Предел Чандрасекара

Я иду по скрипучей дощечке Заколочена в окнах судьба Маленького человечка Там и эхо забудет слова Поцелуй меня, серая вьюга Обними меня, край мой родной Я разбита, и жизнь моя — мука Пока сердцем не встречусь с тобой «По камушку» — Settlers *** Поражение и победа. Две стороны одной медали, два патрона из одного ружья. Сперва кажется, что эти два понятия диаметрально противоположны: победа не равна поражению, а поражение — победе. В мире победа решает всё, именно она вершит судьбу человечества. Победителя все поддерживают, а проигравшего отвергают.  Но эти понятия настолько противоположны, насколько отождествляют друг друга. Поражение и победа. Это — Бог и Дьявол, идущие рука об руку. Подняться на вершину тяжело, упасть — проще простого, а удержаться на вершине, не сломавшись, — задача, которая непосильна почти никому. Ведь настоящих вечных победителей не встречается. Жаль, что вечные же проигравшие — это печальная реальность. Раз уж заговорили о проигравших, то стоит и поведать о том, что поражения может быть разным. Да, вы будете правы, если скажете, что и победы тоже. Но не стоит забывать о том, что о победителе, о человеке, покорившем вершину, трубят отовсюду. В то время как несчастный проигравший глотает слезы горя и отчаяния в давящем одиночестве, коря себя за каждую ошибку, которая лишила его заветного титула, медали на груди и минутной, но желанной славы. Поэтому тут мы отдадим почет проигравшим, которые, на самом деле, могут быть куда сильнее, куда упорнее, чем те, кому вручили кубок и надели победный венок.  Проиграть можно по-разному, это мы уже выяснили. Но, казалось бы, какое это имеет значение, если мечта уже разбита? Но загвоздка как раз в этом: в важности и ценности победы, минутного чувства эйфории для спортсмена. Побеждать любят все, но один готов поставить на кон всё: личную жизнь, здоровье, развитие в других сферах деятельности; а другой готов к любому исходу: он не избегает тренировок, не отлынивает от работы, но для него победа — не смысл жизни, не самое главное в спорте, а лишь приятное дополнение. И в этом различии кроется вся сущность Дьявола поражения.  Проиграть, когда ты надеешься на лучшее, но готов к худшему, — это мотивация к дальнейшей работе и анализу совершенных ошибок. А провалиться, когда вся проделанная работа вела к лучшему, не оставляя места для худшего, — это глубокая рана, которую даже самые безобидные слова, а иногда и привычный тренировочный инвентарь и спортзал, могут заставить вновь кровоточить.  Победа и поражение. Так далеки, хотя и ближе, чем кажутся. И порой самый болезненный проигрыш приводит к тому счастью, которое давно окаменело в темных коридорах души. Это не про то счастье, когда ты подпрыгиваешь до небес, даря улыбку каждому ребенку на улице. Это про тихую, но сокровенную искренность в моменте, которая останется с тобой навсегда, борясь в подсознании с горечью поражения. Это про момент, когда ты ощутил себя признанным, нужным и любимым. И странно, ведь медали на шее нет, а в сердце витает чувство, что главная победа уже достигнута.  *** Матч завершился около получаса назад. Трансляция обсуждалась во всех социальных сетях, шквал позитивных и негативных реакций сыпался под каждым видео. Интернет буквально заполонили сенсации о победе München Bastard над PXG. И это всё ожидаемо, ведь такого захватывающего матча, когда каждый гол заставляет сердце пропустить удар, а игра партнеров по команде больше напоминает погоню за личным первенством, зрители давно не видели — ни только японских спортивных передач, но и телеканалов по всему миру.  