покажи мне звёзды.

Уилл остановился перед дверью, на которой тускло поблескивали латунные цифры «177». На улице было уже темно, но из-за освещения высоток так совершенно не казалось. Байерс выключил музыку и невольно сжал в кармане связку ключей, кончиками пальцев, поглаживая дубликат. Этот ключ появился у него пару дней назад после совершенно идиотского случая. Уилл тогда умудрился захлопнуть дверь, выходя за почтой, которую просил забрать Майк, в одних домашних штанах, которые держались у него на добром слове, и растянутой футболке, оставив телефон и свои вещи внутри. Уилера не было дома — он снова ушел на свою «таинственную прогулку». Уиллу не пришло в голову ничего лучше, кроме как попытаться залезть в квартиру через пожарную лестницу на второй этаж и узкое окно в ванной, которое они вечно забывали закрыть на щеколду. В итоге, когда Майк вернулся домой, он застал эпичную картину: Уилл, застрявший плечами в оконной раме, отчаянно дрыгал ногами в воздухе со стороны улицы, а снизу на него в упор смотрела старушка из соседнего дома, угрожая вызвать «все службы спасения мира, потому что этот наркоман лезет грабить приличных людей». Но самое худшее было внутри. Лучик — восприняла появление головы Уилла в окне как личное оскорбление. Она уселась на край раковины и, вместо того чтобы звать на помощь, требовательно и громко мяукала Уиллу прямо в лицо, периодически пытаясь тронуть его нос лапой, словно проверяя, жив ли этот странный объект. Майк тогда так побледнел, застав эту сцену под сопровождение кошачьих воплей и криков соседки миссис Хиггинс, что Уилл испугался — не упасть бы самому от хохота. Вытащив Байерса за пояс штанов обратно в квартиру под победное «мяу» Лучик, Майк молча, с лицом оскорбленного достоинства, на следующий же день швырнул ему на стол новенький ключ со словами: — Держи, горе-грабитель. Если ты еще раз решишь косплеить человека-паука и дразнить мою кошку, нас выселят раньше, чем ты успеешь сказать «прости». — Но это же твоя квартира, — резонно заметил тогда Уилл, на что Майк лишь закатил глаза, пробормотав что-то про «совместную аренду и общую репутацию». Вспоминая это у Уилла непроизвольно всплыла улыбка на лице. Хоть и не хотелось признавать, но Майк уже успел стать неотъемлемой частью его жизни. Теперь он не мог представить себя без его глупых шуток, его заспанного лица по утрам, без того, как тот играл новую мелодию на гитаре, или то как он просто сидит и солнечные лучи падают на его кудри, пока он с улыбкой смотрит на Уилла. За этот месяц цифры «177» успели стать для него чем-то вроде личного кода безопасности. Но сегодня за дверью было подозрительно тихо. Обычно в это время из гостиной доносились взрывы из очередного боевика, крики спортивных комментаторов, игра на гитаре, музыка в конце концов! Или хотя бы бессмысленное щелканье каналов. Майк не любил тишину — он всегда заполнял её шумом, словно боялся остаться наедине со своими мыслями. Он не говорил об этом напрямую, но это было трудно не заметить. Уилл повернул тот самый «спасительный» ключ, и замок щелкнул с оглушительным в этой тишине звуком. Внутри квартира встретила его запахом остывшего кофе и той самой атмосферой «натянутой струны», которая всегда возникала, когда Майк Уиллер на что-то обижался, или был недоволен. Свет в прихожей был выключен. Было довольно темно, но Уилл не торопился включать свет. Он стянул кроссовки и аккуратно повесил куртку, стараясь не нарушать эту звенящую тишину. На душе было неспокойно. Неужели Майк настолько обиделся из-за того, что Уилл не ответил на сообщение в течение пары минут, что теперь решил просто игнорировать его существование? Или, что хуже, он вообще ушел, оставив после себя этот холодный кофейный дух? Очень тихо играла какая-то слишком спокойная, даже грустная музыка (по этой причине Уилл не услышал ее сразу)— Майк часто включал её, когда хотел подчеркнуть глубину своих «страданий». Уилл подошел к проигрывателю и решительно нажал на «стоп». Тишина мгновенно заполнила каждый угол, став почти осязаемой. — Майк? Ты дома? — позвал он, вглядываясь в полумрак. В ответ — ни