо ответа, сотворил нечто невообразимое — он прыгнул на диван, используя швабру как микрофонную стойку, и начал пародировать Фредди Меркьюри с таким неистовством, что Уилл не выдержал. Напряжение последних недель, стресс от учебы и невысказанные чувства вдруг вырвались наружу в приступе истерического смеха. Уилл схватил вторую швабру и, забыв о статусе серьезного студента и своей недавней усталости, запрыгнул на кофейный столик. — I see a little silhouetto of a man! — проорал он, размахивая шваброй. Майк замер на секунду, пораженный видом обычно тихого Уилла, а потом его лицо осветила широкая, по-настоящему счастливая улыбка. Он схватил гитару и начал нещадно брынькать по струнам, подбирая ритм на ходу. Они бесились как дети, совершенно забыв, что живут не в студенческой общаге, а в престижном доме на Верхнем Вест-Сайде, где тишина ценилась едва ли не выше, чем вид из окна (понятное дело не их дома). Громкость колонок в сочетании с живой гитарой Майка и воплями Уилла, пытающегося попасть в ноты Фредди Меркьюри, буквально прошивала дорогую шумоизоляцию насквозь. Лучик, к удивлению, была единственной, кого этот хаос не трогал. Маленькая рыжая девочка беззаботно спала на спинке дивана, свернувшись в пушистый клубок. Казалось, даже если бы прямо в гостиной приземлился вертолет, она бы только лениво повела ухом. Но всё изменилось в секунду. Резкий, металлический стук в дверь разрезал музыку, как скальпель — плотную ткань. Уилл замер. Ритм сердца всё еще отбивал сумасшедшую чечетку в ушах, щеки горели от азарта и стыда. Майк застыл с занесенной над струнами рукой, его пальцы всё еще крепко сжимали гриф гитары. Музыка оборвалась на самой высокой и фальшивой ноте. — Ой-ой... — едва слышно прошептал Уилл, чувствуя, как внутри всё похолодело. Когда они оба синхронно двинулись к прихожей, Лучик, будто почувствовав резкую смену атмосферы с «веселья» на «тревогу», мгновенно проснулась. Она спрыгнула с дивана и, в пару прыжков нагнав хозяина, ловко вскарабкалась по его джинсам вверх. Майк рефлекторно подхватил её, прижимая к груди свободной от гитары рукой. Уилл открыл дверь. На пороге стоял мистер Грэм — их сосед сверху, живое воплощение «старого богатства» Нью-Йорка. Его лицо было бледным от ярости, а шелковый халат стоил, вероятно, как годовое обучение Уилла в медицинском. — Извините, пожалуйста, — Уилл моментально включил свой самый вежливый, «больничный» голос, который он практиковал для общения с трудными пациентами. — Мы... мы не рассчитали громкость. Мой друг... понимаете, он немного не в своем уме сегодня. Переутомился на работе, нервный срыв. Я просто пытался его немного отвлечь, успокоить. Майк, стоявший за спиной с гитарой в одной руке и притихшим котенком в другой, возмущенно выдохнул. Его «защитная реакция» сработала быстрее, чем здравый смысл. Он сделал шаг вперед, становясь плечом к плечу с Уиллом. Лучик в его руках сердито мяукнула, глядя на соседа. — Это кто из нас еще не в себе? — бросил Майк, переводя колючий взгляд с опешившего соседа на Уилла. — Да это ты орал на весь дом «Bohemian Rhapsody» и брынчал на моей гитаре так, будто вызывал дьявола! Я вообще-то думал, что у тебя припадок от недосыпа, и просто подыгрывал, чтобы ты не расшибся. Уилл округлил глаза, чувствуя, как внутри закипает смешливая ярость. — Я вообще-то убирался! — в тон ему ответил он, стараясь не смотреть на соседа, который уже начал медленно багроветь. — Ритмичные движения ускоряют процесс дезинфекции поверхностей, Майк. Это научный подход! — Ага, — Майк сощурился, и хотя его голос звучал резко, он неосознанно погладил Лучика по голове, успокаивая. — Только «процесс дезинфекции» обычно не включает в себя попытки исполнить оперную партию, стоя на кофейном столике со шваброй наперевес. Ты чуть люстру не снес своим «научным подходом». Мистер Грэм посмотрел на взъерошенного студента-хирурга, на хмурого парня с гитарой и маленьким рыжим котенком, который смотрел на него так же враждебно, как и его хозяин. — Молодые люди, — голос соседа дрожал от сдерживаемого гнева. — Мне абсолютно плевать, кто из вас сошел с ума первым. В моем возрасте люди хотят тишины в субботу, а не слушать ваши семейные разборки под Queen. Ваша «дезинфекция» слышна даже сквозь