Между тактами

Действие первое Помещение было завалено цветами. Они были повсюду: на столиках, подоконниках, в корзинах на полу. Классические красные и белые розы, розовые пионы и тёмно-бордовые каллы. — Всё, как ты просила. Ни одного цветка в гримёрке. Теперь здесь больше похоже на цветочный магазин. — И пахнет как в парфюмерном, — отозвалась Агата. — Ты довольна? — Я никогда не бываю довольна полностью. Но ты можешь это исправить. Женщина с чёрными вьющимися волосами притянула к себе шатенку. — Я надеюсь, ты удовлетворена. В гримерке лучший кофе, персидский ковер… — Ну почти. Её взгляд скользнул по женщине в чёрном. — Я хотела обсудить условия контракта, — руки директора театра прошлись по пуговицам белой рубашки. — Тшш. Никаких формальностей до концерта. Это так пошло. Взгляд Агаты лениво изучал соблазнительную фигуру в вечернем платье. Рука скользнула по чёрному шёлку бедра, по тонкой талии, выше — к груди, впитывая каждую деталь. Женщина перед ней тяжело втянула воздух,  ткань натянулась, подчёркивая грудь в вырезе. — Тебя заводят мои руки, верно? — усмехнулась Агата. — Когда будешь слушать концерт, думай о том, что они делали здесь. Она подхватила Рио под бёдра и отнесла на софу. — Отпусти. Ты можешь повредить их. — Они застрахованы. — Я не хочу стать причиной твоей травмы и срыва концерта в моём театре. — Так и вижу заголовок: «Агата Харкнесс отменила концерт, потому что трахала директора театра Сарсуэлы». Рио лежала, откинувшись спиной на красный бархат. Ноги на высоких каблуках были разведены по обе стороны. — Мм… какой вид, — промурлыкала Агата. — Признаюсь, ты самый сексуальный директор из всех, кого я видела. — А как же Ванда Максимофф в Будапештском театре? — Даже не упоминай мою бывшую жену. — Наташа Романова из Мариинского? У тебя фетиш на директоров? — Скорее на красивых женщин. И ты, Видаль, самая шикарная из них. Колено Агаты опустилось на бархат между ног Рио. Левой рукой она упёрлась в спинку за её головой. Кончики пальцев едва касались кожи щиколоток с ремешками туфель, затем двинулись выше. Они скользнули в разрез платья, задирая его, так что чёрное кружево выделялось на красном кушетке. — Не хочу испортить твоё платье… ведь ты уже такая мокрая, правда? Её пальцы скользнули под бельё. — Знаешь, когда закончится концерт, я хочу, чтобы ты ждала меня в гримёрке, — прошептала она. — Голая. — Как банально. — Ко мне это слово неприменимо, дорогая. Движения стали точными, выверенными, словно по партитуре. Темп начинался спокойно — adagio, переходил в уверенное moderato, затем ускорялся до presto. А когда до кульминации оставались считанные мгновения, Агата резко замедлялась — ritardando, превращая ожидание в пытку. Рио казалось, что в голове той звучит музыка. — Я не слышу тебя, моя дива… — движения стали резче. — Пожалуй, пора добавить accelerando. Слишком медленно. — Да… — Рио не сдержала стон, подаваясь навстречу. — Думаю, мы приближаемся к кульминации. Prestissimo. В отличие от неё, Агата дышала ровно. Глаза были почти чёрными. Возбуждение выдавали лишь приподнятые уголки губ и язык, облизывающий пересохшие губы. — И финал… Последнее движение — будто завершающий аккорд. Рио кончила. — Ты великолепна. — Как и всегда. — Виртуоз в музыке, играешь на всех инструментах… и в постели ты не хуже. Ты не Паганини? — Тоже гений? — Тоже продала душу дьяволу. Бархатный смех. — Кто меня знает… моя душа полна закоулков, а не прямых линий. — Так ты согласишься подписать контракт на сезон? — Я соглашусь при одном условии. — Только одном? — Ну, почти. Список требований прежний. И ещё одно — личное. Ты снова будешь петь. Станешь дивой. И в новом сезоне исполнишь арию Маргариты. — Нет. — Почему? — Я не готова вернуться. Я больше не певица. Я директор. И мне нравится эта роль. — Ты создана для сцены. И я помогу тебе вернуться. Агата встала, поправляя рубашку, и окинула взглядом женщину перед ней. — Мне пора переодеться. Увидимся после концерта. — Надеюсь, ты его не сорвёшь. — Всё может быть. Рио откинулась назад, думая, не пожалеет ли она о том, что пригласила эту диву в свой театр. О том, что пустила её в свою постель. И — главное — в своё сердце. Действие второе Приведя себя в порядок, Рио окинула взглядом одну из гримёрок, ныне отведённую под