В здании по-прежнему было шумно, хотя игроки и наставники потихоньку расходились. Атмосфера оставалась натянутой, напряженной, даже после того, как победитель был определен. От одной из команд были слышны громкие возгласы на немецком, поэтому сложно было понять: это радость и гордость за свою команду или какое-то проклятье. Другая команда шла почти молча. Они отдали все свои силы, но так и не смогли победить. Поэтому слова были не нужны.  В раздевалке команды PXG было тише, чем когда-либо. Нет, не потому что она была пуста, а потому, что там всё ещё остался один человек. Тот, для кого сейчас любой шорох мог стать точкой невозврата.  Рин вновь кусал губы, с каждым разом сильнее, хотя на языке уже и так ощущался металлический привкус — привкус слабости, боли, унижения. Накинутое на голову футболиста полотенце будто бы прятало его от внешнего мира, который в последнее время посылал ему одни лишь неудачи, одни лишь сложности. Нет, безусловно, он привык, он никогда не пожаловался бы на свою судьбу, ведь верил в то, что властен над ней. Но тогда почему же снова так больно? Одинокая, горячая слеза упала на кафель, а пальцы впились в колени, оставив следы на разгоряченной после матча коже. — Чертов Исаги, — процедил Рин сквозь зубы, глотая очередной приступ ничтожности, который хотел вырваться наружу жалобным всхлипом.  Нет, Рин Итоши не мог плакать. Не может. Не мог! Какой из него тогда Лучший-В-Мире? Как он может обойти Итоши Саэ, если он проиграл сейчас?  Мысли беспорядочно крутились в голове, не давая ни мгновения покоя, дабы наконец выдохнуть после бесчисленных часов упорных тренировок. Всё вокруг напоминало о проигрыше. До дрожи в пальцах Рин сжимал кулаки так, что ногти впивались в кожу. Боль от внезапной слабости, боль от отчужденности и осознания собственной ненужности струилась по телу вместе с каплями пота, которые попадали в глаза, оставляя противное жгучее чувство.  Как отвратительно быть таким.  Недостаточно. Недостаточно. Недостаточно. — Рин-кун?.. — тихий, боязливый оклик послышался в другом конце раздевалки. Итоши даже не шелохнулся, хотя снова прикусил губу, будто бы боясь, что вместо привычного «Уйди» вырвется истошный плач.  Нанасэ тихонько, едва ли не на цыпочках, вошел в раздевалку, так же аккуратно закрывая за собой двери. Он шагал беззвучно, будто бы боясь то ли за Рина, то ли за себя. И с тем, как парень подходит ближе, в сердце и теле Итоши что-то безудержно сжимается, переворачивается.  — Вали отсюда, — отрезал Рин, когда Нанасэ присел на скамейку рядом с ним.  Нанасэ уже слышал эту фразу, когда просил Итоши младшего стать его тренером, дабы повысить дисциплинированность и уровень владения мячом. Нанасэ не ушел тогда. И тем более не уйдет сейчас. Он лишь неторопливо, осторожно подвинулся ближе к сокоманднику. Аура, образовавшаяся вокруг Рина, облачала его в гнусную мантию сжирающего чувства вины, которое медленно проникало под кожу. Эта аура настолько отталкивающей, что Нанасэ не мог позволить себе отстраниться. Он лишь обеспокоено метался по напряженному, слегка дрожащему телу Итоши. Этого сперва не заметишь, ведь Рин всегда производил впечатление статного и несгибаемого гладиатора, но сейчас, когда выдуманная в его голове звезда превысила предел Чандрасекара, в глаза бросалась пульсирующая венка на шее, дрожащие плечи и изредка прерывистое дыхание.  — Глухой? Сказал же, вали, — снова выпалил Итоши, процеживая слова сквозь зубы. — Я не уйду, пока ты в таком состоянии, — Нанасэ произнес эти слова так быстро, что опередил собственные мысли. Он осекся сразу после сказанного, но не отодвинулся. — Может, я смогу тебе чем-то помочь? Рин вмиг застыл. Пусть он и прятал свои глаза за полотенце, но его взор был полон ненависти, полон гнева. Не на Нанасэ, хотя могло показаться именно так. Нет. Это гнев на самого себя, на собственную слабость.  — Чем ты можешь помочь? — скрипя, произнес Рин, не поворачивая головы. — Ты же слабак.  