усиленную изоляцию пола. Если через пять минут я услышу хоть один звук — я вызову администрацию дома. И не думаю, что наличие котенка спасет вас от выселения. Когда дверь закрылась, в прихожей повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов и приглушенным мурчанием Лучика на руках у Майка. Уилл и Майк всё еще стояли рядом. — Соло на швабре? Серьезно? — Майк первым нарушил молчание, уголок его губ дрогнул. — Ты сам мне подпевал, — Уилл прислонился к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. На этот раз не от танцев, а от близости Майка. — И, кажется, ты обещал «не бросать меня в беде» перед соседями. Майк отвел взгляд. Его лицо снова стало серьезным, в глазах промелькнула тень той самой ночной тревоги. Он чувствовал запах моющего средства и чего-то еще — тепла, исходящего от Уилла. Это тепло пугало его сильнее, чем угрозы мистера Грэма. — У тебя пыль на щеке, — буркнул Майк. Он протянул руку. Его движения всегда были резкими, но сейчас он коснулся кожи Уилла удивительно осторожно и нежно. Большой палец мягко стер пятнышко грязи, пока его взгляд задержался на губах Уилла. Дыхание Байерса перехватило. Этот жест — такой будничный и такой интимный — на мгновение стер все «стенки», которые Майк строил три месяца. — Майк... — тихо позвал Уилл. Майк тут же отдернул руку, словно обжегся. Лицо его снова стало непроницаемым. — Продолжим убираться? — быстро спросил он, отступая на шаг. — Только в тишине. А то твой «не в себе» друг снова начнет брынчать, а мне потом за него краснеть перед богачами. Он развернулся и ушел вглубь квартиры, хватая тряпку. Уилл смотрел ему в спину. Он знал, что через пару часов Майк снова уйдет по холодному Нью-Йорку неизвестно куда, чтобы убежать от этого короткого касания. Уилл вздохнул и вернулся к швабре. «Ничего», — подумал Уилл, глядя на серое небо за окном. — «Я умею ждать. В хирургии главное — терпение и верный момент». На улице завыл ветер, предвещая скорые холода, но в квартире, среди разбросанных вещей и запаха лимонного воска, между ними всё еще вибрировала та самая нота, которую они не успели допеть. Нота, которая рано или поздно заставит их обоих перестать прятаться. Когда входная дверь захлопнулась за Майком, в квартире воцарилась странная, почти звенящая тишина. Эхо их недавнего смеха и криков мистера Грэма всё еще казалось осязаемым, как пыль, осевшая после бури. Уилл медленно опустился на стул в своей комнате и улёгся на стол. Сил не было даже на то, чтобы дойти до кухни за водой. Полтора суток без сна ради зачета по анатомии давали о себе знать — перед глазами плыли цветные пятна. Тишину нарушил тихий шорох. В дверном проеме, осторожно перебирая лапками, выбралась Лучик. — Пришла подбодрить меня? — негромко спросил Уилл, протягивая руку. Котенок, смешно задрав хвост, запрыгнула на стол и уткнулся мокрым носом в ладонь Уилла. Он начал медленно гладить её по шелковистой рыжей спинке. Лучик тут же включила свой «моторчик», громко и ритмично замурчав. — Ну и ну, — прошептал Уилл, глядя в её глазки. — Выбрала ты себе хозяина, Лучик. Он ведь только притворяется, что ты ему в тягость. Ворчит про корм, про шерсть на диване… а сам вчера полчаса искал ту самую игрушку с перьями, потому что ты по ней «скучала». Уилл грустно усмехнулся. В этом был весь Майк. Он был защитником по натуре, но до смерти боялся, что кто-то увидит его настоящим — мягким, заботливым, умеющим сострадать. — Он и со мной так же, — признался Уилл кошке, чье мурчание действовало лучше любого успокоительного. — Делает вид, что я просто сосед, который мешает ему жить. А потом стирает пыль с моей щеки так, будто я сделан из тончайшего фарфора. Уилл вздохнул, стараясь прогнать нахлынувшее чувство щемящей нежности, и потянулся к телефону, лежащему на краю его кровати. Уилл достал телефон. На экране светилось пропущенное от мамы. Он не думая набрал номер, прижимая трубку к уху и продолжая гладить кошку. —Привет, мам, — его голос сразу стал тише и мягче. — Уилл, милый! Ты же не сидишь сейчас над учебниками? Суббота же! — голос Джойс в трубке был пронизан той самой материнской тревогой, которая всегда согревала Уилла. — Сижу, мам. В понедельник промежуточный тест, один из самых важных в этом семестре. Я