Игра на два фронта | The Game on Two Fronts

План назревал неделю. Неделя нервных ужинов, натянутых улыбок и постоянного ощущения, что вот-вот случится непоправимое. Адриан превратился в живые часы, тикающие в ритме его собственной тайной миссии. Идею подсказал сам Габриэль. Во время очередного монотонного ужина он отрывисто бросил: — Завтра я уезжаю на переговоры в Милан. Вернусь поздно вечером послезавтра. Натали составит твоё расписание. Обычно такие отъезды отца вызывали у Адриана смесь облегчения и тоски. Теперь это был шанс. Золотое окно. Пока Габриэль физически будет далеко, пока он не сможет внезапно войти в кабинет — можно попытаться проникнуть глубже. Не просто украдкой сфотографировать через щель, а получить доступ к его компьютеру, к его архивам. Найти слабое место. Что-то, что не связано с Бражником, но что можно использовать против Габриэля Агреста, человека. — План безумный, — заявил Люка, когда Адриан изложил ему суть за пиццей в мастерской. — Взлом его личного терминала? У него там должны быть системы безопасности уровня Пентагона. Или… магические. — Поэтому я не буду взламывать его напрямую, — ответил Адриан, чертя пальцем узоры на запотевшей банке с колой. — У него есть резервные жёсткие диски. Для архивов. Физические. Отец — параноик и консерватор в некоторых вещах. Он не доверяет облакам для самого важного. Я видел сейф в его кабинете. Встроенный в стену за портретом матери. Он туда что-то складывает. — И как ты туда проберёшься? Взломаешь сейф? Котаклизмом? — Люка поднял бровь. — Котаклизм — последнее средство. Он оставит следы, которые нельзя будет объяснить. Нет. У меня есть код. Люка замер с куском пиццы на полпути ко рту. — Серьёзно? Он тебе его доверил? — Нет, — Адриан усмехнулся беззвучно. — Это дата их свадьбы. Он использует её для всего. Для паролей на служебных ноутбуках, для кода сигнализации в вилле. Это его слабое место. Его любовь к матери. Он так в ней увяз, что даже защиту строит вокруг неё. — Чёрт, — прошептал Люка. — Это же… жестоко. Использовать это против него. Адриан взглянул на друга. В его глазах не было триумфа. Была лишь усталая необходимость. — Всё, что я делаю, жестоко, Люк. Я лгу лучшей девушке, которую знаю. Я шпионю за собственным отцом. Использовать его любовь — просто следующий логичный шаг в этом кошмаре. Я должен знать, что у него там. Планы? Расчёты? Может, что-то о маме, что объяснит эту… манию. Вечер отъезда Габриэля Агрест провёл в кабинете дольше обычного. Адриан, притворяясь спящим, слышал его шаги за стеной, приглушённый голос, возможно, отдающий последние распоряжения Нуру. Потом тишина, звук отъезжающего лимузина. Ночь опустилась на особняк тяжёлым, густым бархатом. Адриан ждал ещё два часа, пока Натали не удалится в свои комнаты. Дом погрузился в сон. Охранная система была активирована, но внутренние датчики движения в жилой зоне он отключил давно — под предлогом, что ночами ходит на кухню за водой и не хочет тревожить охрану. Он был в чёрной одежде, без единого поблёскивающего элемента. «Плагг, когти наружу». Трансформация в собственной комнате была рискованна, но давала ему преимущества кошачьего слуха и зрения. В облике Кота Нуара он стал тенью, бесшумно скользящей по мраморным лестницам к кабинету отца. Дверь была заперта. Кодовая панель. Он ввёл дату. Тихий щелчок. Сердце заколотилось где-то в горле. Он вошёл. Комната пахла старыми книгами, дорогим деревом и… холодом. Электрическим холодом работающей техники. Мониторы были выключены, но