the revelations of Mike Wheeler

Лето 1989       Уилл Байерс двухкратный лжец, и он не перестаёт думать об этом.       Друзья не лгут, а он лжёт. Не им. Он лжёт тому, кому никогда не подумал бы сказать хоть слово неправды, кроме «Я в порядке», когда он не в порядке. И Уилл всегда думает, что было бы, скажи он правду. Всегда пытается себя утешить тем, что ничего не изменилось бы, но правда в том, что он не знает наверняка. Иногда так отчаянно хотелось бы это узнать, чтобы просто больше не думать.       Первая большая ложь Уилла Байерса заключалась в картине. В общем-то, она обернулась отлично – Майк хранит картину в своей комнате, до сих пор думает, что это от Оди, и теперь это его память о ней, которую Уилл как хороший друг никогда не посмеет разрушить. Это было давно, и теперь почти стёрлось в потоке времени, но сердце всегда пропускает удар при входе в комнату Майка и взгляде на стену над кроватью.       Вторая большая ложь Уилла Байерса заключается в его чувствах. Та вдохновенная и эмоциональная речь – о, Уилл действительно был доволен собой позже, как он смог сформулировать всё именно так, как было нужно, находясь в настолько шатком состоянии.       Самой тяжёлой частью оказалось именно само признание. Он никогда не думал, что будет так сложно просто произнести какие-то слова, потому что, чёрт, это были не просто слова. Это был решающий момент чуть ли не всей его, Уильяма Байерса, жизни, который вообще-то влиял и на их победу над Векной, и шансы были абсолютно равными как для наилучшего исхода, так и для наихудшего, и всё сложилось именно так, как могло сложиться в любой момент, осознай Уилл себя раньше. Теперь не было неуверенности в том, что что-то когда-либо вообще могло пойти по-другому.       Конечно, ему бы хотелось тихого и душевного признания отдельно маме и Джонатану, отдельно Оди, отдельно Дастину, Лукасу, Майку и Макс, но ситуация была такой, что это должны были услышать все.       Он был безмерно благодарен Робин – встретить такого человека именно в кругу их компании было просто подарком судьбы; так освобождающе чувствовалось вместе с ней осознать свою нормальность в ненормальности. Те слова, что она ему сказала в больнице, действительно заставили переосмыслить его многие моменты из последних месяцев. Честно говоря, сначала Уилл правда начал надеяться на что-то, вспоминать действия со стороны Майка, пытаться интерпретировать их с другой стороны, но после разговора в тоннелях понял, что Майк и правда может быть его Тэмми, ведь у него даже есть свой Стив – Оди. И тогда он попытался смириться. Главным было полюбить себя. Он не станет правильнее или неправильнее от любви или нелюбви другого парня, будь это Майк или кто-либо ещё.       И только в тот самый момент, когда он был снова морально раздавлен, в тот момент, когда никто и ничто больше не могло защитить дорогих ему людей от неминуемой смерти, Уилл понял – Майк не его Тэмми. Майк не его Вики. Майк – это Майк.       Тот, кто был всегда рядом с ним.       Тот, кто подвергал себя опасности ради его спасения.       Тот, кто охранял его сон, когда Уиллу это было действительно нужно.       Тот, кто был готов едва ли не тащить его на своих руках, когда Уилл оказался в опасности.       Тот, кто был до смерти напуган его одержимостью, но не отступал и делал всё возможное, потому что боялся не его, а за него.       Тот, кто улыбался ему так, что хотелось забыть всё плохое.       Тот, кто часто был таким придурком, но всегда признавал это.       Тот, кто сказал, что предложить ему дружбу было лучшим решением в его жизни.       Тот, с кем они хотели сойти с ума вместе.       Просто Майк.       Его Майк.       Он был тем, кто был на его собственной восьмимиллиметровой плёнке, кто не оставил Уилла за все эти годы, тем, кто приходил в самые лучшие воспоминания вместе с самыми важными людьми в его жизни – мамой и Джонатаном, и это явно не было потому, что он просто мимолётная влюблённость или мифический «тот самый». Они были не разлей вода с самого детства. Лучшие друзья. Первые друзья. Уилл не влюбился сразу. Эта снежная лавина из чувств накрывала его медленно, год за годом, пока не захлестнула с головой, и в тот решающий момент она будто прорвалась наружу. Майк говорил, что Уилл Чародей.Уилл стал им. Ради друзей. Ради семьи. Ради себя.       И вот он, трясущийся от слёз и переизбытка эмоций, говорит о том, что ему не нравятся девочки так, как его друзьям, и… не видит осуждения ни на одном лице. Он видит слёзы и гордые улыбки Робин и Джонатана, осознание Дастина, суровую уверенность Лукаса и… почему-то такое виноватое лицо Майка. Он говорит о своей бывшей влюблённости, и выражает её тем словом, которое изначально подразумевает невзаимность, он говорит, что этот человек не такой, как он, что он его Тэмми, что это всё изначально не об этом человеке, а о нём, Уилле…       И он чувствует себя свободным. Правильным. Любимым. Стиснутым в объятиях самых дорогих ему людей. Всё, что внутри него, правда было не о Майке.       Так в чём же заключается та самая большая ложь Уилла Байерса?       