Золотая клетка

Больница встретила Элеонору стерильной тишиной и запахом антисептиков. Она не помнила, как сюда добралась. Всё, что было после того, как Софию погрузили в машину скорой, слилось в один сплошной, тягучий кошмар. Операция длилась пятнадцать часов. Пятнадцать часов, которые растянулись в бесконечность. Элеонора сидела в пустом коридоре на неудобном пластиковом стуле, не в силах подняться, не в силах даже позвонить кому-то. Она просто смотрела на красную лампу над дверью операционной и считала минуты. Иногда подходили врачи с бумагами, что-то спрашивали, просили подписать. Она подписывала, не читая. Какая разница? Лишь бы они спасли её. Лишь бы София осталась жива. В какой-то момент приехали люди из её службы безопасности, принесли отчёты о том, что нашли, кого задержали, что сделали с теми, кто ещё был жив. Элеонора слушала вполуха, кивала, но мысли её были там — за этими дверями, где боролись за жизнь самой важной женщины в её мире. Она не плакала. Элеонора Вальдштайн не плакала никогда. Но внутри всё кричало, рвалось на части, молилось всем богам, в которых она не верила. Только бы жила. Только бы открыла глаза. Всё остальное — неважно. --- Лампа погасла на пятнадцатом часу. Дверь открылась, и вышел хирург — уставший, с красными от бессонницы глазами, в окровавленной ещё форме. Элеонора вскочила, вцепилась в его руку раньше, чем он успел что-то сказать. «Она жива?» Хирург устало кивнул. Элеонора выдохнула — и впервые за много часов почувствовала, что может дышать. «Жива, мадам Вальдштайн. Операция прошла успешно в том смысле, что мы остановили внутренние кровотечения, собрали рёбра, восстановили, что могли. Но...» Он замолчал, подбирая слова. Элеонора смотрела на него, и сердце снова сжалось в ледяной ком. «Говорите». Хирург вздохнул. Врачи привыкли сообщать плохие новости, но этот взгляд... Элеонора видела его раньше, когда ей сообщали о смерти дальних родственников, о крахе сделок, о невозможном. Но сейчас это было страшнее. «У вашей жены множественные травмы. Восемь сломанных рёбер, некоторые — с осколками, которые повредили лёгкое. Внутреннее кровотечение мы остановили, но потеря крови была критической. Сейчас она под аппаратами, мы стабилизируем состояние. Но самое сложное — ноги». Он помолчал. «Коленные суставы раздроблены. Особенно левый — коленная чашечка буквально превратилась в осколки. Мы сделали всё возможное, собрали, поставили металлоконструкции, но...» «Что "но"? — голос Элеоноры прозвучал глухо, как из бункера. — Говорите прямо». «Левая нога никогда не будет функционировать полностью. Ходить она сможет — мы сделаем всё для реабилитации, разработаем, поставим на ноги. Но боль останется навсегда. Хроническая боль при ходьбе, при нагрузках, при смене погоды. Возможно, ей понадобятся обезболивающие до конца жизни. И полного восстановления подвижности не будет. Она не сможет бегать, танцевать, долго стоять. Мы будем бороться, но медицина не всесильна». Элеонора слушала, и каждое слово врезалось в память раскалённым железом. Её София. Её девочка, которая так любила гулять по парку, которая качалась на качелях под окнами, которая танцевала с ней на балах в Париже. Которая мечтала когда-нибудь станцевать настоящий вальс без принуждения, просто так, от счастья. Теперь этого не будет. «Я хочу её видеть», — сказала Элеонора. Хирург кивнул. «Её переводят в реанимацию. Через час можно будет зайти, но ненадолго. Она под седацией, не очнётся ещё несколько часов. И... подготовьтесь. Выглядит она тяжело». Элеонора молча кивнула и опустилась обратно на стул. Час. Ещё один час ожидания. --- Реанимация встретила её гулом аппаратов и мерным писком кардиомонитора. София лежала на кровати, опутанная проводами и трубками, и выглядела так, будто из неё ушла вся жизнь. Лицо распухло, залито синяками — там, куда били кулаками. Губы разбиты, под носом запёкшаяся кровь. Руки в ссадинах, пальцы в кровоподтёках — она пыталась защищаться, когда её избивали. Из-под одеяла торчали ноги в гипсе и металлических