склад подарков и цветов для Агаты. Ещё одна прихоть, хотя скорее необходимость из бесконечного списка. Она хорошо помнила, как у неё расширились глаза, когда на почту пришло письмо от Билли — юного, но на редкость проворного ассистента Агаты. Часть требований была оформлена в привычный PDF, другая — сканы листов, испещрённых размашистым, острым почерком. По мере чтения глаза госпожи Видаль всё больше округлялись. Она, конечно, была готова к экстравагантности дивы. Всю жизнь Рио провела в театре, сама была певицей, работала с самыми разными — и самыми сложными — звёздами. Но таких требований-капризов она ещё не встречала. Начиналось всё почти невинно: конкретный сорт кофе, обязательно в стеклянной банке в гримёрке; степень подсушенности зефира (следить за этим будет ассистент, но предоставить зефир обязан театр — строго белый, яблочный, кондитерской N). Дальше шли требования к залу и оркестру. Запрет на кондиционеры во время репетиций. Пометка: «Воздух должен дышать вместе с оркестром».Минимум света, никаких софитов. «Настоящему профессионалу свет не нужен». На этом месте Рио почти выругалась. Только в этом году она потратила внушительную часть бюджета на современное освещение и систему кондиционирования — зрители наконец перестали жаловаться на духоту. И теперь вот это. Сместить дирижёрский подиум и сделать его выше стандартного ровно на пять дюймов.Никаких телефонов и электронных часов. Только механика или хронометр.Музыкантам запрещено разговаривать во время репетиций. «Голос оркестра — это музыка».Никаких духов и одеколонов. Все — исключительно в чёрном. Далее следовал файл с партитурой, от которого у Рио буквально полезли глаза на лоб. Она в изнеможении опустилась в кресло. Не было ни одного чистого листа. Фиолетовые пометки Агаты покрывали каждую страницу. А последняя правка и вовсе шла вразрез с девизом театра Сарсуэлы — сохранять и популяризировать испанскую музыку. Американская звезда позволяла себе замедления, перестановки частей, тонкие, но дерзкие вмешательства. Агата была невыносима. Её требования — нелепы. Работа с ней — кошмар. Но каждый концерт становился откровением. И Рио уговаривала себя, что готова терпеть все её выкрутасы. Она вышла в узкий коридор и двинулась по служебным помещениям. Слава богам, с требованиями было покончено: контракт на три выступления подписан. Осталось главное — чтобы приглашённая звезда, за которую мечтали ухватиться театры Барселоны и других близлежащих городов, не отказалась выходить на сцену. А ведь она могла. Рио выскользнула из скрытой двери и оказалась в фойе. Она взглянула в зеркало, поправила уложенные волнами волосы, подкрасила губы и улыбнулась самой себе. Затем подошла к стойке с цветами — в вазах и букетах, — где висела табличка, выведенная фиолетовым почерком: «Никаких букетов после концерта. Стоимость цветов переводится на счёт больницы N.» Рио спустилась по мраморной лестнице на пролёт ниже и заняла своё место, готовая встречать гостей. Сегодняшний день пройдёт великолепно. Так и будет. Эти слова она повторяла про себя, как мантру, перебирая все возможные расклады, которые могли бы помешать её триумфу. Ведь что могло пойти не так? Да абсолютно всё. Достаточно вспомнить последнее выступление Агаты — то самое, после которого ей отказали в постоянной должности маэстро Нью-Йоркского симфонического. Выйдя на сцену и окинув зал хмурым взглядом, в первом ряду она заметила магната, с которым у неё, по всей видимости, была личная вендетта. Рио пересматривала запись снова и снова: как глаза Агаты сужаются, голова чуть склоняется набок, а затем она резко разворачивается и уходит за кулисы. Зал зашумел. Все были в недоумении. Прошло пять минут, прежде чем сам директор театра, пробравшись из царской ложи, вежливо, но настойчиво попросил зрителя удалиться. Лишь когда дверь захлопнулась, Агата, как ни в чём не бывало, вернулась на сцену и заняла своё место. Почему она так поступила, никто толком не знал. Магнат был фигурой крупной — собственно, из-за этого скандала контракт с Агатой и не продлили. Ходили слухи, что он не гнушался наркотиками, а ради строительства своего небоскрёба перенёс детскую онкологическую больницу с видом на парк в другой конец города. Поток женщин в шёлках и бриллиантах, мужчин во