the revelations of Mike Wheeler

Лето 1989       Майк Уилер чувствовал себя запутавшимся практически все последние несколько лет. Настолько он не привык обдумывать свои реальные чувства и рефлексировать, настолько хотел и не хотел взрослеть одновременно, настолько хотел и не хотел быть в рамках так называемой нормы, настолько погрузился в их вечные расследования и спасение мира, что закончил в той самой точке, когда попросту не знал, что теперь делать дальше.       Ничего. Пустота. Всё закончилось.       Он должен испытывать облегчение хотя бы от этого, хотя бы от того, что все – почти все – живы и даже практически целы, но проходит почти два года, а этого долгожданного чувства всё ещё нет. Майк Уилер, кажется, больше не может жить нормальной жизнью, и это чувство медленно пожирает изнутри, а он не может рассказать об этом никому. Не хочет. Не знает, что сказать. Не знает таких слов, которыми описать всё то, что внутри него. В его голове вечная зажёванная кассета.       – Майк… Я люблю тебя…       – Я люблю тебя, Оди…       Он ответил в этот раз. В последний раз. Искренне, потому что всегда знал, что любит Оди, но именно в тот момент действительно прочувствовал то, о чём никогда не говорил сам, и слова слетели с губ сами сквозь душащие слёзы. Она дрожаще поцеловала его в лоб – в этом прикосновении было всё, на что у неё не было времени, – и растворилась в небытии. На месте портала осталось пустое место. На месте сердец всей компании тоже.       Время лечит. Время должно лечить, и все потихоньку оправлялись, с трудом осознавая, что больше нет опасности, что можно просто жить. И только Майк не хотел. Только он думал, что страдает больше всех, заперся в круговороте своих чувств и мыслей, не обращал внимание на друзей, на родных, ведь ему больше не надо было сражаться, и руки опустились сами собой. Вместе с этим Уилер чувствовал себя отвратительным эгоистом – мама и отец были на волоске от смерти, Холли могла умереть, любой из его близких людей мог не быть сейчас рядом с ним, потому что та их последняя миссия вообще не гарантировала никому безопасность, а он переживал всё в себе и из-за этого переставал обращать внимание на происходящее вокруг. Учёба была на автомате, общение так же, каждый день как день сурка. Хотелось помнить всё и не помнить ничего одновременно.       Разговор с Хоппером помог очистить голову и перестать ходить по кругу. Боже, он был настолько погружён в себя, что даже не понял, каково было Джиму, потерявшему ещё одну дочь, которую он успел полюбить как родную; Джойс, которая приняла Оди в свою семью и привязалась к ней; Джонатану и Уиллу, которые действительно считали её сестрой и заботились о ней; Лукасу и Дастину, для которых Оди была дорога как подруга; Макс, которую она буквально спасла от смерти.       Тяжело было не только ему.       Он хотя бы успел сказать ей то, что действительно хотел, но ни один из его друзей не успел попрощаться как следует. Эта мысль вернула к жизни жгучим стыдом.       Майк никогда не думал так много, как в те моменты, когда пропадали его самые близкие люди, когда он чувствовал, что ничего не может поделать с этим, и таких моментов было лишь два в его жизни (потому что, что ж, в спасении Холли он был уверен на все сто процентов) – шестое ноября 1983 года и шестое ноября 1987 года.       Чёртов день.       Чёртов Майк.       Чёртова способность сказать о своих чувствах только тогда, когда уже слишком поздно, или не сказать о них вообще никогда, потому что ты по-детски наивно думаешь, что любимые люди всегда останутся рядом. Куда же они денутся, правда?       Но это случилось. Тем самым человеком, рыдающим в подвале своего дома в одиночестве, оказался не Уилл, не тот, кто больше всех не хотел взрослеть и хотел просто играть в D&D со своими друзьями, а он. Майк.       Глаза снова заволокло мутной пеленой, в носу защипало. Даже после выпускного на него иногда накатывало это непреодолимое чувство грызущей тоски.       «Ты такой идиот… Заблудился в своих детских фантазиях, но всё оказалось совсем не так? И чья же это вина? Оди сказала тебе, это не одна из ваших партий. У жизни не бывает хорошего конца для всех. Только не для тебя», – услужливо подбрасывал дров в полыхающее пламя эмоций внутренний голос.       Майк перевёл покрасневшие глаза на полку. Макс, Лукас, Дастин. Уилл. Майк. Он встал медленно, шаркающе подошёл к стеллажу, бережно огладил корешки с именами чуть подрагивающими пальцами, задержавшись на одном. Отпускать его было тяжелее других. Этот раз чувствовался сложнее и больнее, чем тот переезд в Калифорнию. А он всё ещё не понимал, почему. Поверхностно это было более чем понятно, но как будто за этой причиной, приходящей на ум первой, крылось что-то ещё. Царапалось. Стучало. Требовало выпустить наружу так яростно, как никогда раньше. Но Майк был не готов к своим внутренним демонам, которые перевернут его такой всё ещё шаткий мир.       Они всё ещё будут видеться по праздникам, на каникулах, каждое лето возвращаться в родные дома, но всё это больше никогда не будет прежним. Они больше никогда не будут прежними. И…       Размышления прервал стук в дверь.       – Майк? – раздался робкий знакомый голос. Уилер быстро потёр глаза рукавом рубашки.       – Д-да, я здесь. Заходи, – отрывисто ответил он, и дверь открылась, впуская ещё больше подросшего за их выпускной год Уилла. Хотелось бы сказать, что он невовремя, да вот только младший Байерс никогда не мог быть «невовремя».       – Хэй. Извини, что без предупреждения, – парень неловко улыбнулся, спускаясь по лестнице. Майк прятал лицо.       – Всё нормально, я тут… всё равно ничем не занят, как бы, – он издал смешок, который прозвучал более нервно, чем хотелось бы. – Что-то случилось?       – А? Нет, нет, я просто хотел зайти лично и сказать, что мы, эм… планируем что-то вроде праздничной вечеринки для всех. Мама и Хоп женятся, – Уилл неловко посмеялся; он знал, что Майк может не обрадоваться такой новости на сто процентов, но по лицу было видно, что сам Уилл был более чем счастлив. Нельзя сказать, чему именно он был рад больше – возможности ещё раз собраться всем вместе их большой и дружной как семья компанией или же тому, что после всех потрясений Джойс и Джим наконец-то смогут провести спокойные тихие годы вместе в том статусе, который им предполагался буквально судьбой.       Майк удивлённо вскинул брови и развернулся, забыв про свои красные глаза, которые выдавали его с потрохами.       – Серьёзно? Боже, наконец-то этот старик решился сделать Джойс предложение, – он закатил глаза, но затем всё же мягко улыбнулся. Всё идёт своим чередом. Жизнь продолжается, как и сказал Хоппер. И если уж он после всего пережитого продолжает жить и находить то, чему можно радоваться, то Майк уж точно не будет сидеть в этом подвале и жалеть себя до скончания веков. Отсюда есть выход, и сейчас на пороге этого выхода стоит Уилл. Который замечает и покрасневший нос, и полопавшиеся от слёз капилляры в глазах, но не говорит ничего – слова здесь не нужны. Им двоим как будто бы никогда не были нужны слова, чтобы понять состояние друг друга, чтобы оставаться лучшими друзьями, и в лучшем случае они обходились парой фраз, которые ставили точку в моментах, которые простым ощущениям без разъяснений не поддавались. В тех моментах они всегда говорили не потому, что этот разговор должен был состояться, а потому, что они чувствовали – в этот раз взглядами и безмолвной поддержкой не обойтись. Уилл всегда давал Майку время, чтобы говорить. Он даёт его и сейчас.       – Мы думаем собраться в пятницу. Если будет хорошая погода, можно было бы сходить на озеро, устроить там пикник, а то вряд ли мы все поместимся у кого-то в доме. Миссис Уилер уже в курсе, сразу же начала суетиться по поводу блюд, – Уилл снова улыбается. Тепло, искренне, с морщинками на носу и в уголках глаз.       – Кажется, на ближайшую неделю обещали необычайно хорошую погоду. Было бы супер.       Майк чувствует, что внутри что-то начинает таять. С каждым днём всё больше. С каждой улыбкой Уилла, обращённой к нему. С каждой улыбкой Джойс, мамы, Нэнси, Холли, ворчливого Хоппера, Дастина, Лукаса, Макс.       – Да, было бы супер. Кстати, Холли поймала меня наверху, как только я зашёл в дом, и попросила помочь создать для них дизайны нескольких персонажей. Примешь участие?       – Да. Да, конечно, сейчас, только приберусь здесь немного.       – Ладно, мы будем наверху, – Уилл наконец-то разворачивается и начинает подниматься по лестнице, но вдруг останавливается и снова поворачивает голову к Майку. – Майк. Ты ведь знаешь, что я всегда рядом? – внезапно серьёзно спрашивает он, и Уилер тушуется под взглядом понимающих и пытливых зелёных глаз.       – Да. Я знаю, Уилл.       Тем не менее, он отвечает уверенно, потому что знает. Потому что теперь видит так отчётливо, как никогда раньше, – это его константа. Они все, но Уилл всегда отдельно.       – Хорошо.       Снова то самое «я-рад-что-ты-здесь» выражение лица.       «Друзья? Нет, спасибо. Лучшие друзья.»       Младший Байерс резко отворачивается, чтобы не был так заметен промелькнувший налёт печали во взгляде, который невозможно до конца стереть ничем, когда он находится в доме Уилеров, но он надеется, что скоро это наконец-то пройдёт. В этом доме последние практически два года он всегда невольно думает о том, что Майк никогда не должен узнать о его лжи, ведь друзья не лгут. Картина висит на стене в комнате Майка, но он всё ещё не думает, что Майк понимает. Признание сделано, но он всё ещё не думает, что Майк понимает.       Дверь подвала остаётся приоткрытой, сверху доносится радостный голос Холли и мягкие смешки Уилла. «Три дюйма», вспоминает Майк, и лёгкая улыбка трогает его сухие губы. В этих трёх дюймах сейчас вся его жизнь. И нужно решить, сейчас или никогда – все его страхи, все потери, всю боль он оставит за дверью, а самые дорогие сердцу воспоминания унесёт с собой, туда, наверх, где свет и тепло, где его семья и друзья, которых у него не отберёт больше никто.       Майк Уилер всё ещё чувствует себя запутавшимся, но он больше не боится сделать шаг. Лестница скрипит. Дверь открывается шире.