Дэвид Боуи не лечит депрессии (он их создаёт)

      Лукас, сбежав подальше от Уилла, затолкал обратно в дом вышедших Майка и Дастина. Далёкие лица непонимающих, что произошло, друзей скрылись за дверью.       Уилл, однако, не верил, что всё это с ним происходило. Он не сможет вернуться обратно в дом. Да, услышать извинения от Майка было бы прекрасным, но мешало одно:

будучи всего лишь намёком, он, однако, был правдой.

      Уилл обиделся и сбежал, боясь не признания ошибки Майком, а боясь своего признания.       Он — гей.       Даже в мыслях произносить было страшно. Что будет, если их кто-то прочитает? Майк вполне мог бы, пусть и верилось с трудом.       Пока было время, надо остудить голову.       К лавочке добраться было несложно. Она ютилась под тенью самого большого дерева на участке Уиллеров. Скрывалась от солнца, не могла — от жары.       Может, из-за пекла или из-за клокочущих внутри страха и злости с примесью волнения, но Уилл стал думать односложно. Все его мысли были короткими, ёмкими. Зачастую критикующими. А после: «Нет, ты верно поступил».       Удивительно, что на улицу в итоге никто не вышел. Байерс сидел и ждал, пока к нему приедет Джонатан.       Мерзко. Обидно. Грустно.       За что бы извинился Майк? За то, что сказал правду? Да, Уилл, ты мыслишь очень здраво. Медаль за логическое мышление.       Может, тогда бы он извинился за тон голоса? О, это уже походит на реальность. Оказывается, было обидно из-за пренебрежения, да? Как Майк смотрел на Дастина и мерзко кривил голос, будто то, чем болел Уилл, заслуживало осуждения и непринятия. Что ж. Да. Уилл хотел извинений за тон голоса. За сам факт его существования. За то, что Майку мерзко от влюблённости в него лучшего друга.       Да и пошёл ты, Майк Уиллер. Пошёл ты нахрен.       Уилл не был виновен в том, что случайно или неслучайно влюбился в тебя, тупого выпендрёжника. В того, кому нравились только девушки.       Если бы Уилл мог выбирать… Он бы никогда не выбрал Майка. Никаких жителей Хоукинса в маленьком хрупком сердце, ибо в этом городе все нормальные. Один Уилл, пусть он по-настоящему сдохнет, был другим настолько, что самые близкие люди говорили о его отличии с презрением.       Хотя на самом деле всё было не настолько плохо. Лукас его поддержал; Дастин, казалось, вообще не понял, почему Уилл ушёл.       Зато Майк кое-что понял давно и с тех пор не поддерживал, а только отдалялся. Спасибо Богу за таких очаровательных друзей и не спасибо за Майка. Уилл Чародей Байерс насылает на рыцарский род Проклятие Вечного Молчания в Тряпочку.       — Эй! — Голос, громкий и неожиданный, раздался за спиной. Страх обернуться сковал мышцы: и так понятно, кто пришёл поговорить. Невозможно было не понять. Уилл сглотнул, но не почувствовал, чтобы это как-то помогло смочить горло. Он будто стал деревом, по которому не проходил сок.       Слова же вылетели из его рта быстрее, чем сознание захотело их выпустить — совсем как желтые листья под влиянием сильного ветра, только был нюанс: Байерс не хотел чувствовать себя заложником чужой прихоти.       — Лукас же передал вам–       — Мне всё равно. — Майк обогнул лавочку и сел рядом с мигом отодвинувшимся в сторону другом. Из-за того, что Уилл не смотрел, вернее, боялся смотреть (не то, чтобы не мог этого сделать), он не видел чужого лица и не мог понять, с каким процентным соотношением искренности говорил Уиллер. — Я хочу извиниться–       Отныне настала очередь Уилла перебивать.       — Не за что извиняться. — Выдох. Обречённый. Дышать приходилось с усилием, будто Майк, сидящий поблизости, забирал в свои лёгкие большую часть воздуха. — Ты был прав во всём.       — Я прав? — Удивление и что-то похожее на улыбку неверия в интонации. — Да никогда в жизни. Точно не сейчас.       Уилл не удержался и, повернув голову в сторону отбирателя кислорода, посмотрел на него. Действительно, улыбка. И даже смех. Майку смешно, но по-доброму.       Может, это был последний шанс.       — А в чём тогда ты неправ? — Вместо желаемого произнёс Уилл, и ему стало мерзко от собственной слабости и нерешительности, а ещё — от самого себя.       Брови Майка характерно задвигались в раздумьях, что было удивительно, Уиллер любил всё выложить на духу, сказать всё, как есть, и выпалить даже самые сокровенные мысли без секунды на размышление.       — Неправ, — протяжно произнёс Майк; очевидно, молчание для него приравнивалось к пытке. — Ведь я тебя чем-то обидел. Хотел извиниться за боль, которую причинил. А ещё подозреваю, — он смешно выдохнул, хоть и не улыбался. Наверное, всё дело было в интонациях. Он управлял ими так же ловко, как древние охотники управляли дикими необузданными лошадьми, — всё дело в голубых пони и некой радуге. Я, честно, не это имел в виду.       — Не обманывай, — поморщился Уилл, и Майк повторил то же самое действие. Выглядело достаточно мило. Однако настала пора похоронить всё милое, что между ними когда-либо происходило. — Ты же знаешь, что я… другой.       Оба застыли во времени.       Было страшно, потому что Майк молчал, но скорее из-за ожидания продолжения, чем от нехватки слов. Всадник остановил лошадь, чтобы понаблюдать за разворачивающейся картиной.       Покрепче вдохнув остатки жаркого воздуха, Уилл открыл рот. Поначалу на язык ничего не шло, однако вскоре кое-что задребезжало на самом кончике.       — Извини, что я не люблю девушек так, как их любите вы, ребята. — Майк вздрогнул на последних двух словах, и заблуждал глазами в непонятной траектории, будто они, его глаза, были неподвластны желанию ждать, что скажет Уилл дальше, а руководствовались собственными желаниями и мотивами. — Не представляешь, сколько раз я пытался влюбиться в кого-нибудь другого, но, конечно… — Страх «он понял, про кого шла речь» был таким сильным, что Байерсу пришлось пару раз сглотнуть, чтобы голосовые связки отпустило. — Не знаю, получалось ли у кого-то вообще выбирать, в кого влюбляться. Это ужасно.       — Уилл. — Одно слово, хотя и не слово больше, а скорее имя, и тело парня замерло в капитальности, каменности. Вмиг захотелось убежать, уже во второй раз, как смешно; захотелось дать Майку в лицо, чтобы тот остановился говорить; захотелось остановить время, отдышаться, насмотреться перед прощанием на любимое лицо; и много ещё чего хотелось, но об этом ни капли не подозревал Уиллер. Тот положил руку на плечо Байерса, слабо сжал, больше поддерживающее, чем как-либо ещё, и произнёс:       — Это не ужасно, не говори так. И я рад, что ты мне признался, честно. — Уилл распахнул свои глаза; шок, страх и непонимание застыли в крови. Услышав формулировку, которая относилась к признанию в отличии от остальных, а не признанию в любви, он подумал, что Майк разглядел едва видимый намёк на объект влюблённости и отнёсся к этому спокойно.       Господи. А ведь он действительно испугался того, что Уиллер всё понял.       — Когда я спорил с Дастином, сказал это потому, что… Не знаю, как объяснить.       — Ты защищал себя, — всё ещё пребывая в прострации, сказал Уилл, и Майк часто-часто закивал.       — Я вообще иногда не понимаю, что несу, оно просто несётся впереди меня. Но, как бы то ни было, я чувствую вину перед тобой. Что посмел указать на твоё, твою, э, не знаю, как это сформулировать–       — Майк, — Уилл закачал головой в разные стороны. — Я ушёл, конечно, и из-за твоих намёков при всех, но большей части… Ты говорил это с презрением.       — Что, я? — Он был искренне удивлён, а Уилл в непонимании свёл брови к переносице. Что происходило?       — Да, ты. Когда ты это говорил, у меня было ощущение, что ты презираешь меня.       — Никогда в жизни! Уилл, ты чего? Ты же не мог подумать–       — Тогда что это был за тон?       — Тон? Не знаю! Обычный тон при спорах с Дастином, — Майк заволновался и наклонился ближе к другу, будто слова на меньшем расстоянии имели больший вес, чем на обычном.       Уилла же не посещала мысль о доверии чужим словам. Он хотел бы верить, но не мог.       — Ты, что, не веришь? — Словно прочитав мысли, произнёс Майк и в мгновение, в жуткое и потрясающее мгновение Уилл почувствовал на спине прошедший недоэлектрический приятный разряд, волну, исходящую не от самого тела, а от кого-то другого, будто этот кто-то обнял со спины и прижал к себе. Пальцы на ногах, пребывая в странных конвульсиях, дернулись и, продолжая дрожать, изогнулись. Уилл крупно вздрогнул и в шоке оглянулся назад, посмотрел за спину, и испугался, когда понял, что всё это время был оторван от спинки лавочки, и это значило: случилось не соприкосновение с деревом, а что-то…       — Что?! А, Уилл, а-а, дерьмо, черт-черт, ты почувствовал что-то? Извини, я, правда, не специально, я не хотел! Тебе больно? Это было больно?       — Майк, стоп! — И остановился не только Уиллер, но и сам Байерс. Надо было подумать и меньше дышать, гипервентиляция помочь ничем не сможет.       Пока Уилл думал, на него смотрели с переживанием и страхом большие карие глаза.       — Ты точно?..       — Молчи. Извини. Сейчас, эм… Это не было больно. Приятно, только приятно, но неожиданно. — Уилл прислушался к своему телу, пока друг облёгченно выдыхал, оставаясь при этом натянутым подобно тетиве лука. Электричество сошло на «нет», пальцы ног перестали дергаться и испытывать внутри сухожилий непонятную тряску. — Скажи мне, что ты представил.       — Не то, чтобы представлял, — сказал Майк, находясь в таком напряжении, что вокруг него плавился воздух и искаженными картинками рисовал пейзаж дома и окрестностей остальной улицы. — Просто ты выглядел очень грустно, и ты наверняка думал, что я тебя ненавижу за твои, э, вкусы в людях, но это совсем не так, я просто ненавижу спорить с Дастином, потому что он всегда выглядит так, будто выиграл спор заранее, — он искривил свой голос в писклявую версию голоса Хендерсона, — но для тебя это воспринималось, как личное оскорбление, а я вовсе не это имел в виду. И… Ну да, я не знаю, хотелось бы, чтобы тебя обняли, я хотел тебя как-то поддержать, и это, знаешь, странно… Я представил, как тебя обнимаю, и это было настолько… Настолько реальным… — С каждым словом пыл Майка сдувался и превращался в утяжелённую версию чего-то нового. — Я, честно говоря, скучал по тебе, но не знал, что скучал. Понятия не имею, как это объяснять. Мы давно не обнимались, верно? Думаю, я просто… Представил это, увидев твоё выражение лица. Но когда ты застыл, мне показалось, что я вновь причинил тебе боль.       — Майк… — На душе было тяжело и легко одновременно.       — Да, знаю, глупо.       — Майк, Господи, — засмеялся сквозь выступившие от странно-проникновенной речи слезы Уилл. — Ты не то слово подобрал. Это мило. И спасибо что ли. Эти ненастоящие объятья были действительно приятными.       — А ты будешь против реальных?       — Что? — Уилл сначала искренне не понял, что произнёс друг, который мог сказать любую взбрёдшую вещь в голову. Этим вопросом он, возможно, бессознательно пытался дать время на «подумать» для Майка, однако тому оно не требовалось.       — Если я тебя обниму? — С каждой секундой ступора и молчания лицо Майка менялось, лицевые мышцы дергались, будто не сам парень управлял ими, а мысли, царящие в голове. — Извини, — быстро сказал он и отвернулся. — Не знаю, что на меня нашло. Я думал, ты захочешь, ведь у нас не так много времени до твоего отъезда. Да, именно поэтому было бы хорошей идеей обняться до того, как ты исчезнешь из Хоукинса, — и Майк всё не затыкался, в то время как Уилл не знал, как реагировать. Казалось, если друг его обнимет, ему сразу перейдёт всё чувствование переполняющего волнения и любви. Любовь Майк точно почувствует. Почему-то так казалось.       Что ж. На ум пришло недавнее воспоминание: Уилл отправился в одиночное плавание по моллу, пока его родители закупались во всех магазинах, будто каждую неделю туда завозили что-то новенькое, и набрёл на магазинчик с мороженым. Естественно, он знал, что там работал Стив. И конечно помнил о скидках, которые тот иногда (всегда, если хорошо попросить) делал своим маленьким друзьям.       Первый и единственный понравившийся совет от Стива Харрингтона, любящего их раздавать, был о любви. Это единственная сфера, где он был лучшим: «объясняй всё на берегу, пока дело не зашло в какие-то дебри».       Да. Уилл собирался последовать совету Стива Харрингтона, касающегося темы любви.       Говоря при этом не с какой-нибудь девушкой, а с Майком.       — Я боюсь, — Уиллер тут же повернулся и стал внимательно слушать. Он напоминал доброго черного пса, навострившего уши, когда хозяин взял звонившую трубку телефона как раз перед тем, как выйти из дома на прогулку, — что ты неправильно меня поймёшь. И если наши объятья будут длиться дольше обычного, то есть они просто будут, ты начнёшь думать, что я к тебе что-то испытываю.       — А ты испытываешь? — Слова звучали так, будто Майк не думал над ними ни секунды. Собственно, да, ведь через мгновение он закрыл себе рот рукой, а потом убрал её, потому что не мог внятно говорить. — Забудь. Я, э-это не то, что я хотел сказать.       Уилл рассеянно, думая о том, на кой чёрт влюбился именно в Уиллера, кивнул в подтверждение понимания, как работает словесный шлюз во рту Майка: никак.       Зато тот ничего не понял.       — Ты кивнул, типа, «да, я к тебе что-то испытываю»?       Уилл захотел плакать от невыносимости ума Майка. Удивительное дело, если идти по ходу диалога, может создаться впечатление, что у парня проблемы с пониманием интонации, чужой речи, он не может вовремя остановиться и постоянно задаёт глупые вопросы.       Однако если видеть суть, то сразу становилось видно: Майк, много чего говоря невпопад, не различая, к чему относятся кивки, задавая первые пришедшие на ум вопросы — бил в самую точку. Он словно чувствовал правду, заранее не вникая в красивую историю, которую ему пытались навязать. И всё, что он спрашивал, было метким. Уиллу каждый раз с большим трудом приходилось уверять его собственной глупости и поспешности.       Байерс на само-то деле и сам не понимал, почему вместо привычного ответа вслух решил несвойственно кивнуть без объяснений. Скорее всего, так сделала его природа и сущность, которую невозможно было скрыть с самого детства. Теперь голове приходилось разгребать последствия одного действия.       Вероятно, так же повлияла на бессознательные движения открытость самого Майка. Тот вёл себя обыкновенно, задавая последний вопрос. Чуть-чуть нервно и ожидающе, но всё же обыкновенно. Как будто, ответь Уилл вновь кивком, тот бы отзеркалил это действие, помолчал, а потом сказал: «Не повезло тебе», и они оба посмеялись бы.       — Я кивнул не совсем поэтому, — произнёс быстрее, чем подумал, Уилл и захотел дать себе ладонью в лоб. Что это ещё за «не совсем»? Если нет, то нет. А так…       — Не совсем, — кивнул сам себе Майк, и Уилл так испугался, что готов был побежать навстречу Джонатану, не торопящемуся приезжать. — Я тебя понял.       