звука. Даже половица не скрипнула. Уилл нахмурился, чувствуя, как внутри закипает смесь беспокойства и легкого раздражения. — Ладно, — громко произнес он, направляясь в сторону коридора, ведущего к спальням. — Раз ты играешь в молчанку, тогда я захожу в твою комнатууу! И потом не говори, что я не стучался и не спрашивал! Он нарочито громко топал, давая «невидимке» шанс обнаружиться, но когда он прошел вглубь гостиной и включил свет, то замер у входа в комнату Майка. Комната тонула в полумраке, и только широкий прямоугольник света из гостиной напротив разрезал темноту, падая на ковер у ног Уилла. Сначала его взгляд упал на королевскую лежанку в углу: Лучик беззаботно растянулась там, тихо примурлыкивая и даже не удосужившись поднять голову на вошедшего. Он продолжал стоять в проходе пока свет из коридора бил ему в спину, превращая его фигуру в безмолвный черный силуэт, чья длинная тень тянулась через всю комнату прямо к ногам Майка. Картина, представшая перед глазами Уилла, была достойна того, чтобы её запечатлели для потомков под названием «Королева Драматизма». Майк сидел в своем кресле, развернутом теперь прямо к двери — лицом к Уиллу. Он не прятался и не отворачивался, но его демонстративное равнодушие от этого ощущалось еще острее. Он сидел, чуть расставив ноги в широких темно-синих джинсах. На нем был голубой свитер с высоким воротом. В неверном свете, долетающем из коридора, грубая вязка шерсти казалась рельефной, а сама вещь сидела на Майке безупречно, подчеркивая его развернутые плечи и ставшую более жесткой линию подбородка. Свет из гостиной едва касался его коленей и рук, сжимавших книгу, но лицо почти полностью оставалось в тени. Майк сидел, неестественно выпрямив спину и уставившись в раскрытую книгу, которую, судя по всему, держал вверх ногами и, на минуточку, в темноте «Да, Майк я определенно тебе верю.» —невольно, с сарказмом пронеслось в мыслях у Уилла. Но он не стал подавать вида, чтобы посмотреть на дальнейшие действия обиженки. Он явно слышал всё — и выключенную музыку, и крики про комнату, — но продолжал играть свою роль до конца, демонстрируя всем своим видом, что Уилла Байерса здесь официально не существует. Его взгляд был прикован к страницам, с таким умным видом, что Байерс еле сдерживал смех. Как только Уилл сделал шаг вперед, половица под его ногой предательски скрипнула. Реакция последовала незамедлительно. Майк не просто поднял голову — он демонстративно, с едва слышным фырканьем, развернулся всем корпусом в другую сторону, буквально «отвернувшись спиной к реальности», подтянув ноги к груди и делая вид, что мир за пределами его книги перестал существовать. Уилл замер, прикусив губу. Воздух в легких начал жечь — смех так и просился наружу. Глядя на эту повёрнутую к нему спину и взъерошенные черные волосы, он вспомнил ту серую надпись в телефоне: «Вы не можете отправлять сообщения этому пользователю». — Привет, — как можно спокойнее произнес Уилл, хотя голос всё равно немного дрогнул. В ответ — тишина. Майк перелистнул страницу с таким агрессивным шелестом, будто пытался её оторвать. Лучик, дремавшая на спинке кресла, недовольно приоткрыла один глаз, посмотрела на Уилла и, словно солидаризируясь с хозяином, отвернулась в другую сторону. — Знаешь, я тут шел домой и думал... — начал Уилл, медленно проходя к шкафу, который был расположен справа от его кровати, чтобы оказаться в поле зрения «обиженного». — Что блокировать людей в чате в наше время — это почти как вызвать на дуэль. Только без шпаг и чести. Просто... тык пальцем в экран — и всё, враг повержен? Майк дернул плечом. Его челюсти были сжаты так крепко, что на скулах заиграли желваки. Он всё еще упорно смотрел в книгу. Байерс внимательно окинул взглядом фигуру друга. В углу у двери стояли ботинки Майка — на подошвах еще не высохла грязь, хотя на улице было сухо, если не считать пары луж. И тот самый джемпер, в котором он уходит каждый день в «загадочные часы», висела на спинке стула, а не на крючке, как обычно. Он явно вернулся совсем недавно, за считанные минуты до Уилла, и в спешке схватил первую попавшуюся