конструкциях — левая особенно, вся в фиксаторах, выглядела чужой, неживой. Элеонора подошла, села на стул рядом. Осторожно, боясь причинить боль, взяла руку Софии в свои. Пальцы были холодными. Она сидела и смотрела. Вспоминала, как полгода назад они стояли в мастерской, залитой солнцем, и София улыбалась сквозь слёзы. Как она прижимала её руку к своей щеке и обещала улыбаться чаще. Как они играли в шахматы, читали книги, летали во Флоренцию смотреть скульптуры. Как пятнадцать минут отделяли её от признания, которое могло всё изменить. А теперь София лежала здесь, избитая, сломанная, едва живая — и всё потому, что была её женой. Потому что кто-то хотел добраться до Элеоноры через неё. Это её вина. Элеонора сжала челюсть так, что зубы скрипнули. Нет. Не время для самобичевания. Сейчас нужно быть сильной. Для неё. Она поднесла руку Софии к губам и поцеловала — осторожно, едва касаясь разбитых пальцев. «Ты выкарабкаешься, — прошептала она в тишине палаты. — Слышишь меня, София? Ты сильная. Ты прошла через столько всего. И это пройдёшь. А я буду рядом. Всегда». Монитор пикал ровно. София не двигалась. Элеонора сидела так до утра, не смыкая глаз, сжимая её руку и глядя на бледное, израненное лицо. Она не знала, что скажет, когда София очнётся. Не знала, как просить прощения за то, что не уберегла. Не знала, сможет ли та вообще ходить, жить нормально, улыбаться снова. Но знала одно: она не отпустит её. Никогда. Даже если София захочет уйти после всего, после боли, после контракта, после миллиарда — Элеонора не отпустит. Потому что это не контракт. Это не сделка. Это её сердце, которое сейчас лежит здесь, в этой палате, в этом измученном теле. Утром пришла медсестра, сменила капельницы, проверила показатели. Элеонора не двигалась. Через час вошёл врач, посмотрел на неё, вздохнул. «Мадам Вальдштайн, вам нужно отдохнуть. Здесь сиделка, мы позовём, если что-то изменится». «Я останусь», — голос сел, но твёрдость осталась. Врач покачал головой, но спорить не стал. Таких, как Элеонора Вальдштайн, бесполезно переубеждать. Она осталась. На второй день София пошевелилась впервые. Пальцы дрогнули, веки затрепетали. Элеонора подалась вперёд, затаив дыхание. «София...» Глаза открылись. Мутные, испуганные, непонимающие. Зрачки метались по потолку, пока не нашли её лицо. «Элео...» — голос сорвался, из горла вырвался только хрип. «Тише, тише, — Элеонора коснулась её щеки, осторожно, боясь причинить боль. — Не говори. Ты в больнице, ты в безопасности. Я здесь». София смотрела на неё, и в глазах медленно проступало понимание. А потом — страх. Ужас. Воспоминания. «Ноги... — прошептала она. — Я не чувствую ног...» Элеонора сжала зубы. Сейчас нельзя было показывать слабость. «Ты чувствуешь, просто обезболивающие. Всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду». София попыталась кивнуть, но застонала от боли в шее. Элеонора погладила её по голове, убирая спутанные волосы с лица. «Спи, — прошептала она. — Тебе нужно восстанавливаться. Мы поговорим, когда ты будешь сильнее. Я никуда не уйду, обещаю». Глаза Софии закрылись. Дыхание выровнялось — она снова провалилась в сон, под защиту лекарств. Элеонора сидела рядом и смотрела. В её голове уже выстраивался план. Лучшие реабилитологи мира. Лучшие клиники. Всё, что существует в медицине — она найдёт, купит, привезёт. Даже если придётся потратить всё состояние. София будет ходить. София будет жить. София будет счастлива. А те, кто это сделал... Элеонора уже отдала приказы. Они пожалеют, что родились на свет. Их смерть будет долгой и мучительной. И никто никогда не посмеет даже посмотреть в сторону её жены. Она сжала руку Софии, прижалась губами к её пальцам и закрыла глаза. Впервые за много лет Элеонора Вальдштайн молилась. Она молилась, чтобы та, кого она любит, выжила. Чтобы смогла простить. Чтобы однажды, когда всё это закончится, они смогли быть вместе — по-настоящему, без контрактов, без страха, без боли. Она молилась, потому что больше ничего не оставалось. Только ждать и верить.