белый лист
6 января 2026 г., 12:20
Комната темнела цветом волос Майка, пока Уиллер не зажёг желтоватый верхний свет. Окна так и оставил зашторенными, зато шкаф, около которого посчастливилось стоять Уиллу, быстрым, единственным и тяжелым движением закрыл и, будто испугавшись чужого присутствия и внимательного изучения пространства друзьями, метнулся на пружинистую незаправленную кровать. Он мог сесть, где угодно, но выбрал далёкое место у стены. Уилл решил, что Майка хватит удар, если он расположится рядом с ним, а потому, чуть, дольше остальных осматриваясь, взял лежащую на краю кровати красную маленькую подушечку, кинул на середину комнаты и сел на неё, излюбленно подогнув ноги.
Лукас, порой считывавший атмосферу лучше всех в команде, основался на полу недалеко от Уилла и уставился на Байерса.
Дастин занимался провизией. Взяв в руки милейший чайник, он разливал в фарфоровые чашки чай, пар которого всколыхнул голодных китов в животе Уилла.
Это лучше, чем газировка.
Когда чашки появились в руках у каждого, Дастин занял место рядом с Майком.
Картина маслом. «Молчание старых друзей». Карандашными штрихами, и на месте Уиллера и Байерса они будут самыми короткими. Длинные достанутся Дастину за тотальное спокойствие.
Лукас попытался сделать глоток, но обжёгся и поставил всё на пол.
— Ну что? Рассказывай.
Уилл, даже не притронувшийся губами к фарфору, готов был поперхнуться.
— Я вам всё рассказал.
— Точно? — Лукас, очевидно, не верил, и поэтому не старался смягчить свой тон голоса. Для него Уилл сделает въедающиеся в бумагу чёткие карандашные штрихи.
— Это произошло буквально сегодня.
Больше никто ничего не спрашивал, а Уилл не знал, что рассказывать. Друзей навряд ли заинтересуют прочитанные книги про художников девятнадцатого века и разные виды композиций на картинах (и в кино, спасибо, Джонатан). Впрочем, если бы они попросили рассказать Уилла, чем он хотел бы с ними поделиться, то всё бы выдал. Но, конечно, никому в голову это не пришло.
Честно говоря, он их понимал. Уилл и сам не хотел расспрашивать друзей о проведённом кусочке лета, потому что всё обязательно бы свелось к обсуждению девчонок. Или жалобам на них.
— Ладно, — закашлял Дастин и мимолётно поругал вставшие в горле крошки. — Ты почувствовал опасность или?.. что-то иное?
Дежавю. Они хотели услышать рассказ идентичный рассказу получасовой давности?
— Это было не про опасность.
Уилл понимал, почему не остановил бессмысленное повторение: слишком уж долго он не разговаривал с друзьями про него, слишком уж долго не получал от них внимания. Он чувствовал себя ребёнком, на которого забота родителя распространялась лишь во время болезни, и он очень не хотел бы себя так ощущать, но по-другому не мог. Если бы можно было отказаться от какой-то части себя, Уилл с радостью отрёкся б от жажды внимания. От потребности разговаривать с людьми. Будь его воля, он стал бы Отшельником, про которого ходили бы легенды, мол, «он появляется только в хэллоуинскую полночь и крадёт у детей детство, если те отказываются давать ему конфеты». Да, Уиллу бы пошла такая жизнь.
Однако он не уходил в лес жить в замок навсегда. Что-то каждый раз вытягивало его из крепости Байерсов, и это что-то Уилл хотел бы уничтожить, но это означало бы уничтожить себя.
Не Майк нуждался в Уилле; не Дастин вечность мечтал поиграть в Подземелья и Драконы; не Лукас молчал большую часть времени, запираясь внутри себя, ведь если он не делал бы так, то мог бы залпом высказать наболевшее и потерять друзей окончательно. Это всё не они, а Уилл. И кто бы знал, что с этим делать.
— Я почувствовал боль в руке, — он поднял правую ладонь вверх, случайно ею закрыв вид на странное выражение лица Майка. — Потом она стала невыносимой, и казалось, что будет длиться вечность. В какой-то момент было настолько больно, что я не верил в её конец.
Он опустил ладонь и увидел, как на лице Уиллера дрожат брови.