вчера прогнал пробный вариант — восемь из девяти. Вроде неплохо, но я всё равно нервничаю из-за того одного балла. — Восемь из девяти на пробном — это же почти победа! — Джойс явно гордилась. — Но обещай мне, что завтра, в воскресенье, ты дашь голове отдохнуть. Мозгу нужно время, чтобы все эти твои кости и мышцы «улеглись». Они проговорили минут десять. О новом свитере, о новой работе Джойс, о ледяном ветре, который обещают в Нью-Йорке. И каждый раз, когда Джойс невзначай спрашивала: «Ну, как там Майк? Всё еще ворчит?», у Уилла перехватывало дыхание. Внутри него давно не было борьбы с самим собой. Он полностью принял то, что он гей — Джойс знала об этом, и её поддержка сделала этот путь легким. Уилл не боялся косых взглядов прохожих или осуждения общества; он был слишком самодостаточен для этого. Единственный человек, чьего «осуждения» или, точнее, отторжения он боялся до дрожи — это Майк. Он хотел сказать. Боже, как он хотел произнести это вслух: «Мам, кажется, я пропал. Я люблю его так сильно, что мне больно дышать в одной комнате с ним, когда он молчит». Но он молчал. Не из стыда перед мамой, а ради сохранения того хрупкого мира, который они построили. Он боялся сделать это «окончательно реальным». Пока это тайна — он может с ней жить. Но если это станет правдой для других, ему придется что-то делать. А он смертельно боялся, что Майк, столкнувшись с реальностью чувств Уилла, просто испугается и уйдет. При этом Уилл был уверен процентов на пятьдесят, что Майк тоже что-то чувствует — эта его странная ревность к однокурсникам, его потребность постоянно быть в поле зрения Уилла... Но риск потерять его был слишком велик. — Майк в порядке, мам. Сейчас, кажется, пытается разобраться с гитарой в своей комнате. Уилл невольно вспомнил их знакомство в конце сентября. **** Конец сентября (три месяца назад) Джойс тогда буквально засыпала Уилла сообщениями: «Я должна знать героя в лицо!», «Я должна понимать, с кем живет мой сын!». Уилл долго сопротивлялся идее видеозвонка. Он сам не понимал, почему. Наверное, подсознательно он думал, что Майку это не нужно. Майк и так жил с ним, делил быт, зачем ему еще и видеозвонки с чужой мамой? Ему казалось, Майк сочтет это вторжением в личное пространство. К тому же, Уилл видел, как обстоят дела в семье Майка. За всё время их пребывания в Нью-Йорке телефон Майка почти всегда молчал. Его мать, Карен, позвонила всего один раз. Не надо быть экстрасенсом, чтобы понять, что звонила именно его мама. Уилл случайно оказался рядом и слышал обрывки того разговора — сухой, натянутый голос, вопрос о том, «пришли ли деньги на счет», и тяжелое, вязкое молчание в трубке после. Казалось, Карен отчаянно хотела сказать что-то еще, прорваться сквозь стену, но что-то серьезное и болезненное, произошедшее в их прошлом, стояло между ними непреодолимой преградой. После того звонка Майк полчаса сидел, уставившись в стену, и Уилл не решился подойти. Поэтому, когда в один из вечеров Уилл нерешительно заикнулся: — Слушай, Майк... Тут мама... она очень хочет познакомиться с тобой по видео. Если ты не хочешь, я пойму, я скажу, что ты занят... Майк вдруг замер. Он медленно поднял глаза, и в них промелькнуло что-то, что Уилл никак не ожидал увидеть — надежда. — Твоя мама? Сама Джойс Байерс хочет на меня посмотреть? — Майк хмыкнул, пытаясь скрыть за иронией внезапный интерес. — Что, проверяет, не серийный ли я убийца? Или хочет убедиться, что я не заставляю тебя спать на коврике у двери? Давай свою камеру, Байерс. Надо же показать ей, что ты живешь с кем-то... приличным. Когда на экране появилось лицо Джойс, Майк буквально прилип к монитору. — Здравствуйте, Джойс! Я Майк! — он выдал свою самую «обаятельную» улыбку, но Уилл видел, как тот вцепился пальцами в край стола. Его глаза светились таким искренним восторгом, будто ему вручали важную награду. — О, Майк! Наконец-то! — Джойс рассмеялась. — Уилл столько о тебе рассказывал, что я уже почти выучила твой список покупок. — Я главный по контролю за тем, чтобы ваш сын не забывал, что наступила осень и пора носить куртку! — отрапортовал Майк. — И я единственный в этой квартире, кто помнит, где лежат чистые полотенца. Так что Уилл под надежным присмотром, можете не вызывать