книгу, чтобы изобразить занятость. — Ты ведешь себя как пятилетка, Уиллер, — тихо сказал Уилл, и на этот раз в его голосе проскользнула нежность пополам с иронией. Который, кстати, забыл, что мы живем в одной квартире. Смысл блока, если я сейчас стою в трех метрах от тебя и вижу, как ты злишься? Майк наконец не выдержал. Он резко закрыл книгу (захлопнул так, что пыль взлетела в воздух) встал со своего кресла и направился к окну, которое было рядом. Спустя мгновение он посмотрел на Уилла. Его глаза сверкали негодованием, но в глубине этого взгляда читалось что-то еще — какая-то странная, лихорадочная усталость, которую он пытался скрыть за своей театральной обидой. — Я не злюсь, — процедил Майк своим самым низким и «серьезным» голосом. — Я просто сделал выводы о приоритетах. — О приоритетах? — Уилл всё-таки не выдержал и коротко рассмеялся, закрыв лицо рукой. — Господи, Майк. Ты неисправим. Он смотрел на Майка и не понимал: как в одном человеке может уживаться этот мрачный парень, который каждый день уходит в неизвестность с видом секретного агента, и этот подросток, который обижается на непрочитанное сообщение? Квартира «177» определенно была самым странным местом на земле, а Майк Уиллер — самой сложной загадкой, которую Уиллу когда-либо приходилось разгадывать. — Ты заблокировал меня из‑за щётки для обуви? — Уилл не отводил взгляда. — За то, что я не ответил, где крем?Или ты имел ввиду ту ложку для обуви? Ты видел, что я был в сети. Это так задело? Кусок времени развернулся очередным веером раздражения. В его взгляде горело негодование, но за ним угадывалась усталость, которая слой за слоем делала его глаза стеклянными. — Именно, Уилл! — хрипло выдохнул он. — Ты был в сети полтора часа! Я спросил про эту чертову щетку, потому что мне нужно было уходить, а ты просто... игнорировал. Весь полдень. Уилл прикрыл глаза, потрёхнул переносицу. Он не хотел спорить о минутах — но правду сказать стоило: это не было тем преднамеренным игнором, который Майк себе представил. — Нет, не так долго. Ты заблокировал меня спустя три минуты после первого сообщения, — произнёс он медленно, будто выбирал слова по шершавой странице. — Это было в полдень, я был на лекции. Я сидел рядом с Оди и вовсе не брал телефон — рисовал и обсуждал материал. А потом я решил пойти погулять с новыми друзьями. Я просто не вышел из приложения случайно — оно осталось открытым, поэтому могло показывать, что я в сети. Я не сидел в телефоне, руки были в карандашах, а потом я был с друзьями. Я не намеренно тебя игнорировал. Прости, если это выглядело как что‑то намеренное. Комната в этот момент как будто сжалась и тот самый свет, который падал с гостинной казался таким мизерным и бесполезным для этой комнаты. Майк стоял у окна, опираясь на раму, и его профиль выглядел жёстким. Уилл подошёл ближе; между ними оставалось то пространство, которое ещё не научилось быть безопасным. Майк молчал несколько секунд, потом ссутулился, книга выскользнула из рук и едва не упала, мягко стукнувшись о пол. Уилл услышал треск отрывающейся страницы, запах старой типографской краски и, странно, лёгкую горчинку кофе, который, возможно, остыл в кружке на столике. Майк закрыл лицо ладонями; напряжение в комнате будто спустило воздух и стало мягче. — Что с тобой происходит? — спросил Уилл мягко. — Ты какой‑то другой в последнее время. Ты отстраняешься — уходишь на часы, и потом снова появляешься. Это не похоже на тебя. Вопрос не был обвинением. Он звучал скорее как маленькая подсказка, которую Уилл протягивал в надежде, что Майк возьмёт и распутает клубок. Майк убрал руки. В лице его читалась уязвимость, которую раньше он прятал за сарказмом и едкими замечаниями. Уилл мысленно пробежил назад: два месяца назад он приехал к Майку по просьбе Дастина — тот уверял, что здесь будет удобно и рядом с универом. И вообще Майк, хоть и колкий, но на самом деле лапочка. Ага. Вначале они оба друг другу не очень понравились: острые шутки, неловкие паузы, придирки к бытовым мелочам. Но потом всё как будто смягчилось: редкие ночные разговоры, записки с невнятными шутками у входа, Майк, который однажды пришёл и просто сел, чтобы выговориться — и не подавал вида, будто это что‑то слабое. Его колкость стала реже попадать в цель, голос — теплее.