Это было приятно.
Приятно знать, чувствовать, что ему на Уилла не всё равно, как было когда-то.
Может, это правило пяти минут? Ведите искренний диа (моно)лог в присутствии Майка и не выпускайте его из комнаты, пока скорлупа малодушия не треснет.
Первыми же признаками пошедших по стенкам уютной тюремной камеры трещин станут странное выражение страдания и жалости на лице, подергивающиеся лицевые мышцы и мышцы конечностей.
Майк приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но на него, кроме Уилла, вновь никто не обращал внимания.
И это было магией. Как будто в моменты растерянности Уиллер надевал кольцо Всевластия и становился невидимкой. Даже если бы он хотел, чтобы его видели, никто, за маленьким исключением, Майка не заметил бы.
— Ты хочешь что-то сказать? — Поборов смущение и всплывшие на ум воспоминания о неудавшихся попытках заговорить с Майком, Уилл Чародей Байерс снял с бедняжки-рыцаря Проклятие Чужого Безмолвия.
— Н-нет? — Немного дрожа в начале, произнёс Майк и вылупился на друга.
— Ну, — подаёт голос Лукас, — ты выглядишь так, будто что-то крутится на уме.
Уилл согласен. Не бывает таких выражений лиц, когда нечего сказать.
— Вы посчитаете меня сумасшедшим! — Очень эмоционально выговорил Майк, по-прежнему пялясь на Уилла, будто его «вы» на самом деле было «ты». — Вы мне всё равно не поверите. Я сам себе не верю.
— Да валяй уже, — застонал Дастин и толкнул Майка в бок. Тактильный, хоть и немного грубый, контакт остудил и отрезвил Уиллера.
— Оди говорила мне, — Уилл как всегда сдержался, чтобы не заткнуть уши, хоть и понимал, что чувствовать злость к уже сестре неправильно, вернее, правильно, ибо все эмоции правильны, но Уилл не чувствовал себя правым, когда ненавидел имя Оди, слетающее с губ Майка, и это так удручало и огорчало, что становилось мерзко не только от чужих слов, но и от собственных реакций. Он не был животным, чтобы так сильно ненавидеть кого-то, кого он уже успел полюбить, как сестру. Всё было таким неправильно-правильным и запутанным… — Как однажды она тренировалась передавать картинки из её мозга в мозг другому. Это не её сильная сторона, поэтому полностью освоить навык она не смогла. Но она сказала, что легче всего ей удавалось это делать с отцом. Он был самым близким её другом в Лаборатории и…
Майк на недолгое время замолчал, словно хотел воспользоваться шансом и остановиться в рассказе навсегда.
— Ну-у? — У Лукаса терпения с горошину.
— Не торопи! Я имею в виду, я попытался, я не хотел, но так получилось! Она рассказала мне об этой штуке вчера, и я всё пробовал передать ей картинку, чтобы она её считала, но она всё говорила, что не смогла ничего получить, и ей казалось, что это не работает с людьми без способностей, но я помню, что её отец был без них, и иногда у неё получалось получать его картинки.
Боже. Майк, замолчи, пожалуйста. Не надо. Остановись.
Зачем Уилл спросил его? Зачем? Раз Майк не мог рассказать что-то, на то были причины, веские причины.
Если окажется, что воспринимать картинки может только человек, сильно любящий другого?
У Уилла только это объяснение в голове, и никакого иного, и он чувствует, как сходит с ума, потому что остальные ведь могут думать по-другому, у них могут быть другие объяснения, но Господи! Господи!
А теперь все догадаются. Это настолько очевидно, что они не могут этого не сделать.
Уилл рад, что сегодня его последний вечер в Хоукинсе.
— Чувак, хочешь сказать–
Сердце Байерса стучит как бешеное. Такого стука не должно существовать в природе.
— Я хочу сказать, что не хотел представлять именно эту картинку, но Оди сказала пытаться, раз уж мне неймётся, представить чувство, за которое проводнику можно было бы легко зацепиться.
— И ты решил представить крапиву? — Дастин возмущался так, будто это его руки болели от фантомных болей.
— А что, представлять Демогоргона? Извини, я на него насмотрелся ещё несколько лет назад!