Господи.       Нет.       — Ты меня не понял, — сказал Байерс, хотя знал, что тот всё понял, даже если понимание обосновалось не в сознательной части его души. Уилл ненавидел то, как начал улыбаться его в скором времени бывший друг.       — Давай всё же обнимемся, — перевёл тему Майк, и это было странно, очень странно из-за того, как ситуация не поддавалось контролю. — Напоследок.       — Ты же знаешь, что ведёшь себя как гей даже больше, чем я?       — Преувеличиваешь.       — Преуменьшаю.       Однако, весело. Вернее, было весело, пока Майк не подвинулся ближе к отдалённому от него Уиллу и не заглянул прямо в душу. Это могла бы стать отличная сцена для поцелуя, будь средний ребенок Уиллеров геем, испытывавшим романтические чувства к младшему ребёнку Байерсов — но они не взаимно влюблённые друг в друга, они всего лишь друзья.       — Я не обниму тебя, пока ты не согласишься, — играючи произнёс Майк, и в этом было что-то от кокетства, флирта, завуалированного не в слова, а в тон голоса, и то, как чужие глаза изредка блуждали по лицу Уилла, сбивало с толку. Это было так странно. Если бы они не уверяли друг друга в том, что они друзья, и Майк не пытался вернуться парой дней ранее к возобновлению отношений с Оди; если бы… кто-то из них был смелее, чем обычно, и позволил себе сказать вместо «не совсем поэтому» «поэтому»…       Уилл сглотнул, зажмурил глаза, потому что так было легче, хоть со стороны наверняка смотрелось странно, и произнёс «давай», утаив «я тебя люблю». Как в замедленном времени, он ощутил приближение чужого тела, рук, ложащихся на спину и крепко прижимающих к себе. Тревогу и радость, когда Майк положил голову в место между ухом и началом шеи. Мурашки, больше не электрические, а самые настоящие от того, как пальцы, ища удобное положение на взмокшей от жары и разговора спине Уилла, перебирали места на коже, спрятавшейся за футболкой. Громкий выдох, а после смешок мимо уха, потому что Байерс замер и не обнимал в ответ, а лишь принимал чужое желание близости.       Мгновение, и всё пропало.       Побоявшись сильно шевелиться, Уилл открыл глаза и поймал в фокус лицо довольного и недовольного одновременно друга.       — В следующий раз ты меня тоже обними.       — В следующий? — Байерс не совсем понимал, что говорил. По ощущениям чужие руки до сих пор покоились у него на спине, сбивая все нейронные импульсы с привычного ритма.       — Когда встретимся.       Уилл почему-то головой отправился в какие-то инородные неподходящие времени и месту мысли. Ему на миг вспомнилось, что Майк, должно быть, хорошо целовался, раз столько времени оттачивал этот навык в отношениях с Оди. И ещё потом, после мыслей о поцелуях сестры и Уиллера, представилось, будто в следующий раз, когда произойдут обоюдные объятья, долгие объятья, такие же крепкие объятья, — будет и поцелуй. Глубже, чем у Майка был с Оди, вкуснее и дольше, хотя, казалось бы, куда ещё.       И даже если Майк думал совсем о другом, произнося «когда встретимся», Уилл кивнул, машинально, пребывая в блаженной, но пугающей захватыванием всего речевого аппарата и головы прострации — кивнул и посмотрел на довольного Уиллера. Интересно, как он завтра будет смотреть на Оди? Его лицо будет таким же, когда они обнимутся и начнут пялиться друг на друга, запоминая, как они выглядят?       Это можно было узнать только завтра.       — Джонатан кстати сказал, что приедет только через час, — вдруг произнёс Майк, и вся эйфория с лица Уилла смылась негодованием.       — Почему раньше не сказал?       — Я забыл! Как только тебя увидел, решил, что извинения нужнее.       — Майк. — Уилл серьёзно на него посмотрел, но понял, что злость скорее наигрывает, чем проживает на самом деле. Приезд Джонатана всё бы испортил. За время, пока Уилл на периферии сознания беспокоился о любом звуке проезжающей мимо машины, они смогли разрешить ссору и даже обняться не по инициативе Байерса, что значило что-то. Он даже успел сделать некоторое подобие признания любви с примесью газлайтинга.       — Что? — Щенячьи игривые глаза. Хозяин кладёт трубку, и все идут гулять.       — Ничего. Давай тогда продолжим играть в ДнД?       — Ты серьёзно? — Майк оживлённо встрепенулся; было непривычно и приятно видеть, насколько ему понравилась идея с игрой.       — Да. — Уилл был как никогда серьёзен. — Я не хочу жить со знанием того, что мои воспоминания вычеркнуты, хотя это было буквально исполнение мечты. — Майк при этих словах нахмурился. Наверное, он сожалел об упущенном времени и игнорировании Уилла всё это время. Но в какой-то момент на его лице отразилась эмоция, смешанная с шоком от некого осознания.       — Погоди, а ты помнишь, что было до присланных мною объятий?       Молчание.       — Да, — неуверенно сказал Уилл. Где-то в животе зарождалось беспокойство.       — Точно?       Вновь тишина. Тревожное непонимание, будто грибной дождик, осело в атмосферу между двумя друзьями.       — Помню всё. Господи. А почему я помню?       Майк покачал головой, мол, «не знаю» и «понятия не имею», а Уилл, смотря на чужое лицо, думал о том, какой на самом деле его друг догадливый. Не задай этот вопрос, наверняка пришедший тому в сознание за секунду, Уилл и не посмотрел бы в направлении воспоминаний.       — Как думаешь, — Уилл замялся, немного неуверенный в чужой реакции, — может, стираются только счастливые воспоминания? Когда именно вы предложили вчера поиграть?       — В час утра, — сразу же выпалил изменившийся в лице Майк.       — Значит, уже с ночи я был счастлив, — невесело произнёс Уилл.       — Почему тогда не исчезло что-нибудь, когда я обнял тебя? Метафорически обнял.       Уилл пожал плечами. Разговор ощущался неловким из-за того, как честно они оба признавали долгожданность игры и не снившуюся открытость Майка к телесному контакту.       — Может, что-то и исчезло. Это воспоминание могло быть давним.       — Тогда оно должно быть объёмным. Ты ведь при прошлом стёр буквально день.       — Странно. Может от твоих плохих картинок у меня стираются хорошие воспоминания, а от хороших — плохие?       — Прикинь, ты стёр день, когда в тебя вселился Истязатель. — Майк выдавил из себя натянутый смешок, Уилл же нахмурился и, к сожалению, тот день вспомнить смог.       — Нет. Видимо, что-то другое.       — В голову ничего не лезет? — Уилл на чужой вопрос покачал головой, и друг, характерно поджав губы и тут же их расслабив, произнёс: — Давай пока не будем думать об этом, а просто расскажем ребятам?       Уилл согласился. Перед тем, как встать с лавочки, хлопнул себя по коленям. Подтянул светлые шорты и сказал Майку, что прежде всего позвонит Джонатану для отмены спешки за обиженным младшим братом.       И только сейчас, почувствовав прилипшую к коже одежду, Уилл понял, что не обращал на жару внимания. В Хоукинсе она стояла невыносимая. Что было в Калифорнии, страшно и думать.       К слову, страшно было думать так же о том, что скажет Майк при объяснении теории «плата за страшные картинки — хорошие воспоминания, и наоборот», ведь тогда придётся рассказать про его объятья. И выдумать что-то на случай, если друзья захотят узнать причину желания обнять Уилла.       Не рассказывать же им про то, что слухи Хоукинса насчёт младшего Байерса были всегда правдой?