Конечно приколы и подшучивания остались, но это было уже как что-то правильное. Кажется, Уилл засмотрелся на лицо Майка дольше, чем нужно. Сейчас Уиллер казался ему донельзя прекрасным. «А он всегда был таким красивым?» —пронеслось мимолётно в мыслях. Сейчас это казалось чем-то естественным. Смотря на Майка и его уязвимость в голове крутились, помимо красоты Уиллера, только вопросы без единой догадки. Уилл знал: задай он вопрос сейчас, Майк, скорее всего, поддастся моменту и расскажет, что бы это ни было. Любопытство шевелилось внутри — не из злобы, а из привычки ума, который соединяет факты и строит версии. Уилл пытался не делать поспешных выводов, но он не мог и не задать вопросов. Вот они и стояли теперь, лицом к лицу, и каждый ждал, кто первым отважится открыть ещё одну дверь. Майк вздохнул и посмотрел на отражение лампы на окне, на круг света, на маленькую пылинку, летящую в луче. Он развернулся лицом к Уиллу так, что между ними было слишком маленькое расстояние. — Прости, — донёсся его голос, негромкий и почти детский. — . Я не хотел, чтобы все получилось таким образом. Байерс, который все ещё стоял рядом положил руку другу на плечо. Майк неосознанно дернулся, а его руки слегка задрожали, но он не убрал руку со своего плеча, наоборот, подвинулся чуть ближе. Он был словно брошенный щенок в этом злом мире, который просто хотел любви и признания. Уилл слегка наклонился к лицу Майка, дав тому понять, что все хорошо. Он рядом. — Я не знаю, как объяснить это без того, чтобы это не звучало странно, — продолжил он, опуская голос до хрипоты. — Иногда у меня появляется так много мыслей, что мне кажется, будто моя голова это комната, где включили машину, и она шумит. Я не могу её выключить, я придумываю просто идиотские истории . Я знаю, что это не логично. Я понимаю, что это глупо. Но я не могу перестать быть таким. Он улыбнулся — прямо в тот момент улыбка выглядела как извинение и как просьба одновременно. Сердце как-то неестественно сжалось при виде этой картины. — Звучит как начало хорошей книги, — отозвался Уилл, слегка улыбнувшись в ответ. Его тон был легче, чем хотелось, и в нём читалась забота. — Но я не герой романа, который предаёт тебя. Я просто отвечаю, когда могу. И если я не отвечаю — значит, я действительно рисую, или учусь, или на лекции, или сплю. Не потому, что не хочу с тобой говорить. Майку было нелегко признать свою ревность, как будто она была предметом стыда, который он раньше тщательно прятал. Но слова давали ему облегчение. Он опустил голову и попытался рассмеяться, но смех застрял где‑то в груди. После недолгого молчания он поднял свой взгляд на Уилла и произнес: — Прости, —произнес во второй раз он — Я..повел себя как идиот. Снова. Я просто подумал, что ты больше не хочешь мне отвечать. Что тебе... интереснее общаться с тем самым Лукасом, про которого ты говорил без умолку, или Оди, которую ты упомянул. Уилл замер. Он не ожидал такого ответа от Майка. Обычно он старался молчать в таких ситуациях, или переводить темы. А сейчас он стоял тут и прямо говорил о своей ревности. — Я просто никогда раньше не чувствовал ничего подобного, — признался он, глядя куда-то в сторону Лучика. — У меня никогда не было такого друга, как ты, Уилл. Настолько... важного. И когда ты мне не ответил, когда ты где-то там, в своем университете, со своими схемами и новыми знакомыми... я просто выхожу из себя. Я приревновал. Глупо, да? Блокировать человека, который живет с тобой за стенкой, потому что боишься, что он про тебя забыл. Ты мой первый такой друг, Уилл. Самый первый, кого я так сильно боюсь потерять. Сердце Уилла пропустило удар, а потом забилось в каком-то неровном, рваном ритме. «Первый такой друг». «Приревновал». Эти слова эхом отозвались где-то внутри, вызывая странное, пугающее и одновременно сладостное тепло. Сердце Уилла подёргалось, но мысль не взорвалась, а медленно уместилась в голове в виде кучи вопросов и мелких догадок. Он