— Майк, Дастин! — Позвал каждого Уилл, пока они, будучи на одной кровати, не подрались. — Я не знаю, что мы будем делать с этой штукой. Удивительно, что она вообще сработала, но мы точно знаем одно: она стёрла мне память в размере одного дня, хотя длилась по ощущениям минуту, и ещё эту хрень, наверное, можно тренировать.
— Это не одно, а два тогда, — нахмурившись, поправил Лукас, но поправка выступала скорее как реакция на внезапный стресс. В обычные дни ему было наплевать, сколько человек сказал пунктов: один или тысячу.
— То есть ты представлял крапиву, пока Уилл кидал кубик? — Дастин задал, пожалуй, очень-очень интересный вопрос.
— Что? Нет! — Завозмущался Майк, будто на него плюнули, а потом обвинили в том, какой грязный костюм он надел на торжество. — Эта картинка крутится у меня в голове со вчерашнего дня. Но в этот раз я подумал… — Он смутился посмотреть Уиллу в глаза. Или испытал стыд. В любом случае Уилл был в шоке, что Майк проявил к нему хоть какие-то чувства из данного диапазона. — …может дело не во мне, а в том, что я передаю картинку Оди, которая не верит, что её получит? И тут больше вопрос веры, чем способностей? Тогда я и подумал, э… Что у тебя, — он посмотрел прямо на Уилла с выражением великомученического чувства вины, — может получиться принять то, что я испытываю?
Лукас перевёл запутавшийся взгляд на Байерса, мол, «почему это всё так странно звучит?», а Уилл рад был бы забыть услышанное.
— Мне показалось, — тем временем Майк продолжил, — что ещё эта штука зависит не от самой картинки, а от качества чувств. Если чувства будут схожи с частотой, которая согласна их принять, то радио даст звук.
— И ты решил, что Уиллу больно?
— Нет! Вернее, не знаю! Мне тоже часто больно, это нормально. Я имею в виду, у меня же получилось!
— Майк, подбирай слова, — грозно произнёс Лукас, заметив изменившееся состояние Уилла. — Твой эксперимент стоил буквально память.
— Вы хотите сказать, что не рады, что эта штука сработала? — Завёлся Уиллер, и Дастин разумно ответил:
— Нет, мы рады, но ты не подбираешь слова. Из твоего рассказа я делаю вывод, что тебе всё равно, что чувствует Уилл. Тебе лишь важен удачный исход эксперимента.
— Ребят, он удался, вы понимаете? Естественно я рад.
Уилл ощутил себя глубоко обиженным. Его чувства Майк ни во что не ставил, будто от них можно было легко отмахнуться. Впрочем, чем он и занимался, даже не скрывая.
— Я не хотел, чтобы Уиллу было больно по-настоящему.
— Ты буквально решил усиливать чувство боли, чтобы эта штука сработала.
— О-кей! — Деловито-наигранно воскликнул Майк, раздражённо смотря на Дастина. — В следующий раз буду транслировать голубых пони и счастье на радуге, довольны?
— Майк… — Уилл шокировано и неверяще смотрел на то, как меняется выражение лица Уиллера, как моментально оборачивается Лукас и на его лице жалость с такого же размером потрясением. Один Дастин, казалось, не понял, на что сознательно или бессознательно намекал рыцарь в гомофобных доспехах, а потому единственным продолжил говорить:
— Да зачем обязательно транслировать счастье? Можно и что-то нейтральнее, но уж точно не муки и страдания. Уилл, я же правильно заметил, твоя рука до сих пор болит?
Байерса хватило только на скомканный кивок. Он ни на кого не смотрел и вообще хотел выйти из комнаты, сбежать и не прощаться. Калифорния больше не казалась коммунистической ссылкой.
— Вот видишь! У твоих действий есть последствия, и нам надо тренироваться с теми, кто знает, как. Вдруг Оди не сказала полной правды? Вдруг все те, кто проделывал эту штуку, теряли память, так ещё и навсегда сохраняли переданный образ в своей голове? Крапива на правой руке на всю жизнь, Майк. Это опасные вещи. — Дастин, поуспокоившись, отпил из чашки, и, отвлёкшись от спора, в котором кроме него уже никто не участвовал, обратил полное внимание на Уилла. — Погоди, что с тобой?
