Серафимы. Без пепла во время.

***

Заповеди крылатых серафимов:

• не открывайте окна ночью; • не запирайте двери — лучше оставляйте их распахнутыми; • засыпайте до полуночи; если мучает бессонница — читайте заговор. P.s «они вас ищут…» Гллос за стеной напевал старую считалку — полузапретную, полупохоронную: «Ночами дремучими, лесами ползучими, рубанками и топорами — сущность тёмная, петляй дворами. Ни в окошко — только в скважину закрытую, не из погреба, не в винную бутылку, в дом Серафима крылатого не добраться тебе, проклятому». Город на Небесах спал. Его улицы были кварталами света, а дома — из тонкого лунного камня, в котором отбрасывались длинные тени создавая колонны. Комнаты здесь выглядели как святилища, квартиры — с арочными окнами пахли воском и холодным ветром с высоких облаков. Лара лежала в своей комнате и считала чтобы бы заснуть, но числа таяли, скакали, прятались и не складывались. Ей всего лишь семнадцать человеческих лет, но крылья в её спине вели другой счет... ей было 170 лет по меркам серафимов. Её большие голубые глаза были открыты слишком долго, светлые волосы рассыпались по подушке будто перья. Мать учила её заповедям с ранних лет: «Не запирай, Лара. Дверь — это граница, для нас она спасение. Через замок демоны пройдут с помощью ключа — через распахнутую створку им прорткнуть сложнее». В воспоминании мать гладила её по волосам, шёпот был мягким, но звучал достаточно строго, чтобы Лара запоминала ее слова. Ночь усиливала память. Каждое правило приобретало вес. Лара прижала ладонь к груди, ощутив, как под рёбрами дрожит сердце, пульсация отдовла в крылья и они немного дёргались от страха. Она хотела спать, но спать не получалось. Мысли плелись в узоры, и одна из них — о дырах и щелях, через которые врываются ночные кошмары — не давала покоя. Треск с лестницы разорвал тишину. Сначала — звон ключа, затем поворот, щелчок... А потом еще один. Звук показался неправильным в столь светлом месте. Замок заскрипел не так, как должен был у белоснежных арок, в воздухе появился запах сырости и ржавчины — запах чужой земли. Лара вздрогнула, крылья как-т сжались, грудь сжалась вместе с ними. Шёпоты расползлись по полу, — тонкие, мёртвые. Они ползли по щелям и просачивались через косяки. Откуда-то из темноты послышались голоса, в которых смешались скрежет дерева и душераздирающий смех. Сущность появилась не сразу как тело, а как тень, которая сначала жевала и мазала уголки света, потом выдавила из себя плоть. Это был бес — скрученный, с глазами, как у ночи. Голос — ржавый звон колокола. Ой материализовался в комнате, а за ним и подтянулась тьма. Лара хотела закричать, но голос тонул в шёпоте. Ноги её стали ватными, крылья — грузными, шею сдавило что-то нематериальное, несуществующая проволка. Мысль «бежать» явилась и тут же растворилась, бежать Лара не могла. В Небесном городе не спрячешься за материей, здесь страх живёт в воздухе. Именно в этот момент дверь коридора широко распахнулась, и в свет фонаря кто-то шагнул. Серафим стоял прямо и гордо. Тёмные волосы падали на лоб, нос с горбинкой придавал лицу тяжёлую решимость. Голубые глаза — холодные и одновременно глубоко человечные — уставились на тьму. На предплечье виднелся узорчатый шрам в виде креста — тонкие, как коварный хрусталь, линии. Он не спешил, но его присутствие мгновенно уменьшило пространство, в котором мог действовать бес. — Уйди, — сказал он тихо. Это не была просьба... это была команда. Он не сражался театрально. Комнату озарил яркий свет, который исходил не от лампы, а от него самого. Шрам на руке словно ожил, крест загорелся холодным светом, узоры в нём заблестели, и от них потекли нити, которые опутали тьму. Парень произнёс старые слова — древние знаки порядка — и воздух вокруг них стал плотнее. Бес рванулся вперёд, издавая звук, напоминающий лязг когтей об стеклянную поверхность. И судя по всему поверхность трескалась под натиском. Он бился о невидимую сеть, и каждая его попытка отбрасывала искры, которые были практически неразличимы в лучах света. Снрафим шагнул через океан зарева и приложил руку к груди, свет взорвался, распарвая тьму как нож, за ударом последовла старый голос, одновременно мужской и грубый и совершенно бесчеловечно оглушительный. Скрип... бес разлетелся на мелкие тени, которые горели и впитались в мраморные плиты, как капли крови на белом снегу. От его крика в комнате остался горький запах, и на пол упало несколько чёрных осколков, которые тут же рассыпались пеплом. Лара стояла, дрожа, и ощущала, как кровь возвращается к пальцам, крылья её стали свободнее. Она смотрела на незнакомца и видела, как в уголках его глаз живёт усталость, но он был спокоен. Это был защитник — тот, о ком в детстве шептали и кого не просили приходить, потому что спасение — это цена. — Кто ты? — вырвалось у неё, голос дрожал, но в нём уже была бойкость — та самая, что появлялась, когда страх уже отступал. Он не улыбнулся сразу, но в его взгляде было что‑то почти застенчивое или даже благородное. Парень протянул руку — шрам на его предплечье едва мерцал. — Я Яхоэль, — сказал он просто. — Я — защитник. Я появляюсь редко, но тут услышал зов и решил помочь. Лара сделала шаг навстречу, и в этом шаге было ничто иное, как любопытство. Небесный город снова задышал, как прежде. Где‑то далеко песня ангельских фонарей загудела тихо. На пороге повисло не предложение, а обещание: дальше будет только больше.