Нанасэ и это уже слышал. И был согласен с этим. Да, он понимал, что чудом прошел отбор, буквально запрыгнув в последний вагон. И те слезы радости на поле были искренними, счастье лилось из самого сердца, а в глазах загорались все новые огоньки. И в одном из этих огоньков была его тень. Тень Рина, который, несмотря на упреки, оскорбления и отстраненность, помог Нанасэ проявиться и доказать, что он — больше, чем просто запасной игрок команды PXG.  — Я, может, и слабак, — начал Нанасэ, смотря на Рина, будто бы ища его взгляд, — но ты ведь нет, — добавил он и умолк. Рин медленно развернулся, а полотенце спало ему на плечи. Его глаза пылали смесью злости и отчаяния, губы — искусанные, а уголки глаз — покрасневшие от слёз.  — Ты первый в рейтинге, ты столько всего сделал за эти матчи! — снова начал Нанасэ, ограждая себя от того, что ещё Рин может выдать в его адрес. Задевали ли парня слова Итоши? Бесспорно. Позволит ли он ему вновь переживать поражение и давиться слёзами и давящими чувствами в гордом (не очень) одиночестве? Отнюдь. — Так цени то, что ты сделал, чтобы быть там, где есть сейчас, — добавил он вслед своим словам, смотря Рину прямо в глаза. Может, Нанасэ и слабак, но сейчас сильнее даже тех, кто стоит выше него в турнирной таблице. — Ценить? — с горькой иронией переспросил Рин, сжимая ткань шорт. — Что ценить? Я снова проиграл… ему, — констатирует он, давясь отвращением к самому себе. — Ты по-прежнему лучший в рейтинге. — Похер мне на все эти титулы. Я просто хотел… — слова оборвались на середине, ком в горле не давал вымолвить ни звука больше. Собственная гордость, зависть, боль, которая так и резала. — Быть признанным? Быть нужным? — опередил его Нанасэ, видя, как тяжело Рину давалось каждое слово. — Заткнись, — отрезал Итоши, не желая слушать этого.  Он ведь не неженка, чтобы распускать тут сопли, мечтая о какой-то там любви, о признании. А чего хочет же младший Итоши? Почему же тогда в его голове то ли дело вертелись мысли о том, что брат снова видит его проигравшим? Почему за желанием сокрушить Саэ Итоши таится что-то светлое, пропитанное детским счастьем и ароматом мороженого на палочке. И почему та удача, которую Рин выиграл в одной из упаковок, до сих пор не пришла к нему? — Ты уже нужный, Рин-кун, — Нанасэ неожиданно даже для самого себя схватил младшего Итоши за руку, — и… я счастлив играть с тобой в одной команде, —  Нанасэ лепетал эти слова так быстро, что забывал дышать, а пальцы судорожно сжимали ладонь Рина. Итоши хотел было вырвать свою руку, но Нанасэ так прочно вцепился в неё, что Рин опешил от этого внезапного действия. Сил не было, перед глазами всё давно смешалось в пеструю муть, поэтому футболист просто смирился, не отдавая себе отчёта в том, что до этого он никому не позволял к себе прикасаться.  В этом касании замер весь мир, всё сузилось до прерывистых вздохов и лёгкого подрагивания руки Нанасэ. Он кожей ощущал те чувства, которые кипели внутри Рина, который вновь опустил взгляд, лишь украдкой поглядывая на ладонь Нанасэ. Тот, в свою очередь, аккуратно начал поглаживать руку Итоши большим пальцем, будто старался стереть частички боли. Оба молчали. Слова снова были не нужны, хотя в голове их было неизмеримое количество. Рин постепенно расслаблял ладонь, разжимая ткань шорт. Лишь на миг он почувствовал, что следы от ногтей немного жгут. Моральную боль Итоши-младший умел заглушать лишь физической. Челюсти расслабились, плечи опустились, будто рушились возвышенные каменно-хрустальные стены, которые Рин так отчаянно выстраивал. Нанасэ поднялся, не отпуская руку Итоши. — Пойдём? — спросил он, больше приглашая, чем спрашивая.  — Куда? — сухо ответил Рин, устало выдыхая, но по-прежнему не пытаясь выдернуть ладонь. — Умоешься. Легче станет, — мягко улыбнулся Нанасэ, с добротой и заботой заглядывая в глаза Рина. — Тебе точно заняться нечем, — буркнул Итоши, поднимая взор на собеседника, который то ли успел надоесть, то ли был так необходим сейчас. — Мне не нужна нянька. Нанасэ лишь молча потянул его за руку. То ли усталость и эмоциональное опустошение так действовали на младшего Итоши, но он и сам не понимал, почему продолжает следовать за этим пареньком. Рин неохотно поднялся, идя за Нанасэ и еле переставляя ноги. Он инстинктивно сжал пальцы, но не ощутил ногтей на своей коже. Вместо этого раздалось лишь тихое шипение. Рин так сильно злился на свою беспомощность, что сжал ладонь Нанасэ, оставляя следы от ногтей теперь уже на чужой руке. Итоши вмиг осёкся, вырвав свою ладонь. — Сам дойду. Опередив Нанасэ, Рин вошел в душевую. Воздух в ней был еще слегка теплым, напитанным ароматами различных гелей для душа, которыми пользовались игроки команды. Итоши прошел мимо зеркала, бросив лишь короткий взгляд на свое отражение. Отвратительно. Волосы влажные и спутанные, глаза красные, а на шее виднеются мелкие царапины. Не желая смотреть на себя в таком виде, Рин зашел в душевую кабинку, а после швырнул на пол свою форму. Донесся шум воды — приятный звук расслаблял голову, а стекающие теплые капли — тело. Итоши оперся руками о стену, пока струи омывали его от макушки до пят. Устремив взгляд в пол, он снова задумался о матче. Рин, наверное, никогда не играл так самоотверженно, как сегодня. Хотя нет, было однажды: против Саэ Итоши. Но играть против него и играть, зная, что он смотрит, — совершенно разные вещи. Итоши осознал, что после возвращения домой Саэ видел лишь то, как его брат проигрывает. Эта мысль полностью переломила Рина, хотя казалось, что он уже немного остыл и отошел от сегодняшнего матча. Нет. Теперь же перед глазами ужасным штормом проносились все те моменты, когда победа выскальзывала из рук, когда чего-то было недостаточно. Мог забить. Мог быть лучше: выносливее, сильнее, быстрее. Мог отдать пас, мог превзойти себя, перейти свой предел. Слабак. Неженка. Проигравший.  — Рин, успокойся, пожалуйста! — раздалось сзади. Рин ощутил, как к его спине прижались чьи-то руки, нашли место на талии, сжимая так, что перекрывали кислород. Лишь в этот момент младший Итоши понял, что по его лицу стекали не капли воды, а жгучие слезы. Снова. — Рин, пожалуйста, прекрати так корить себя, — трепетал Нанасэ, прижимаясь щекой к лопаткам Итоши. По его волосам, а затем по лицу, струились теплые струйки воды, заставляя ткань спортивной формы полностью огибать подкачанное, но довольно худое тело. Нанасэ не видел лица Рина, но сердцем чувствовал, что тот страдает, что неистовое, всепоглощающее существо сжирает его изнутри. Пальцы инстинктивно сжимались, слегка щипая кожу на боках футболиста, пока Нанасэ буквально пытался укрыть Рина в этих импульсивных, но таких искренних объятиях. — Ты что делаешь? — рявкнул Рин, разворачиваясь назад.  — Я не могу смотреть, как тебе больно! Что?…  Как давно Рин не слышал в свой адрес таких слов? Вместо давно сказанного братом, слегка размывшегося в памяти, но такого режущего: «Меня от тебя блевать тянет» или «В моей жизни нет для тебя места», он слышит слова сочувствия? Бред. Нанасэ продолжал прижиматься к Рину, который не мог отстраниться. Его буквально охватил ступор, слова застряли в горле, а сердце вмиг прекратило свою работу. Внезапно Нанасэ взял Рина за плечи и, развернув к себе, прижал его к стене душевой, которая покрылась капельками. — Не смей думать, что ты недостаточно хорош! — крикнул Нанасэ, сжимая плечи Рина, буквально впиваясь в них пальцами. — Ты проделал слишком длинный и тяжелый путь, чтобы сдаться сейчас! Я не знаю, где бы оказался, не будь в моей жизни тебя, — продолжал