Уилл покачал головой, опустил глаза в пол как можно ближе к своим ногам. Он правда хотел бы сделать вид, что слова Майка не задели и не ранили, но притвориться он не смог, ровно как и остановить желание расплакаться. Правая рука начала странно мерзко пульсировать на месте ненастоящего ожога крапивой, и Уилл, подняв мгновенно ставший гневным взгляд на молчавшего друга, виновника ментальной раны, разрывался на части от обиды и боли, будь она проклята.
— Майк. — Теперь не было страшно говорить жестко и смотреть с ненавистью; эмоции затопили комнату, и Уилл не планировал выныривать. — Только попробуй проделать со мной это ещё раз, и я тебя убью.
Он знал, что, скорее всего, за эти слова ему станет стыдно. А ещё знал, что если бы не сказал этого, друг детства продолжил бы истязать его тело.
— Чёрт, Уилл! — Вскочил на ноги Лукас, когда Байерс быстро выбежал из ставшей ненавистной комнаты, захлопнув с грохотом дверь.
Рука, однако, больше не болела.
К сожалению, данное осознание не принесло облегчения. Это лишь означало, что тупой Майк каким-то образом влиял на ощущения в раненой части тела. И лишь угроза убийством помогла остановить Уиллера.
Уилл надеялся, что новая суперспособность воспринимать кошмарные картинки ослабится под действием расстояния. Он готов был поехать в Калифорнию хоть сейчас, не дожидаясь завтра.
Выбежав на улицу, с великим огорчением понял: до дома добраться сможет только на своих двоих, ибо ни велосипеда, ни машины брата рядом не было.
— Уилл! — Донёсся приближающийся к спине крик Лукаса, и Байерсу пришлось обернуться: виноват во всём лишь Майк, остальные поддерживать безумство не стали, поэтому… Уилл просто надеялся, что не потеряет всех друзей за один вечер. — Уверен, он сказал это не специально.
— Даже если так, он не имел права.
Лукасу не оставалось ничего, кроме как согласиться. Боже, он был из тех, кто, оказывается, его понимал.
— Давай я позвоню твоему брату? Он же сможет тебя забрать?
Уилл на всё кивал.
— Тогда подожди на лавочке. Я скажу остальным, чтобы тебя не трогали, хорошо? — Уилл вновь кивнул, ведь если бы решился сказать ещё что-то, обязательно б расплакался. — Окей, я скоро к тебе приду! — И Лукас побежал обратно в дом, пока никто из друзей не успел из него выйти.
Уилл, правда, был ему одновременно и благодарен, и нет — ведь так ему не удастся на эмоциях поговорить один на один с Майком и понять, почему Уиллер выбрал именно его для эксперимента, какова истинная причина неудачи с Оди и почему он решил обменяться картинкой с Уиллом, а не продолжил, как любит, гнать первоначально выбранную линию.
На эмоциях Майк бы ляпнул полную правду.
Сейчас же, если он послушается Лукаса, всё так и повиснет в воздухе. И даже если он осознает все ошибки и придёт извиняться, то не скажет настоящих причин для всего, что сотворил.
Впрочем, без разницы.
Уиллу пора научиться прощать только тогда, когда говорят «прости». Майк должен будет понять, что его могут слышать, а не пропускать мимо ушей, как делают его родители.
На улице не появилось ни одной машины, что означало одно: пока есть время на извинения.
Уилл дал себе клятву.
Он не простит Майка за боль, за слова, за годы невнимательности, пока тот не извинится. Если друг не мог сказать одно слово, то зачем Уилл дружил с ним? Зачем прощал, когда как Майк даже не скучал по утерянному общению?
Зачем всё это было?
И тут Уилл, стерев с щек слезы и чувствуя, как правая рука начала щипать так, будто соль начала разъедать настоящие увечья, понимает.
Калифорния — неплохо.
Плохо — Хоукинс.
Поэтому завтра, прямо с поздней ночи или раннего утра, Уилл достанет белый чистый лист, посмотрит на него, как на нечто, чего раньше не замечал и не думал замечать, а потом возьмёт в руку ручку. Его идея была безумной, но безумцы всех умнее, а потому:
«Дорогой Майк,
Если ты читаешь это письмо, значит, ты так передо мной и не извинился.
<…>