системный блок тихо гудел. Адриан проигнорировал его. Он подошёл к портрету Эмили. Прекрасное лицо, написанное маслом, смотрело на него с нежностью, которой так не хватало в этом доме. «Прости, мама», — мысленно прошептал он, отодвигая тяжёлую раму в сторону. За ней был небольшой металлический люк, замаскированный под стенную панель. Ещё одна кодовая панель. Тот же шифр. Ещё один щелчок. В сейфе лежали не бриллианты и не пачки денег. Там были стопки жёстких дисков в прочных пластиковых кейсах, папки с бумагами и… большая, толстая книга в кожаном переплёте. Дневник. Руки Адриана дрожали, когда он взял её. Он не мог унести всё. Диски было рискованно трогать — отец мог заметить пропажу. Дневник… его могли и не хватить. Он лихорадочно сфотографировал на телефон маркировки дисков, потом взял дневник и несколько самых верхних папок. Он уже собирался закрыть сейф, когда его взгляд упал на маленькую шкатулку из чёрного дерева в дальнем углу. Он открыл её. Внутри, на бархатной подушке, лежали две вещи: простое обручальное кольцо и… смятая, засохшая роза. Та самая, что была с Эмили в оранжерее в день её исчезновения. Её запечатали в пластик, пытаясь сохранить. Боль ударила в грудь, острая и неожиданная. Это была не ненависть, не ярость. Это была жалость. Глубокая, всепоглощающая жалость к отцу, застрявшему в прошлом, цепляющемуся за увядшие цветы и готовому ради них сжечь весь мир. Он чуть не бросил всё. Чуть не вернул дневник на место и не ушёл. Но потом вспомнил Леди Баг, застывшую под ударами слов-клинков. Вспомнил страх в её глазах. И сжал челюсти. Он положил шкатулку обратно, закрыл сейф, вернул портрет на место, стёр пальцами возможные отпечатки. Выйдя из кабинета, он запер дверь. Всё заняло не больше двадцати минут. Вернувшись в комнату, он сбросил трансформацию. Плагг вылетел, зевая. — Уф, адреналин! Что мы искали, Адриан? — Ключ к головоломке, Плагг, — уклончиво ответил Адриан, гладя квами по голове. — Спи. Я всё сам. Он запер дневник и папки в свой собственный сейф, спрятанный за фальшстеной в гардеробной. И лёг в постель, уставившись в потолок. В ушах всё ещё звенело от адреналина, а перед глазами стояла та увядшая роза. Символ всего, что пошло не так. Следующий день был пыткой. Он должен был вести себя как ни в чём не бывало. Фотосессия, уроки, улыбки Маринетт. Каждую секунду он ждал, что раздастся звонок отца, что он уже вернулся и всё обнаружил. Вечером, когда по расписанию Габриэль уже должен был быть в Париже, Адриан наконец остался один. Он достал дневник. Кожа переплёта была прохладной. Он открыл его. Первые страницы были наполнены любовью. Эскизы Эмили, стихи, описание их дней. Потом записи становились всё тревожнее. Упоминания о «проекте», о «мистических артефактах», о «Пустом». Научные выкладки смешивались с почти мистическим рвением. И затем — та самая запись, сделанная год назад, в день первого появления Бражника: «Теория подтвердилась. Артефакты реагируют на сильные эмоции. Гримур — ключ. Но для его активации нужна энергия. Чистая, концентрированная энергия негатива, отчаяния, гнева. Париж станет котлом. А из этого котла я выкую ключ к её возвращению. Это стоит любой цены. Даже если эта цена — мой сын… Он силён. Он выживет. А она… она вернётся, и всё будет как прежде.» Адриан отшвырнул дневник, как обжёгшись. Слова жгли сетчатку. «Даже если эта цена — мой сын… Он выживет.» Холодная, расчётливая ставка. Он был не сыном. Он был переменной в уравнении. Расходным материалом. Он сидел на полу, обхватив