Золотая клетка

Элеонора вышла из больницы только на третьи сутки. Тело требовало отдыха — глаза слипались, мысли путались, даже кофе уже не помогал. Нужно было переодеться, привести себя в порядок и, самое главное, закончить то, что она начала. Те, кто держал Софию, уже получили своё. Но Элеонора знала: за каждым исполнителем стоит заказчик. Кто-то достаточно богатый и достаточно глупый, чтобы решиться напасть на семью Вальдштайн. Она ехала в машине и сжимала телефон так, что костяшки побелели. Звонок раздался, когда она уже подъезжала к особняку. «Элеонора, — голос в трубке принадлежал человеку, которому она доверяла больше других, — я нашёл. Это Владимир Соколов». Элеонора закрыла глаза. Российский миллиардер, с которым они пересекались на нескольких сделках. Самодовольный, наглый, привыкший получать всё, что захочет. Год назад он предлагал ей «партнёрство» — не совсем законное, слишком рискованное. Она отказалась. Видимо, он не простил. «Он думал, что через твою жену сможет надавить на тебя, — продолжал голос. — Хотел выведать информацию о твоих нефтяных контрактах, чтобы перехватить. А когда понял, что она действительно ничего не знает… приказал её убить. Медленно. Чтобы ты мучилась». Элеонора молчала. Внутри клокотала такая ярость, что, казалось, стены машины сейчас разорвёт. «Где он?» «В своём особняке под Женевой. Усиленная охрана, готовится к отъезду, чувствует, что всё пошло не по плану». «Спасибо». Элеонора отключилась и сразу набрала другой номер. «Мне нужно, чтобы сегодня один человек перестал дышать. Самые лучшие. Деньги не имеют значения. Подробности скину». Она положила трубку и посмотрела в окно. Через час ей доложат, что заказ выполнен. Это не принесёт покоя. Это не вернёт Софии здоровье. Но это будет справедливость. Через час она уже ехала обратно в больницу. На заднем сиденье лежал огромный букет белых роз — любимые цветы Софии, она вспомнила это из какого-то давнего разговора, — и коробка с самыми дорогими конфетами, которые только смогла найти в ночном Цюрихе. Пусть она ещё не очнулась. Пусть лежит под аппаратами. Но когда откроет глаза, первое, что увидит, — что её ждали. Что о ней думали. Что её любили. Элеонора несла цветы по больничному коридору, и впервые за много дней на её лице появилось что-то похожее на покой. София жива. София будет жить. Остальное они преодолеют. Она завернула за угол — и замерла. Возле палаты Софии было столпотворение. Врачи, медсёстры, аппаратура — всё двигалось, гудело, суетилось с той особенной, страшной скоростью, которая бывает только в экстренных ситуациях. Цветы выпали из рук. Элеонора рванула вперёд, но её остановили у двери. «Мадам Вальдштайн, нельзя! Идёт реанимация!» «Что случилось?! — закричала она, пытаясь прорваться. — Что с ней?!» «Пожалуйста, подождите здесь! Мы делаем всё возможное!» Её оттеснили. Дверь закрылась перед лицом. Элеонора стояла в коридоре, прижимая к груди конфеты, которые уже не имели значения, и смотрела на красную лампу над дверью. Ту самую, что горела пятнадцать часов во время первой операции. Теперь она горела снова. Час. Самый страшный час в её жизни. Врачи вышли, когда стрелки часов перевалили за полночь. Главный реаниматолог — пожилой мужчина с седыми волосами и руками хирурга — снял шапочку и опустил голову. Элеонора смотрела на него и уже знала. Сердце провалилось куда-то в ледяную бездну. «Мадам Вальдштайн… — голос врача звучал глухо. — Примите мои соболезнования. Ваша жена… она впала в кому». «Что? — Элеонора не поняла. — Но она жива? Вы сказали “соболезнования”…» «Жива. Простите, я не так выразился. Она жива, но… организм не выдержал нагрузки. Слишком тяжёлые травмы, слишком много крови потеряно, слишком сильный стресс. Сердце остановилось на три минуты, мы запустили, но… мозг мог пострадать. Мы не знаем, когда она очнётся. Может, через неделю. Может, через месяц. Может, через годы. Или…» Он не договорил. Элеонора поняла. «Можно войти?» «Да. Но она не слышит вас. Это не та кома, как в кино. Она глубокая. Но… говорите. Иногда помогает». Элеонора вошла. В палате было тихо. Только аппараты пищали, отсчитывая удары сердца, вдохи, давление. София лежала неподвижно, такая же бледная, как и в первый раз. Трубки, провода, капельницы — всё то же самое. Только глаза закрыты. И не открываются. Элеонора подошла, поставила цветы на столик, рядом — конфеты. Села на стул. Взяла холодную руку в свои. И заплакала. Впервые за много лет она позволила себе плакать. Без свидетелей, без зрителей, без необходимости держать лицо. Слёзы текли по щекам, падали на их сплетённые пальцы, и она ничего не могла с этим поделать. «София… — шептала она сквозь рыдания. — Пожалуйста… вернись. Я не прощу себе, если ты не вернёшься. Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя. Я должна была сказать это раньше, в тот вечер, когда ты ехала домой. Ты хотела мне что-то сказать, а я… я тоже хотела. Мы обе хотели. Идиотки. Мы ждали, а теперь… София, пожалуйста. Вернись. Я всё отдам. Я всё сделаю. Только вернись». Аппараты пищали ровно. София не двигалась. Элеонора сидела так до утра. А утром уехала — потому что нужно было жить дальше. Ради неё. Неделя. Элеонора работала как одержимая. Проекты Софии — её инкубатор, её стартапы, её сделки — требовали внимания. Она не могла позволить, чтобы дело всей жизни Софии рухнуло, пока та лежит в коме. Каждый вечер она приезжала в больницу. Сидела час, два, иногда больше. Говорила с ней — о работе, о погоде, о том, что дубок в парке подрос. Читала вслух книги, которые они собирались прочитать вместе. Иногда просто молчала, держа за руку. Никаких изменений. Друзья Софии — Клэр, Жанна, Тома — приезжали, плакали, говорили с ней. Элеонора разрешала им оставаться столько, сколько нужно. Она понимала: они тоже любят её. По-своему. Двадцать два дня. Элеонора сидела в своём кабинете, просматривая отчёт по инкубатору, когда телефон зазвонил. Номер больницы. Она схватила трубку, чувствуя, как сердце уходит в пятки. «Мадам Вальдштайн, — голос медсестры звучал взволнованно, — ваша жена очнулась. Она в сознании, говорит. Врачи уже с ней». Элеонора не помнила, как вылетела из кабинета. Не помнила, как села в машину. Не помнила дорогу. Помнила только, что вбежала в больницу, чуть не сбив медсестру, и влетела в палату. София лежала на койке, такая же бледная, такая же измождённая, но с открытыми глазами. Она смотрела в окно — там светило солнце, такое яркое после недель пасмурной погоды. Услышав шаги, она повернула голову. Их взгляды встретились. В глазах Софии было столько всего — боль, страх, отчаяние, но и что-то ещё. Тёплое. Живое. Элеонора замерла на пороге, не в силах сделать шаг. София опустила взгляд. Посмотрела на свои руки, на одеяло, на ноги, скрытые под ним. «Я навсегда инвалидка, — сказала она тихо, почти без интонации. — Мне врач сказал. Я… не смогу танцевать. Возможно, даже ходьба будет даваться с болью». Пауза. Она подняла глаза, но не на Элеонору — в сторону. «Как там мой бизнес? Надеюсь, я не разорилась». Элеонора шагнула в палату. Подошла к кровати. Села на стул — тот самый, на котором провела столько часов. Взяла её руку. София не отняла. «Твой бизнес в порядке, — голос Элеоноры звучал хрипло, но твёрдо. — Я следила. Ничего не рухнуло. Твои партнёры спрашивают о тебе. Твои друзья приезжали каждый день. Все ждут тебя». София молчала. «А ты… — Элеонора сжала её пальцы. — Ты не инвалидка. Ты — человек, который пережил то, что не каждый выдержит. Ты сильная. Ты справилась. А ноги… мы будем их лечить. Лучшие врачи мира. Сколько понадобится. Будет больно, да. Но ты будешь ходить. Я рядом. Я не уйду». София подняла глаза. В них стояли слёзы. «Зачем тебе это? — спросила она тихо. — Я теперь обуза. Я не смогу быть той, кого ты хотела. Не смогу на балы, не смогу танцевать, не смогу…» «Замолчи, — перебила Элеонора мягко, но твёрдо. — Ты никогда не была обузой. И не будешь. Мне не нужны твои танцы. Мне нужна ты. Живая. Здесь. Со мной». София смотрела на неё, и слёзы текли по щекам, падая на подушку. «Элеонора… я…» «Тсс, — Элеонора коснулась пальцами её губ. — Не говори ничего. Ты устала. Тебе нужно восстанавливаться. Мы всё обсудим, когда ты будешь сильнее. А пока… просто знай: я здесь. И я никуда не уйду. Никогда». Она наклонилась и поцеловала её в лоб — осторожно, нежно, как самое дорогое, что есть в этом мире. София закрыла глаза. Из-под ресниц всё ещё текли слёзы, но дыхание становилось ровнее. Элеонора сидела рядом, держа её за руку, и смотрела, как за окном садится солнце. Двадцать два дня ада закончились. Впереди была долгая, трудная дорога. Но они будут вместе. Если есть какие-то моменты, которые ты всё же хочешь усилить/ослабить/перефразировать — дай знать, подправим точечно.