Нанасэ, устремив взгляд в пол. Эти слова были слишком значимы, слишком эпохальными, чтобы так просто говорить их, глядя в глаза. Рин продолжал молчать. Его сердце парализовало, он не мог даже шелохнуться, пока каждое слово Нанасэ врезалось ему в самые глубины души. — И… — паренёк на мгновение замялся, а затем, собрав в кулак все остатки смелости, — ты очень важен для меня! — добавил он, наконец выдохнув. Не успел Рин и рта раскрыть, как в его личное пространство вторглись окончательно и бесповоротно. Нанасэ привстал на носочки и, взяв лицо Итоши в свои ладони, прильнул своими губами к устам темноволосого, растворяя их обоих в шуме струящейся воды, в гнетущей атмосфере сегодняшнего дня. Щёки Рина тут же обдало жаром, а тело будто бы ударили шокером. Младший Итоши всегда был зациклен на одном лишь футболе, все самые сильные чувства, пробирающие до глубины души, вызывал именно он. Но то, что парень ощутил сейчас, было несравнимо ни с чем. И как бы Рин ни пытался оставаться хладнокровным, лёгкая дрожь, руки, которые снова сжались в кулаки, выдавали его. Выдавали то, что ему это нравится.  Нанасэ же совершенно не мог держать самообладание. Он столько хотел сказать Рину, что аж не мог произнести ни слова. Руки судорожно сжимали кожу на щеках, а мокрые волосы слегка лезли в глаза, неприятно щекоча. Нанасэ ощущал, как ему становится жарко, но просто не мог остановиться. Только лишь подавался вперед, не оставляя между ними ни сантиметра, ни единого сомнения насчёт важности этого поцелуя. Рин шумно выдохнул, взяв Нанасэ за кисть, сжав её, но не одёрнув. Нанасэ случайно прикусил нижнюю губу Итоши, и этот неловкий момент заставил его отстраниться. Их взгляды пересеклись, но в тот же миг Нанасэ опустил голову. — Что это было? — совершенно не это ожидаешь услышать после первого поцелуя, тем более такого желанного и необходимого. — Я… — вся смелость Нанасэ куда-то улетучилась, стоило ему на шаг отойти от Рина, — я просто почувствовал, что должен это сделать.  Рин смотрел на него с неким осуждением, но ничего не сказал.  — Прости меня… я не должен был, — ко всей неловкости добавилось то, что Нанасэ стоит перед обнажённым Итоши, а внутри всё сжимается, завязываясь в три узла. Кажется, что сквозь прилипшую к телу ткань футболки можно увидеть, как каждый мускул и сантиметр тела напрягается до предела ровно так же, как воздух между парнями становится горячее. — Если хоть кто-то узнает о том, что тут было, то я уничтожу тебя, — выпалил Рин. Ни тени шутки, он полностью серьёзен. Не поймёшь только: он боится, что кто-нибудь узнает о том, что Рин Итоши целуется с парнем в душе, или о том, что Рин Итоши сегодня плакал. Ни о том, ни о том никто не должен знать.  — Никому не расскажу, — дал слово Нанасэ.  И снова эта неловкая тишина. Никто не хочет говорить, никто не знает, что сказать. Но оба будто бы понимают, что так просто эта ситуация не разрешится. — Можно мне сделать кое-что ещё?… — робко, боясь отказа, спрашивает Нанасэ, — больше я тебя не потревожу. Ещё один миг молчания, который сейчас является судьбоносным. Именно он вершит сейчас в сознании обоих парней. — Валяй. Стоило Рину произнести это слово, как Нанасэ взял его за руки, а затем снова поцеловал. Мокрая футболка немного сковывала движения, но парень совершенно забывал об этом, утопая в губах Итоши. Поцелуи Нанасэ были немного хаотичны, но такие нежные и трепетные, что мимолетные укусы и причмокивания казались лишь игривым дополнением. Раз за разом скользя по устам Рина, руки Нанасэ блуждали по подтянутому телу Итоши, изучая то, что казалось недосягаемым и несгибаемым. Рин вел себя довольно пассивно, словно делал одолжение Нанасэ, хотя понимал, что это не так. Но, пожалуй, хватит грубостей в адрес этого паренька, пускай получит то, чего хочет.  