голову руками, пытаясь заглушить рёв, который рвался наружу. Его трясло. Не от страха. От осознания. Он всегда надеялся, что в глубине души отец его любит. Что эта мания — искажённое проявление любви к маме, которая захватила и его. Но нет. В расчётах Габриэля Агреста Адриан значил не больше, чем любой случайный прохожий на улице. Меньше. Потому что прохожего можно было акумизировать и получить энергию. Сын же был… инструментом. Прикрытием. Вещью. В этот момент в окно его комнаты что-то стукнуло. Мелкий камушек. Адриан вздрогнул, отполз в тень. Внизу, в саду, стояла фигура в тёмном плаще. Невысокая. Знакомая. Маринетт? Сердце ёкнуло. Что она здесь делает? Его разум, затуманенный болью, заработал с опозданием. Он посмотрел на часы. Поздно. Уже ночь. Почему она… И тогда он услышал. Тихое, настойчивое жужжание. И увидел бабочку. Не акуму. Обычную, ночную бабочку, которая кружила прямо перед его окном, будто привлечённая светом лампы. Но её полет был слишком целенаправленным. Это была метка. Наблюдение. Отец проверял его. Или проверял дом в своё отсутствие. Маринетт внизу увидела бабочку, подлетевшую к окну Адриана. Она что-то заподозрила? Решила проследить? Это было безумие! Если её заметят… Адриан действовал на автопилоте. Он резко распахнул окно, впуская бабочку внутрь. Она порхнула в комнату, села на спинку кресла. Он подошёл, изобразил удивление и любопытство, затем мягко поймал её в сложенные ладони. — Эй, красавица, как ты сюда залетела? — сказал он громко, на случай, если наблюдение было ещё и аудио. Он подошёл к окну, широко улыбнулся в ночную тьму, будто делясь радостной находкой с невидимым зрителем, и раскрыл ладони, выпуская бабочку на свободу. — Лети. Тебе не место в клетке. Он закрыл окно, сделал вид, что потягивается, и выключил свет, отходя от окна вглубь тёмной комнаты. Его сердце колотилось как бешеное. Он видел, как фигурка Маринетт внизу замерла на мгновение, а потом быстро скрылась в тени деревьев. Он спас положение. Отвёл подозрения отца, если они были. Не дал Маринетт, если это была она, сделать что-то опрометчивое. Он сыграл свою роль безупречно. И когда комната погрузилась в темноту, он сполз по стене на пол, зажав рот кулаком, чтобы не зарыдать. Слёзы текли молча, горячие и беззвучные. Он ненавидел это. Ненавидел игру. Ненавидел ложь. Ненавидел отца за то, что тот заставил его это делать. И больше всего он ненавидел себя за то, что у него получалось это так хорошо. Внизу, за забором, Маринетт, прижавшись к стволу дерева, выдохнула. Она видела бабочку. Видела, как Адриан поймал и отпустил её с такой… нежностью. Это было мило. И всё же что-то грызло её изнутри. Она пришла сюда почти случайно, гуляла, думая о сегодняшнем странном Коте Нуаре, и вышла к дому Агрестов. А потом увидела ту бабочку. Её инстинкты супергероини зашевелились. Но Адриан… он был просто Адриан. Добрый, немного грустный мальчик, который отпускает бабочек. «Я параною», — прошептала она себе и, чувствуя глупую неловкость, поспешила прочь. Она не знала, что в тёмной комнате наверху сидел тот, кого она считала просто объектом своей любви, и разваливался на части, держа в руках ключ от всех своих кошмаров. И что бабочка, которую он только что отпустил, была предупреждением. Игра входила в самую опасную фазу. Отец начал проверять границы. И Адриан больше не мог просто обороняться. Ему нужно было нанести ответный удар. До того, как Габриэль Агрест или правда, которую он скрывал, уничтожат всех, кого он пытался спасти.