фраках постепенно иссяк. Рио вернулась в фойе и с бокалом шампанского начала курсировать между группами гостей. Она улыбалась, отпускала комплименты дамам и их туалетам, при необходимости флиртовала с мужчинами — всё ради того, чтобы эти снобы вложили деньги в развитие театра. И каждый непременно спрашивал, удастся ли им увидеть Агату Харкнесс. На это Рио лишь качала головой и отвечала, что дирижёр настраивается на концерт. Те разочарованно вздыхали, делали вид, что понимают, и выражали надежду познакомиться лично после выступления. Рио лишь улыбалась и кивала. Раздался первый звонок. С ужасом Рио подумала, что забыла предупредить об этом Агату. А ведь ей полагалось бы спуститься. Конечно, всё можно списать на гениальность — но этим толстосумам нужно пожать руку, сделать чёртово селфи. Рио залпом допила шампанское и решила решать проблемы по мере их наступления. Прозвенел второй звонок. Рио направилась в директорскую ложу, словно само её присутствие могло повлиять на Агату. Со своего места она с удовольствием окинула взглядом владения. Театр, хранителем которого её семья была уже в третьем поколении, был её домом. Она знала каждый уголок и всех сотрудников — потому его успех был её успехом. Сейчас Рио с гордостью смотрела на отреставрированный зал, на старинные кресла, перетянутые новым бархатом, на обновлённую лепнину. Только лучшие реставраторы, лучшие материалы. Театр Сарсуэлы был для неё и домом, и родителем, и ребёнком — и даже возлюбленной. Раздался третий звонок. Почти все зрители заняли свои места. Рио сжала кулак на коленях. Редкие аплодисменты перетекли в овации — на сцену выходили музыканты. Рио сглотнула. Первый этап пройден. Оркестр расселся и начал настраивать инструменты. Первая скрипка задала тон. Всё было готово. Зал замер. А Рио вдруг забыла, как дышать. И тут она услышала звук каблуков. И увидела её. Агата, как всегда, не изменяла себе: классические брюки ежевичного цвета, белая блуза с неизменным кулоном и, конечно, фирменный фрак-плащ цвета ночного неба с фиолетовой подкладкой. Волосы убраны в сложную высокую причёску — лишь пара коротких локонов вилась у висков. Она прошла под аплодисменты, окидывая зал тяжёлым взглядом. Не кланяясь — лишь слегка склонив голову. Затем резко развернулась, и полы костюма взметнулись, словно крылья большой птицы. Её взгляд скользнул по застывшим музыкантам, задержался на контрабасах — и на Рио. Директорская ложа была совсем рядом. На секунду уголок губ Агаты дёрнулся вверх. Лишь на секунду. В руках у неё был футляр с дирижёрской палочкой. Она положила его на заранее подготовленную стойку. Щелчок. Зал видел лишь взметнувшиеся руки Агаты. Рио же заметила, как та аккуратно приподняла крышку футляра и извлекла инструмент. Музыка всегда казалась Рио волшебством, а все инструменты, которые её рождали, — магическими. Палочка же была сродни волшебной. Раньше их делали из слоновой кости, теперь — из карбона или стекловолокна; если дерево — то светлое, вроде берёзы или клёна, для контраста на сцене. Рукояти — из пробки, дерева, резины. Но палочка Агаты была произведением искусства. Старинная. Стержень из слоновой кости, пожелтевшей от времени, идеально гладкий, с мягкой возрастной патиной — такие были в моде в конце XIX — начале XX века. Рукоять обмотана кожей, местами потёртой. Она легла в руку дирижёра так, словно была её продолжением. Агата подняла руку. Палочка словно парила между средним и большим пальцем. Все знали, что вторым и третьим номерами будут де Фалья, Альбенис и другие великие классики Испании. Но первая мелодия оставалась загадкой: ни названия, ни имени автора рядом с римской цифрой I. Очередная причуда маэстро. Руки взлетели вверх. Прозвучали первые аккорды. Зазвучали тревожные скрипки. Палочка скользила от одной группы оркестра к другой, и сердце Рио воспарило. Она уловила знакомые ноты — вступили флейты. Взгляд её был прикован к сосредоточенному лицу дирижёра. Глаза Агаты не смотрели в ноты, в отличие от музыкантов, исполнявших классику в её интерпретации. Плавные движения рук сплетались в узор, словно она творила заклинание. Музыка обволакивала зал — усыпляла, затем пробуждала. Сердце Рио затрепетало, отзываясь темпу и образам. Перед вступлением труб Агата резко выбросила руку в их