чувствовал тепло от слов Майка — это было тепло знакомое и не столько ошеломляющее, сколько неуловимо важное, как место на диване, где всегда уютно. Вместо громкого «я влюбился» в голове копилась длинная смазанная полоса сомнений: «Нравится ли он мне как парень — или я просто боюсь потерять человека, который стал главным в моей опоре? Что значит «нравится» в условиях, когда мы живём вместе, делим ванную на двоих, а иногда теперь даже вещи. Он думал о том, как часто ловил себя на мелких наблюдениях: на том, как его раздражают или успокаивают какие-то жесты Майка, как ему хочется разделить простую еду или выключить свет одновременно. Вспоминал — без обещаний и громких прозрений — моменты, когда хотел дольше задержаться в гостиной, чтобы разговаривать, и не просто потому что скучно, а потому что разговор с Майком ощущался важнее, чем какой-то краткий отвлекающий лайк в соцсети. Все это тянуло к мысли: «Мне с ним лучше, чем без него». Да. Определенно Уилл Байерс влюбился. Как можно было не любить Майка Уиллера? Не смотря на свой характер Майк был определенно самым прекрасным человеком, которого только знал Уилл. Но для него это уже не было чем-то неожиданным. Он просто принял это как что-то естественное. Как будто всегда его любил. Он также тронулся мыслью о практической стороне: как смена формата отношений скажется на их быту, на возможности честно обсуждать ревность или страх. И был ещё страх оказаться неправым: ошибиться в себе, наклеить ярлык, а потом постоянно краснеть и извиняться. Он сделал глубокий вдох и отложил внутренние догадки в сторону. Лучше сказать что-то простое и честное, чем строить догадки в голове. Внутри оставалось много непрояснённого — и это пугало, и одновременно давало пространство для попытки. Он собрался с мыслями. Ему важно было не сломать то, что только начало получаться. Он взял ладонь Майка в свои руки так чтобы тот почувствовал уверенность, а не жалость. — Слушай, — начал Уилл спокойно, — спасибо, что сказал. И... спасибо, что не стал молчать, как ты обычно это делаешь. Мне правда было неприятно думать, что между нами опять возникнет недопонимание. Но и ты пойми — я учусь на хирурга, у меня есть моменты, когда я реально исчезаю в работе. Я не идеален, но мне очень важно, чтобы мы говорили друг с другом прямо, даже если это мелочи. Майк всмотрелся в его лицо, будто выискивая в нём подвох. Вместо язвительности в голосе теперь слышалось что‑то более мягкое — ожидание и страх быть отвергнутым. — Я знаю, — проговорил он. — Я просто... не знал, как это сказать. Бояться...глупо, но я боялся. Боялся, что ты найдёшь кого‑то, кто понятнее, кто ближе к твоему миру. Я же — просто я. Уилл улыбнулся, тихо, почти по‑братски, но в этой улыбке было и большее. — Ты не просто «просто ты», Майк, — произнес Уилл, и на этот раз он не отвел взгляда, когда Майк наконец поднял голову. — Для меня это определение значит гораздо больше. Уилл на мгновение замолчал, подбирая слова, и его взгляд смягчился, скользнув по складкам свитера Майка. — Я ведь видел, — продолжил он тише. — Даже когда ты злился, когда был чем-то недоволен или ворчал, ты все равно поддерживал меня. Именно в те моменты, когда я нуждался в этом больше всего. Знаешь, иногда мне даже не нужно ничего говорить. Мне достаточно просто того, что ты сидишь рядом в этой комнате. От этого внутри становится... спокойно. Наступает какое-то умиротворение, которого я не чувствую больше ни с кем. Уилл криво усмехнулся, вспомнив что-то свое. — И на самом деле, мне чертовски нравится твой юмор. Да, он странный, иногда совсем неуместный, и порой я закатываю глаза, но это «твой» юмор. И никто никогда тебя не заменит, как бы ты ни старался отгородиться.Но давай договоримся: если тебе страшно — скажи это сразу, не блокируй. Ладно? Слушая Уилла Майк просто замер. Уилл не видел выражение его лица, поэтому было трудно сказать о чем тот думал. И вот, Майк посмотрел на Байерса и на долю секунды Уиллу показалось, что Майк заплачет. Но тот лишь медленно кивнул. В глазах Уиллера блеснуло облегчение, смешанное с новой осторожной надеждой. — Да..