I'm best mistake you ever made

На следующее утро я едва продрал глаза. Когда адреналин так выжигает изнутри, нормально выспаться — почти невозможно. А отпустить — тем более. Пустая постель. Да вы издеваетесь?.. Вот так просто? Я резко сел, сердце глухо ударилось о рёбра. Окончательно открыл глаза и неуверенно вышел в гостиную. Пусто. Слишком тихо. Будто здесь никогда никого и не было. Это что — месть? За то, что в прошлый раз я исчез до рассвета? Или ты уже едешь ко мне — вместе с ней — потому что я сломал её идеальный план? Чёрт. Доверяю ли я Минхо? Мысль вцепилась в мозг мгновенно, без предупреждения. Суйон манипулировала мной годами. Спокойно. Методично. Почти изящно. Так почему я решил, что она не способна делать то же самое с ним? А если мы — всего лишь ещё один её эксперимент? Два варианта одной ошибки. Проверка: кто лучше — сын по крови или сын, слепленный по её схеме? Абсурдно… И в то же время пугающе логично. Мы оба — побочный продукт её больного разума. Просто в разных формах. Мысли закрутились, наслаиваясь одна на другую, пока что-то холодное вдруг не коснулось моей талии. Я вздрогнул. — Тебе лучше? — прошептал он. Этот голос… я узнал бы его даже сквозь выстрел. — Да… — ответил я автоматически. Минхо провёл влажным носом по моему уху. Раньше ты так не делал. И именно это пугало сильнее всего. — Хорошо, — тихо сказал он. — Потому что нам нужно поговорить. Кнут после конфеты. Конечно. Я развернулся и уже собирался открыть рот, чтобы хотя бы попытаться объяснить своё поведение или хоть как-то выговориться, но… Капли, стекавшие по его обнажённому торсу к полотенцу, повязанному вокруг талии, мгновенно выбили меня из колеи. Я громко сглотнул, чувствуя, как сердце ускоряется. — Хах… — хрипло вырвалось из его груди. Он слишком явно отреагировал на моё невольное внимание. — Прости… я… — слова давались с трудом, потому что тело само выдало желание, которое я не успел остановить: «Хочу слизать эти капли с твоего тела». Меня передёрнуло от собственной откровенности. Он взял мои руки и прижал их к себе. И почему-то это было совсем не пошло. Наоборот — почти нежно. Я протянул вторую руку, обнял его, плотно прижимаясь к его телу. — Я мокрый, Хани… — предупредил он. Но мне было всё равно. — О чём поговорим? — спросил я, всё ещё блуждая руками по его плечам и спине. — Собирайся. Поедем в одно место, — сказал он, поцеловав меня в висок, и ушёл в комнату. Сейчас его было трудно читать. И дело было не в сомнениях. Я сам с трудом воспринимал происходящее — словно мозг после стольких лет войны наконец немного успокоился. Мы сели в его прекрасную машину. Его руки крепко сжали руль, двигатель зарычал… Ладно, возможно, я начинаю понимать его влюблённость в эту тачку. От того, как он сжимал руль на поворотах, становилось трудно дышать. Я вспоминал, как этими же руками он сжимает меня — движения были до боли похожи. Поднималось давление, сердце бешено колотилось… Я… хочу… хочу быть рядом с ним… Мы ехали довольно долго молча. Дорога тянулась серой лентой, а в салоне висела тяжёлая, почти осязаемая тишина. Собрав остатки холодного рассудка, я всё же решился заговорить: — Эй… Мне нужно кое-что рассказать… — слова путались, будто я сам боялся их услышать. — Знаю, — ответил он спокойно. Слишком спокойно, как для него. Что именно он «знает», оставалось только гадать — и эта мысль неприятно царапала изнутри. — Куда мы едем? — я не смог скрыть тревоги в голосе. — Домой. — Но мы же только что… У тебя есть другой дом? Серьёзно? Если так, то даже Суйон, кажется, не знает о нём всего. Он бросил на меня короткий взгляд и едва улыбнулся: — Увидишь, хорошо? Я лишь хмыкнул в ответ, отворачиваясь к окну. За стеклом мелькали деревья, растворяясь в дневном свете. — Включи музыку… — неожиданно сказал он. — Мне больше нравится, когда ты где-то в облаках и