службу спасения. В какой-то момент Майк, пытаясь показать Джойс их вид из окна, так увлекся, что запутался в проводе наушников. Пытаясь выпутаться, он случайно смахнул со стола кактус, который Уилл купил неделю назад. — Ой! — Майк бросился ловить кактус голыми руками. — Ай! Черт... то есть, простите, Джойс! Он кусается! Майк сидел перед камерой, дуя на исколотые ладони, но при этом широко и счастливо улыбался. Уиллу тогда показалось, что Майк впитывает тепло Джойс через экран, как губка. Он проболтал с ней почти сорок минут, рассказывая о Нью-Йорке так, будто они с Уиллом — одна семья. Уилл тогда впервые осознал: Майку этого не просто «не жалко», ему это необходимо. Потому что никто другой никогда не спрашивал его надел ли он куртку и не колет ли ему ладони кактус, который он так отчаянно пытался спасти. *** — Ладно, мам, пойду дальше учить. Тест сам себя не сдаст. — Хорошо, сынок. Удачи в понедельник. Я в тебя верю. И передавай привет Майку — скажи, я всё еще помню историю с тем кактусом! Уилл тихо рассмеялся. — Передам. Люблю тебя, мам. — И я тебя. Береги сердце, Уилл. Уилл нажал на отбой. «Береги сердце». Он посмотрел на закрытую дверь комнаты Майка. Майк, который был так одинок в своей собственной семье и так надломлен этим таинственным прошлым, нашел приют здесь, рядом с Уиллом. И Уилл готов был ждать сколько угодно, лишь бы не разрушить это ощущение дома для них обоих. Уилл почувствовал себя еще более вымотанным. В итоге собравшись с мыслями Уилл направился на кухню. Сев на такой удобный диван напротив небольшого столика заваленный атласами Неттера и конспектами, мотивация учится значительно уменьшилась. Лучик перебралась следом, устроившись на углу стола, прямо на открытой странице со строением нервной системы. — Подвинься, мелочь, мне нужно выучить лицевую артерию. — пробормотал он, но кошка лишь лениво прикрыла глаза. Уилл уткнулся в текст. Латынь расплывалась перед глазами, термины путались, а мысли неизбежно возвращались к Майку. Где он сейчас? Бродит по Центральному парку, пряча подбородок в воротник куртки? Или же он уходит учиться, или работать в тайне... Уилл был уверен, что знает теперь его полностью, но похоже, что это не так. Пытается ли он так же отчаянно забыть тот момент в комнате, как Уилл пытается его запомнить? Три месяца. Девяносто дней борьбы с самим собой. «Он просто слишком хороший друг. Или ему просто нравится чувствовать себя нужным…Или он боится своих чувств..»—думал Уилл, подкладывая руку под голову Голова становилась свинцовой. Свет настольной лампы резал веки. Уилл закрыл глаза «буквально на секунду», чувствуя, как холодный декабрьский воздух из приоткрытой форточки касается его лица. Он заснул мгновенно, прямо поверх атласа, погрязший в своих бесконечных раздумьях, страхах и этой тихой, невысказанной любви, которая грела его лучше любого отопления. Лучик, почувствовав, что движение прекратилось, перебралась поближе и свернулась клубком прямо у его локтя. Через сорок минут в замке повернулся ключ. Майк вернулся, принеся с собой запах мороза и уличной сырости. Он был весь продрогший, с покрасневшими от холода ушами. Он замер на пороге кухни. Свет лампы выхватывал из темноты спящего Уилла. Очки чуть съехали, одна рука безвольно свисала со стола. Майк медленно, почти на цыпочках, подошел ближе. Он долго смотрел на Уилла — на его бледное лицо, на тени под глазами от вечной учебы. В груди Майка снова заворочалось то самое чувство, которое он так яростно называл «просто заботой», но которое с каждым днем становилось всё больше похоже на преданность. «Черт бы тебя побрал, Уилл», — подумал Майк. — «Опять довел себя». Он осторожно, чтобы не разбудить, снял с Уилла очки и положил их на край стола. Затем снял со своей кровати тяжелый шерстяной плед и бережно набросил его на плечи друга, заправив края. Майк стоял рядом еще минуту, слушая ровное дыхание Уилла. В другой такой ситуации он бы стал отрицать, что любуется им, или хочет сделать что-то несвойственное друзьям. Но сейчас, в этой полутемной комнате, он позволил себе просто смотреть. — Спи, — едва слышно выдохнул Майк, поглаживая Уилла по щеке, прежде чем уйти в свою комнату, оставив Уилла под защитой своего пледа и маленькой рыжей кошки.