За поцелуем в губы последовали поцелуи в щеки, которые Нанасэ поглаживал пальцами. Кожа Рина сейчас казалась алебастровой, Нанасэ с трудом верил, что это происходит наяву. И он не понимал, что же сподвигло его к такому внезапному проявлению чувств, которые не были так заметны ранее. А может, и были? Целуя его в лицо, спускаясь ниже к шее, Нанасэ чувствовал, как Рин сжал его талию, будто бы замыкая стальные оковы. Прикусывая тонкую кожу на шее, парень запечатывал выступившие капли пота. Снова и снова, безмолвно говоря о том, насколько Рин нужен и важен, Нанасэ целовал его шею, оставляя розоватые следы.  — Не кори себя, Рин-кун, — в каком-то бреду прошептал Нанасэ, прокладывая дорожку из поцелуев к груди. Он целовал его тело, словно себя не помнил.  Восхищение. Переживания. Чувства. Спускаясь все ниже и ниже, Нанасэ очерчивал каждый изгиб на коже Рина, не пропуская ни единого миллиметра. Ты важен. Ты важен. Ты важен. Целуя каждую мышцу, Нанасэ чувствовал, как же горяча кожа Итоши. Этот парень всегда выглядит холодным, недоступным, а сейчас же можно услышать, как бьется его сердце. Когда Нанасэ буквально встал на колени, предвкушая непозволительное сближение, Рин едва ли не силой поднял его с пола. Вмиг они меняются местами: Нанасэ оказывается прижатым к стене, а Итоши нависает над ним, упираясь руками в стену. Они оба мокрые, до ужаса взволнованные. Напряжение между ними настолько велико, что дрожат колени. — Зачем ты всё это делаешь? — рычит Рин, едва ли не скалясь. — Пожалеть меня решил?  Нанасэ молчал. Он не знал, что ответить.  Знал, но не мог. — Не нужна мне твоя жалость! — с некой болью в голосе рявкнул Итоши, — Никто мне не нужен! — Заткнись! — кричит на него в ответ Нанасэ. Слова обрываются, а дыхание перехватывает. — Я горжусь тобой! И если я не всегда могу сказать это, то дай мне шанс проявить свои чувства иначе! — окончательно утонув в море ощущений и невысказанных мыслей, выпаливает Нанасэ.  Горжусь? Рин вновь уставился в какую-то прострацию, а в голову снова проникли навязчивые мысли. Ладони тут же сжались в кулаки до дрожи в пальцах. Неужели? Рин Итоши не знал таких слов. Вернее, знал, но лишь до определённого момента.  Брат. Ведь после их ссоры любые слова потеряли свою ценность. Говорить можно витиевато и искусно, но вот ценность этих слов совсем невелика. Так почему же сейчас так бьётся сердце? Почему так дрожат руки? Почему эти слова сейчас так важны? Нанасэ. Рин поднял глаза, смотря Нанасэ прямо в душу. Он увидел, как волосы прилипли к его лбу, как слегка дрожит его подбородок.  — Рин… Итоши в миг накрывает его губы своими. Это уже не тот поцелуй, который полон трепета. Рин буквально врывается своим языком в рот Нанасэ, разрушая границы окончательно. От стен душевой отражается приглушённый стон, который растворяется в шумных вдохах. Итоши кусает губы, ощущая на языке металлический привкус. И если раньше этот привкус свидетельствовал о боли и искусанных от отчаяния губах, то сейчас он говорит о порыве, о страсти, которая долго была заперта, но наконец смогла вырваться из этой клетки.  Одной рукой Рин чуть сжимал шею Нанасэ, пока тот хватался за его плечи, как за последнюю возможность оставаться на ногах. Тела напряжены до предела. Уже никто не может контролировать свой рассудок.  Рин вгрызается в шею Нанасэ, заставляя того жалобно всхлипнуть. На шее расцветают алые розы, вместо шипов — лёгкие следы зубов, а лепестки расплываются темно-красными пятнами, которые так беспорядочно оставлял Рин, скользя от шеи к груди. — Сними это. Мешает. И мокрая форма Нанасэ оказывается на полу — рядом с футболкой Рина. Теперь уже Итоши расцеловывает разгорячённое тело. Укусами, с характерными причмокиваниями он покрывает грудь своими следами, вырисовывая те сумасшедшие картины, которые рисовало его воображение.  *** Шорты Нанасэ уже валялись где-то на полу, а Итоши оторвал его от холодного кафеля, удерживая в своих руках. Ноги гудели, стоять было невыносимо тяжело. Нанасэ запустил пальцы в волосы Рина, судорожно их теребя, иногда оттягивая и отпуская. Итоши же вновь и вновь проникал языком в рот, снова и снова целуя. Руками он сжимал ягодицы Нанасэ, выбивая из него сдавленные вздохи.  — Ты когда-то раньше...? — Нет. И с этими словами Рин вколачивается в него. От неожиданности, от резкой боли Нанасэ выдыхает что-то между стоном и всхлипом, впиваясь зубами в плечо Итоши, кусая едва ли не до крови.  Сейчас трудно разобрать, где начинается одно тело и заканчивается другое. Всё сузилось до непозволительного. Не существовало ничего, кроме слияния двух тел и протяжного стона. Ощущение заполненности, близости, которая граничит с невыносимым. Стон Нанасэ буквально отрезвил Рина. Чувствуя, как тот содрогается, Итоши сжимает его в своих руках, замирая. Слышит, как прерывистое дыхание Нанасэ начинает выравниваться, напряжение в теле постепенно уменьшается. — Больно? — довольно резко, но мягче, чем мог себе обычно позволить, спрашивает Итоши. — Уже нет, — на выдохе, чуть улыбаясь, отвечает Нанасэ, кладя голову на плечо Рина.  Итоши начал подаваться бедрами вперед, входя все глубже. Сперва — осторожно, то ли боясь сделать больно, то ли впервые чувствуя, что здесь он не так умел, как на футбольном поле. Но сдержанность длилась недолго. С каждым толчком он проникал всё глубже, обнажая уже не тело, а душу. Поражение, злость, беспомощность — всё это выплёскивается сейчас в движениях, в том, как он сжимает чужое тело в руках, пытаясь удержать хоть что-то в этом мире, что не ускользнёт, не предаст, не разочарует. Ощущение горечи пустоты становилось для Нанасэ больнее, чем неожиданные шлепки бедер друг о друга и сильные толчки. Он содрогается — от движений, от переполняющих ощущений, от того, как Рин смотрит на него сейчас. Этот взгляд выжигает всё лишнее. Он тянется к губам Итоши, кусая до крови. Нанасэ целовал так, будто бы это последние мгновения его жизни. — Рин… — жалобное эхо отразилось от стен душевой, пока Итоши без памяти толкался в сжимающуюся плоть. Рин слышит, но не слушает. Сейчас он где-то за гранью действительности, совершенно забыв о всех неудобствах, о тяжелых ногах, которые вот-вот и схватит судорога. Итоши уронил голову на плечо Нанасэ, кусая тонкую кожу, прикрывая глаза от нарастающего давления. Нанасэ вторит ему — задыхается, сжимается вокруг него, и это слишком, слишком много для одного момента. Секунда, и Нанасэ с протяжным стоном оседает тяжестью на плечах Рина, пока второй замыкает всё содеянное поцелуем. Еще несколько толчков приводят к окончательной разрядке, и вот уже и Итоши едва ли держится на ногах, хотя мастерски пытается контролировать процесс. Он ставит Нанасэ на пол, попутно выключая воду в душе. Не в силах устоять, Нанасэ плавно и осторожно, не без помощи Рина, конечно же, соскальзывает по стене на пол. Итоши так же присаживается возле него.  Тишина.  Это не миг молчания, когда слова не нужны от безысходности. Это момент, когда всё самое нужное уже замкнуто в поцелуях, вдохах и дрожащих объятиях. Рин смотрит в пол, будто наблюдая за стекающей в слив водой. Нанасэ устало, не без робости, кладет голову ему на плечо, и легкая улыбка касается его губ. — Ты ведь прошел отбор? — внезапно спрашивает Рин, хотя видел итоги на турнирной таблице. — Да, прошел, — улыбается Нанасэ. Он вмиг вспомнил, как плакал на футбольном поле, увидев свою фамилию в списке тех, кто справился с этим этапом. Сейчас в уголках его глас тоже блеснули слёзы. Рин заметил его достижение. — А что? — Тогда… я тоже горжусь тобой.