делаешь те свои странные движения. Его улыбка была тёплой, почти ослепительной — такой, что на миг показалось, будто этот день и правда может быть нормальным. Не задумываясь, я включил музыку. Салон наполнился ритмом, и напряжение понемногу отступило. Он был прав: думать и слушать музыку одновременно — слишком сложно. Уже через секунду я неконтролируемо кивал головой, отбивал бит пальцами и позволял мыслям раствориться в звуках, хотя где-то глубоко внутри чувствовал — тишина ещё вернётся. Около двух часов в дороге — и мы наконец съехали с трассы. Машина медленно въехала в маленькое поселение, где время, казалось, текло иначе. Мы почти не останавливались и замерли лишь у большого кирпичного дома: два этажа красного камня, массивные ворота, выглядевшие слишком серьёзно для такого тихого места. Дом? Я осторожно зашёл во двор, оглядываясь вокруг, словно ожидая, что дом сейчас что-нибудь скажет или спросит, кто я такой. И именно в этот момент ко мне подбежал довольный, пушистый друг — кот… или кошка. Он (или она) уверенно потёрся о мою ногу, мурлыча так, будто мы знакомы уже сто лет. — Дуни… — тихо сказал Минхо. — Её зовут Дуни. Он не смог пройти мимо. Просто присел на корточки и начал ласково гладить кошку, улыбаясь по-настоящему искренне, без какой-либо маски. В этот момент он выглядел совсем иначе — спокойный, домашний, тёплый. Такой… нежный и настоящий на все сто процентов. Лучше любого кота. И, разумеется, говорил я совсем не о Дуни. Мы зашли внутрь дома. Воздух здесь был другим — прохладным, насыщенным запахом старого дерева и времени. Нас встретил пожилой мужчина с прямой осанкой и внимательным взглядом. Минхо молча что-то показал ему на языке жестов, и я искренне удивился: движения были уверенные, привычные, словно это происходило не впервые. Мужчина лишь кивнул, не задавая ни единого вопроса, и исчез в длинных коридорах дома, растворившись в тени. — Значит… теперь ты знаешь гораздо больше, чем рассчитывал, не так ли? — произнёс Минхо. Он даже не посмотрел на меня. Просто бросил эти слова в воздух — холодно, ровно, как приговор. Да. Да, Минхо. И от этого внутри что-то отвратительно жжёт, сжимается, не даёт вдохнуть полной грудью. — Ну… можно и так сказать, — ответил я, стараясь, чтобы голос меня не выдал. — Хватит. От голоса Ли по ногам пробежал холод, словно кто-то внезапно выключил свет внутри меня. Сердце глухо ударилось о рёбра. Он знает. К моему удивлению, в ответ на моё молчание он не сказал ни слова. Просто резко прижал меня к стене, упираясь обеими руками по бокам от моей головы, отрезая все пути к бегству. Так страшно было разве что в детстве — тогда, когда Суйон «воспитывала» во мне меня самого. То же давление. Та же беспомощность. Но вместо боли — поцелуй. Грубый. Горячий. Слишком близкий. Он тяжело дышал, прикусывая мою нижнюю губу, тянул меня к себе так, будто хотел слиться в одно целое, вырвать из реальности. Воздуха не хватало, мысли рассыпались. Чёрт… Его руки скользнули к краю моей кофты и сорвали её с меня, будто она была чем-то лишним, ненужным. Я чувствовал, как меня тянут ближе, как сердце бьётся бешено и неровно, как тело предательски реагирует быстрее, чем разум. Температура поднималась. И не только она. На этот раз он был нетерпеливым. Слишком. Расстёгивая мои джинсы, он даже не посмотрел мне в глаза — словно боялся увидеть там ответ, который не хотел слышать. — Подож… — голос предал меня. Слова сломались где-то на середине, и вместо «подожди» вполне могло прозвучать совсем другое: не останавливайся. — Посмотри на меня, слышишь?.. — шёпот был мягким, тягучим, почти липким. Он всё-таки поднял глаза. Злой. И слишком возбуждённый. Смертельная смесь для меня. Красивый. Очень красивый. Его рука сжала мои волосы на затылке, заставляя поднять голову. Наши взгляды столкнулись — резко, без возможности отвести