Серафимы. Без пепла во время.

***

Они стояли в коридоре, где на стенах искрились ленты хрусталя, образовывая длинные полосы, подходящие на стебли цветов. Было тихо... Слишком тихо, слышно было лишь шаги. Стук звучал по-разному: у Яхоэля шаги были спокойными и безмятежными, у Лары — чуть быстрее, как будто каждый шаг требовал усилия. Лара чуть задумалась и заговорила первой. Она с трудом смогла достать из себя благодарность, которая в молчании показалась жутко неловкой. — Спасибо тебе… — произнесла неуверенно, почти шепотом, и улыбнулась так, будто это сделает слова более твердыми. — За сегодня. За то, что помог. Яхоэль уверенно взглянул на девушку, и в его взгляде не было ни претензии, ни ожидания награды — только спокойное внимание. Он чуть улыбнулся в ответ, и это его более открытым и мягким, чего не проглядывалось в нем ранее за твёрдостью и мужественностью. А дальше была снова тишина... Лара на мгновение отступила в сторону, проверяя, насколько безопасным было продолжать разговор. — Подожди, — сказала она, не подумав. — Может, пройдёшь ко мне? Я… чай налью. Чай с лепестками роз. Она выпалила то, что первое пришло на ум, хотя ее это даже обрадовало, хоть такая простая, но благодарность. Он кивнул и последовал за ней на кухню. Там было ещё теплее, чем в коридоре, и пахло свежим чаем и чем-то домашним, что всегда умеет придавать людям хрупкое ощущение уюта. Мраморная плитка была посеребрена, она отражала каждый тонкий лучик света, случайно попавший на нее, он в свою очередь создавал тонкую сетку бликов, игравшую по зеркалу стен. Иногда казалось, что она рассыпала по комнате маленькие зеркальные кусочки. Лара медленно подошла к шкафу и достала две хрустальные чашки — ее движения были легкими, как бы успокаивающими. — Я так и не представилась... я лара. проходи, садись. парень расправил крылья легким движением, не демонстративным, а естественным, они были массивными, широкими, по настоящему мужскими. Лёгкое мерцание шрама тоже приламлялось к бликам, скользящим на серебре, и терялось в их хороводах. Девушка немного задумалась, а затем аккуратно спросила. — Мама говорила, что защитники теряют силу, если сопротивляются, и что это всегда чего‑то стоит, — сказала она и взглянула на серфима— Это правда? В её голосе слышалось то смешение юности и века, которое не встретишь у простых людей или молодых Серафимов. Она внимательно следила за выражением его лица, пытаясь понять, можно ли ему доверять и чем это может обернуться. — Стоит, — ответил он, и в его голосе на удивление было только простое признание. — Иногда это стоит здоровья, иногда — какого-то чувства: обоняния, слуха, вкуса. Бывают потери, которые невозможно предсказать. От чая струильсь мягкие завитушки пара, и на мгновение запах розы приглушил тяжесть слов. Лара сделала глоток, почувствовав, как горячий напиток распространяется по телу. — А в этот раз ты знаешь, чем всё обернётся? — спросила она, пытаясь вытащить из него еще несколько фраз. Он покачал головой, и в этом движении была честность в перемешку с усталостью. — Нет. Никто не знает. Время текло незаметно, и чашки по очереди пустели и наполнялись. Разговоры чередовались с молчанием; в тишине слышался тихий тик часов и лязганье хрусталя. Лара смотрела на Яхоэля и чувствовала странное ощущение — будто знала его всю жизнь, будто они давные друзья. — Ты одна живёшь? — спросил он, глядя на пустые полки и аккуратно расставленную посуду. — Да, — ответила Лара тихо. — У меня никого нет… Точнее, есть бабушка.. Но она живет не со мной. Она говорила это с какой-то гордостью, она была самостоятельной, но по ней было понятно, что самостоятельность дается ларе тяжело и ей пришлось рано повзрослеть. Яхоэль задумчиво провел по краю скатерти рукой. Он хотел спросить дальше — о детстве, о скуке, о рутине — но затем сделал выбор. Он задал прямой, резкий вопрос: — Что случилось с родителями? Слова прозвучали слишком громко, будто бы кнутом ударили Лару под дых с неистовой силой, попали в самое сердце, задели самое больное. — Их убили, — прошептала она, и слова вышли на удивление ровно. Слёзы выступили на её ресницах и катились по щекам, оставляя тонкие дорожки света. Яхоэль замер — в глазах у него промелькнуло сожаление. Он понимал какого ей. — Прости, — тихо сказал он, протягивая ладонь. — Я не хотел, прада. Его прикосновение было лёгким и поддерживающим одновременно, он накрыл её руку своей ладонью, стараясь передать тепло и твердость. На миг пространство вокруг них незримо изменилось, воздух потяжелел, линии начали размываться, мутнеть, плыть и менять, перед глазами Яхоэля возникла беспросветная пелена. — Лара, — произнёс он тихо, и голос его стал едва уловим. — Я ничего не вижу, — ответила он, и в голосе послушались нотки испуганности. Лара подняла взгляд на Серафима. Его обычно яркие голубые радужки начали бледнеть, а чёрные, как бусинки, зрачки растворялись, идеально белые глаза, как фарфор. Это был след борьбы... след расплаты.