сторону. Одинокая флейта убаюкивала зал, затем вступили контрабасы. Зазвучал игривый гобой — и Рио невольно сжала ноги. Здесь музыка шла иначе. Агата изменила эту часть. Палочка металась от одной группы музыкантов к другой. По коже Рио побежали мурашки. Каждое движение дирижёра отзывалось в её руках, ногах, шее — память о прикосновениях была слишком жива. В музыку вновь вползла тревога. Она сгущалась, становилась осязаемой. Скорбь, тоска, чёрное отчаяние. Между бровей Агаты залегла складка — она отдавалась музыке без остатка. Скрипки, трубы, флейты, напряжённая кисть с белой палочкой, рассекающей воздух… всё слилось в одно. Барабаны. Трубы. Финал. Величественный. Дикий. Безумный. На последних нотах Агата открыла глаза — пронзительно чёрные. Казалось, её здесь не было. И Рио была готова в это поверить. То, что Агата сделала с великой мелодией, было гениально. Она усилила её, подчеркнула, добавила часть себя — аккуратно, с заботой и уважением к композитору. На затихающих звуках скрипок Рио поняла: она готова терпеть Агату ради того, чтобы видеть её здесь. Смотреть на её гений. Иметь возможность прикоснуться к нему. Музыка иссякла. Последний вздох флейты — и тишина. Словно воздух перестал выходить из чьей-то груди. Буря стихла. Зал замер — а затем взорвался аплодисментами. Агата опустила руки, будто выходя из транса. Она крутанулась, отвесила лёгкий кивок залу, затем — Рио. Их взгляды встретились. Рио ответила тем же, давая понять, что ей ясен выбор дирижёра. Музыка Шостаковича — это конфликт. Он писал под контролем, под угрозой запрета и ареста. Отсюда — напряжённая, резкая музыка, полная протеста. Музыка, так похожая на Агату. Противоречивая, колючая. Европейская по форме, с русской душой — она была совсем не похожа на традиционную испанскую классику. В ней жил холод, диссонанс. Этот выбор звучал как вызов публике. Но публика приняла его. Зал аплодировал стоя. Когда шум стих, Агата перешла к знакомой всем испанской классике — с азартом, со страстью. И сама она, прежде холодная, наполнялась огнём, жизнью.

***

После первого антракта она сняла фрак — и Рио со стоном сползла по бархату сиденья. Ткань брюк идеально облегала бёдра дирижёра, широкие рукава рубашки взлетали, как крылья белой птицы. Причёска распалась, волосы волной упали на плечи. Резкий выпад палочки в сторону контрабасов — так некстати расположенных рядом с ложей Рио — вызвал жар где-то глубоко внутри. Два часа пролетели незаметно. Рио выскользнула со своего места, чтобы подняться на сцену. Агата уже убрала палочку и протянула руку помогая подняться. Её взгляд скользнул по декольте директора — и щёки Рио вспыхнули румянцем. Она произнесла заранее заготовленную речь, ощущая прожигающий взгляд дирижёра на своих обнажённых плечах. Агата коротко поблагодарила публику — это был максимум, на который она была способна, — зато долго говорила об испанских музыкантах, о самом зале, о том, как ей нравится, что здесь чтят традиции и при этом не боятся экспериментировать и идти в ногу со временем. Она поблагодарила оркестр и зааплодировала первой. Внимание перешло к музыкантам. И Рио решила рискнуть. — Нужно выпить со спонсорами. — Кому нужно? — Мне, — Рио заглянула в смеющиеся глаза Агаты. — Согласись с моими условиями — и я, так и быть, постою рядом с ними. Рио вздохнула. — Приручить гения не так просто, м? — Агата ухмыльнулась. — Идёт. Рио протянула руку, чтобы скрепить соглашение. Агата ловко перевернула её ладонь и коснулась пальцев лёгким поцелуем. — Надеюсь, я не подписала контракт с дьяволом, — пошутила Видаль, глядя в чёрные глаза Агаты. — Скорее уж с ведьмой, — рассмеялась Агата, откидывая голову. Всё прошло именно так, как она хотела. Она станет маэстро в старинном театре, будет делать то, что пожелает, а сексуальный директор станет приятным бонусом. И будь она проклята — она вернёт диве её место на сцене. — Через год ты будешь стоять здесь со мной, — прошептала Агата, наклоняясь к уху Рио, и её рука скользнула по спине. — Жду тебя потом в гримёрке. И она вновь вышла в центр зала, купаясь в овациях и обожании. Теперь Рио поняла: гениев не приручают — им просто уступают место. Вопрос был лишь в том, сможет ли она сделать это. И будет ли Агата готова разделить с ней эту сцену… и все остальные.