глаза. Он молчал. Но свободной рукой уже расстегнул ширинку и скользнул за границу одежды. Я невольно закрыл глаза, когда почувствовал прикосновение его пальцев к моему члену — тело отозвалось быстрее, чем я успел что-то осознать. — Мм… — звук сорвался сам. Джинсы звякнули ремнём об пол, а его пальцы в моих волосах сжались ещё сильнее, почти до боли. — Всё ещё стоит смотреть на тебя, Джисон? — он не сказал этого. Он простонал эти слова. Что я должен был ответить? Мой мозг и тело уже было не спасти — сплошная воронка, полная изоляция от здравого смысла. Минхо снова жадно сомкнул наши губы в поцелуе, и мне показалось, что я больше не держусь на ногах. Мир качнулся, опоры исчезли, остались только прикосновения и сбившееся дыхание. Особенно тогда, когда он, не разрывая поцелуя, начал двигаться быстрее, будто подстраиваясь под мой ритм. Тело реагировало предательски остро, слишком чувствительно, и я понимал — мне хватило бы совсем малого, чтобы окончательно потерять контроль. Я был готов кончить от его руки на моём члене. Тело предательски просит — люби сильнее. Или приручи меня полностью… Пришить к Минхо так, чтобы уже невозможно было отодрать. Его губы медленно спускались к моей шее, оставляя за собой горячие следы, словно я был самой сладкой из всех соблазнов, что встречались ему в жизни. От этих прикосновений я каждый раз вздрагивал — так, будто это происходит впервые, будто тело не учится, а лишь снова и снова сдаётся. Отбросив все мысли, я распахнул глаза. И готов был поклясться: я смотрел не на Минхо, а на собственное отражение. Настолько он был для меня родным. Болезненно знакомым. Стал родным. Я ненавижу его всем сердцем. Потому что он ломает всё — все представления, все правила, весь мир, который я знал до его появления. И одновременно становится единственным, за что я ещё держусь. Он резко подхватил меня на руки и понёс в комнату. Всё внутри пульсировало от желания и слишком тесной близости — так сильно, что я почти ничего не видел, кроме его глаз напротив. Мир сузился до этого взгляда, до тепла между нами. Его тело неподвижно зависло надо мной — тяжёлое и в то же время осторожное. — Ты для меня… как новый глоток воздуха, — прошептал он. — Хотя раньше я сознательно называл тебя наркотиком. Слова растворились где-то между вдохами. Он произнёс их в мои ключицы, завершая лёгким поцелуем — почти обещанием. Я больше не мог сдерживаться. Руки сами потянулись к его одежде — нагло, откровенно и слишком легко, словно тело давно знало дорогу и лишь ждало разрешения. Риск. Риск влюбиться в него был мизерным — из всех возможных шансов, из тех несчастных 0,00001 процента… И я попал именно туда. Именно в эти 0,00001. Он гордо и уверенно закинул мои ноги себе на плечи, сжимая ягодицы до боли, и этот неповторимый рык прямо из его горла поджигал меня во всех возможных смыслах. Сегодня всё было по его уставу и привычкам — и это чувствовалось: ритм, жажда и грубость… хотя руки всё ещё оставались ласковыми к каждому уголку моего тела. Он вошёл резко, даже болезненно… но не настолько, чтобы я был способен его остановить. Его длинная рука скользнула к моей шее, сжимая пальцами не слишком больно… Было бы прекрасно, если бы он задушил меня. После такого я не согласен смотреть ему в глаза со всей правдой. Уверенный толчок в меня — болезненный, но слишком желанный… — Ммм… Мин… хо… — Да, солнышко? — прошептал он. Быстрый темп и рваные стоны заполнили всю комнату. Он отпустил мою шею лишь затем, чтобы схватить меня за бёдра — его пальцы впивались в плоть с силой, оставлявшей синяки. Он наклонил моё тело, притягивая меня к себе на колени, и новая позиция заставила его попасть в точку внутри меня так, что перед сомкнутыми веками вспыхнули звёзды. С моих губ сорвался сломанный всхлип — звук настолько сырой и уязвимый, что он казался не моим. — Смотри