договорились — сказал он, будто повторяя заклинание. — Спасибо тебе за эти слова. Только... обещай, что не будешь сердиться, если я буду самовольно уходить на прогулки. Я знаю, это выглядит подозрительно, но иногда мне...я хочу побыть один. Уилл задумался. Он чувствовал привычное любопытство, которое щекотало мозг — хотелось спросить о каждом уходе, о каждой минуте. Но сейчас важнее было не распахнуть все тайны, а укрепить доверие. — Обещаю, — ответил он мягко. Они посмотрели друг на друга, и в этой тишине что‑то изменилось — как будто мелкие трещины, образованные недосказанностью, залили тёплым раствором. Лучик, будто почувствовав исход перемирия, перелезла к ним на колени и свернулась клубком. — И если ты снова решишь меня заблокировать, предупреждай — я обещаю не мстить, просто у меня будет повод узнать, куда ты ушёл на это время. Майк слегка засмеялся— то лёгкое, счастливое, которое Уилл начал узнавать, — и подтянулся ближе, чтобы не отпускать его руку. Они ещё минуту стояли молча, в ладонях их теплел контакт, который говорил больше слов. Потом Уилл повернулся и отпустил руку Майка, хоть ему этого и не хотелось. Но было бы странно стоять все время и держать его за руку, даже если тот ничего не говорил. — Пойдём, я приготовлю чай, — сказал Уилл. — Ты расскажешь мне потом про свой полдник, а я — про завтрашнюю анатомию. Майк рассмеялся — уже совсем искренне — и кивнул. — Только без этого ужасного кофе, ладно? — пробормотал он. — Хорошо, — ответил Уилл. — Чай без сарказма тоже пойдёт. **** Холодный ночной воздух просачивался сквозь щель приоткрытого окна, тонкими струями облизывая плечи Майка, но он этого почти не замечал. Ему было жарко изнутри. Он с силой, до боли в скулах, уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить не столько звуки, сколько собственные мысли. В груди и где-то глубоко в животе, прямо под ребрами, уже несколько дней пульсировало странное, пугающее тепло. Это было похоже на рой крошечных искр, которые разлетались по венам при каждой мысли об Уилле, при каждом воспоминании о его голосе. Сегодня, после того как они «все порешали» это чувство стало почти невыносимым. Оно окутывало его, как плотный кокон, лишая воли и заставляя сердце биться в каком-то рваном, судорожном ритме. Майк прекрасно понимал, что это. Он не был глупцом. Но признать это вслух означало переступить черту, за которой обратного пути нет. Означало снова поставить всё под удар. «Ты больной. Ты позор нашей семьи, ты подумал, что скажут обо мне?!» Голос отца — грубый, хриплый, пропитанный отвращением — возник в сознании так отчетливо, будто тот стоял прямо за спиной. Эти слова были как старые, незаживающие шрамы: стоит только задеть их, и они начинают кровоточить с новой силой. Каждое слово впивалось в сердце каленым железом, терзая душу и напоминая, почему он здесь, в этой комнате, в этой вынужденной тишине. Те события, тот скандал, тот взгляд, полный ненависти — это был якорь, который тянул его на дно каждый раз, когда он пытался всплыть к свету. Майк перевернулся на спину, тяжело дыша. Лунный свет, холодный и мертвенно-бледный, падал на его лицо, очерчивая резкие скулы и плотно сжатые губы. Он смотрел в потолок, пытаясь всмотреться там в то, чего нет. «Неужели я не имею права любить того, кого хочу?»— этот вопрос, безмолвный и отчаянный, крутился в голове бесконечным циклом. Он вспомнил лицо Уилла в полумраке. Тот сказал, что Майк «тот, кто остается». Но Майк боялся, что если он позволит этому теплу внутри превратиться в пожар, он станет тем, кто разрушит всё окончательно. Он чувствовал себя бракованным, сломанным механизмом, которому запрещено испытывать то самое «умиротворение», о котором говорил Уилл. Темнота вокруг казалась живой, она давила на грудь, заставляя задыхаться от невысказанных слов. Майк протянул руку, ловя ладонью призрачный луч лунного света, и пальцы его невольно дрогнули. Право на любовь казалось ему непозволительной роскошью, на которую у него, «позора семьи», просто не было лицензии. Но тепло внутри продолжало расти, вопреки логике, вопреки страху и вопреки всем голосам в его голове.