на меня, Хани, — приказал он; его голос был низким рыком, вибрирующим во всём моём существе. — Открой глаза. Я не мог. Мне было стыдно за тот осколок, в который он меня превратил, за слёзы перенасыщения, что вытекали из уголков глаз. Но его воля была железной. Резкий, жгучий шлепок пришёлся по бедру, и шок заставил меня распахнуть глаза. Они встретились с его — тёмными, пылающими такой интенсивностью, что она приковывала меня надёжнее любых рук. В них не было и тени нежности — лишь первобытный голод, отражавший мой собственный. — Вот так, — рявкнул он, с удовлетворением в голосе. — Смотри, как я беру тебя. Смотри, что ты со мной делаешь. Он вошёл в меня снова. И снова. Каждый толчок был намереннее предыдущего. Комната наполнилась какофонией наших звуков: хлопки кожи о кожу, скрип кровати, его хриплые рыки и мои высокие, отчаянные всхлипы. Его темп изматывал — жестокий ритм, вырывающий воздух из лёгких и заменяющий его жгучим жаром, нарастающим внизу живота. Каждый толчок его бёдер в мои был заявлением, знаком обладания, которого я одновременно жаждал и боялся. Мои руки искали опору, ногти впивались в вспотевшие мышцы его спины, оставляя красные полумесяцы. — Минхо… ах… пожалуйста… — я не знал, о чём умоляю. Чтобы он остановился? Чтобы стал жёстче? Чтобы это сладкое страдание закончилось — или длилось вечно? Мой разум был затуманен наслаждением и болью, а тело — марионеткой, танцующей на его струнах. Его жестокость поражала — то, как он меня брал, так грубо сжимая всё моё нутро. Каждая мышца в его теле напряглась, как пружина, готовая взорваться чистой силой и контролем, и, не сбивая своего жёсткого ритма, он столкнул наши губы. Это был не нежный поцелуй; это был пылающий знак собственности — отчаянное, голодное столкновение зубов и языков. Он глотал мои вздохи, его язык нырял глубоко, захватывая каждый уголок моего рта так же, как его бёдра захватывали моё тело. Потом он сместился. Едва заметное движение бёдрами изменило угол, и с жёстким, намеренным трением он плотно прижал свой таз к моему забытомy члену, зажатому между нашими потными телами. Трение было электрическим — удар чистого, неукротимого удовольствия, прошедший прямо по позвоночнику. Моя спина выгнулась над кроватью, из горла вырвался душный крик, заглушённый его требовательными губами. Он сделал это снова — медленное, мучительное трение, заставившее вспыхнуть белым жаром за сомкнутыми веками. Мой собственный член, болезненно твёрдый и истекающий потребностью, пульсировал о твёрдые мышцы его живота. Двойные ощущения — непрерывное, глубокое обладание его телом внутри моего и идеальное, направленное трение по самой чувствительной части моей плоти — были разрушительной комбинацией. Разум рассыпался, осознанное мышление растворилось в калейдоскопе ощущений. Мои руки, цеплявшиеся за его спину, взлетели вверх, чтобы запутаться в его волосах, удерживая его рядом, требуя большего, требуя его полностью, требуя этого прекрасного, жестокого, совершенного завершения всего, чем мы были. Когда последние дрожи нашей кульминации стихли, вес Минхо тяжело опустился на меня — его тело было тёплым, плотным, прижимало меня к матрасу. Его лицо стало маской насыщенного блаженства, каждая линия и изгиб смягчены послевкусием. Одна рука запуталась в моих волосах, другая лениво блуждала по моей коже, оставляя за собой следы жгучего покалывания. — Хан, — выдохнул он; его голос был хриплым шёпотом, отзывавшимся где-то глубоко в моей груди. — Ты невероятный. Эти слова прозвучали с такой уважительностью, что сердце сжалось от тепла. В его тоне смешались восхищение и обожание — без тени сомнения в его преданности. Я приподнял голову, встречаясь с его взглядом, впитывая каждую деталь: румянец на щеках, чуть растерянный блеск в глазах, нежную улыбку на губах. — Ты тоже ничего, — поддразнил я, лёгкой шуткой о том грубом, требовательном любовнике, который ещё несколько минут назад так безжалостно меня присваивал. Минхо тихо рассмеялся — низкий, глубокий звук отозвался вибрацией в моём теле. Он накрыл мой рот медленным, глубоким поцелуем, и прикосновение его губ стало успокаивающим бальзамом для всех оставшихся острых ощущений. Его язык скользил рядом с моим в чувственном танце, от которого перехватывало дыхание и хотелось ещё. Когда нам наконец пришлось отстраниться, чтобы вдохнуть воздух, я наслаждался ощущением его тела, прижатого к моему — идеально, словно созданного именно для этого. — Думаю, мне скоро снова понадобится это повторить, — довольно промурлыкал я. — Ты как? — внезапно спросил он. Не знаю… Если честно… всё болит, наверное. Но и дрожит от удовольствия. — Непривычно… — Прости, — он поцеловал меня в висок, — прости, — в щёку. — Всё хорошо… Правда. Просто немного ноет тело, — я улыбнулся. Он поднялся с кровати и без разрешения подхватил меня на руки. За деревянной дверью комнаты скрывалась ванная. Он осторожно, но уверенно усадил меня в горячую воду, сам устроившись рядом. Моё тело было истощённым и слабым после всех пережитых минут, и его объятия стали для меня одновременно опорой и тяжестью, от которой не хотелось освобождаться. Я чувствовал, как тепло воды окутывает нас обоих, а его тело прижимает меня так, что я почти сливаюсь с ним. Руки Минхо скользили по моему торсу и плечам, оставляя после себя тёплые следы прикосновений. Когда он приподнимал мою руку, чтобы легко удерживать меня рядом с собой, я ощущал силу и одновременно нежность, которая завораживала и пугала в одно и то же время. Его губы тихо касались моей макушки, виска, иногда лёгкой щёки, он вдыхал мой запах — и мне казалось, что он пытается запомнить меня целиком, от кончиков пальцев до волос. Вода мягко плескалась вокруг нас, звонко обнимая кожу, и я чувствовал её тёплое давление вместе с его телом. Сердце билось бешено, а каждое движение, каждый взгляд и прикосновение сливались в единый хаос ощущений. Его руки скользили, а я незаметно прикрывал глаза, ощущая одновременно тепло и тяжесть, безопасность и волнение. Мне хотелось забыть обо всём вокруг — остаться только здесь, в этом тесном мире воды, тепла и его присутствия. Каждый вдох становился ритмом, который мы делили вместе, и я чувствовал, что эта близость — и защита, и опасность одновременно. До боли хотелось, чтобы весь внешний мир рухнул, и мне не пришлось разбиваться о реальность. Я расслабился ещё сильнее в тёплой воде, чувствуя, как тело постепенно отпускает напряжение. Его близость стала ритмом, который я ощущал в каждом дыхании. И тогда он прошептал мне на ухо: — Прости, если я причинил тебе боль… Искренность в его голосе… Боже, он настоящий. Настолько настоящий, что всё вокруг будто обретает смысл, становится реальнее, глубже. Жизнь… жить — это только рядом с ним. Я скользнул пальцами по его пальцам, перебирая их своими, иногда сцепляя наши руки в замок. — Это была приятная боль, — прошептал я и услышал, как он тихо выдохнул, прижимая меня ещё ближе. Я зависим от его прикосновений. От его губ. Мне нужно больше. Больше… Он обнял меня крепче, будто удерживая это положение… Это было бы мило… Если бы не следующий момент, который внезапно заставил остыть всё — даже воду в ванной. — Как давно ты знаком с Суйон? — ледяной шёпот у самого уха. Слова прошлись по коже, как мороз. Я почувствовал, как покой растворяется, сердце сжалось, а вода больше не казалась тёплой — только холодной и тяжёлой. Его глаза смотрели на меня так, будто он знает все мои ответы ещё до того, как я их произнесу. Там, где исчезает ненависть, обязательно зарождается любовь — и наоборот… Так что… Я ненавидел тебя всем сердцем, Ли Минхо, ещё до того, как встретил… И всё же теперь я люблю тебя, Хоша. А ты?