Лишь в том, что это не просто влюблённость. Лишь в том, что это не его Тэмми. Лишь в том, что он никогда не скажет, что ничего не прошло.       Лишь в том, что любовь Уилла Байерса к Майку Уилеру разгорелась тогда только сильнее и не собирается угасать, несмотря на то, что он на неё не ответит. Пусть. Главное, чтобы они просто не переставали быть рядом.       Всё, о чём он когда-либо мечтал – это тот волшебный момент, когда Майк Храбрый, его паладин на белом коне и с алым сердцем на щите, подойдёт к нему и скажет: «Уилл Мудрый, я люблю тебя, теперь ты можешь чувствовать себя правильным и быть счастливым.» Но такого никогда не будет. Этого не случится. Да, Уилл чувствовал себя правильным рядом с Майком, будучи его лучшим другом, будучи Уиллом Мудрым, но никогда он не ощущал правильной ту часть себя, которая думала о том, каково было бы обниматься с Майком, держать его за руку… поцеловать его. Просто теперь примирился с тем, что это часть него, бороться с ней бесполезно, и неизвестно, когда она исчезнет, поэтому нужно было принять всю её постыдную неправильность, сделав её тем самым менее постыдной.       Но он всё равно думает. Думает о том, смотрел ли бы Майк на него так, как смотрит на Оди? Мог ли бы он увидеть когда-нибудь в нём что-то, если бы…       если бы никогда не встречал ту девочку в лесу?       Уилл помотал головой. Нет, он искренне любил Оди, пусть она и не понравилась ему изначально, потому что без неё все давно были бы мертвы, потому что они были так похожи с ней, и Уилл действительно крепко привязался. Он любит её и сейчас, скорбит и переживает потерю замечательной и искренней девочки-супергероя Джейн, рыдает в подушку вечерами, иногда вместе с Джонатаном, мамой, Хоппером. Она всё это время была для него сестрой, о которой он не мог и мечтать. И он никогда не думал о том моменте, где её нет в их семье. Уилл просто не допускал такой мысли.       Но допускал мысли о том, где его в их семье нет.       А теперь… жизнь никогда не выдаёт счастливый конец просто за то, что ты существуешь, не учитывает количество полезных и хороших дел, которые ты сделал. Уилл счастливый конец из своей мечты так и не получил, потому что это, мать вашу, не сказка. И стыд за то, что он не чувствует себя благодарным за то, что у него в целом теперь есть возможность жить без страха за себя и близких ему людей, разгорается алым пламенем в моменты, когда он остаётся один в своей комнате. Тогда он включает ту самую песню, которая уносит его далеко в детство, как в наполненные теплом воспоминания, так и в самые мрачные уголки его памяти.       Уилл не забудет этого никогда.       Иногда он чувствует фантомный холод на шее – этот жест с ладонью на затылке, кажется, до конца жизни останется с ним, – иногда просыпается ночью от очередного кошмара. Ему снится Изнанка, Бездна, Свежеватель Разума, Генри, сменяющийся Векной, и Векна, сменяющийся Генри; страх, что всё снова повторится, рвущее сердце сожаление, что не смог помочь так похожему на него ребёнку, да и никогда не был на это способен, стыд, что в один момент проникся сочувствием к тому, кто причинил столько боли его друзьям и ему самому, что сознание так упрямо поделило монстра и человека тогда, когда он на миг почувствовал всё, что чувствовал Генри. Уиллу жаль, что рядом больше нет той, с которой он мог бы поделиться тем, что увидел.       Сюжеты его кошмаров разнятся, но один из них не перестаёт повторяться даже спустя год, даже почти два.       Все смотрят с презрением и отвращением. Размытые лица сторонних людей, чёткие своих, но расплывающиеся от непрерывно катящихся слёз. Они смотрят на него, как будто он только что сделал что-то мерзкое, неприемлемое, нечто такое, что заставляет их отворачиваться и уходить в разочаровании, один за другим.       – Это отвратительно. Ненормально.       – Как можно быть таким?       – Почему ты не можешь просто стать нормальным?       – Что с тобой не так, чувак?       – Я не хочу быть другом… такого.       – Боже, а мы ведь обнимались, фу…       – Так тебе всё это время хотелось облапать мою задницу, Байерс?       Мама, Джонатан, Макс, Лукас, Дастин, Оди, Стив, Лонни… и вот они остаются вдвоём посреди звенящей черноты. Тёмные глаза Майка смотрят с выражением отвращения и жалости.       – Как мне теперь себя чувствовать, зная, что из всех ты выбрал меня? И насколько давно, а, Уилл? Насколько давно ты думаешь о том, от чего меня блевать тянет? Да ещё и когда у меня есть девушка, которую я люблю, твоя сестра?       Голос холоден, отдаётся эхом в пустом пространстве, в нём слышна насмешка.       Майк никогда бы не сказал такого.       Майк никогда…       – Он не поймёт тебя, Уильям… – шелестящий человеческий голос из-за плеча заставляет вздрогнуть всем телом. Уиллу не нужно оборачиваться.       – Нет, нет, это Майк, он понял бы, он всегда понимал… – в слепой уверенности бормочет он, но спазм в горле от подступающих истерических рыданий не даёт говорить.       – Ты хочешь проверить? – глубокий, больше не принадлежащий человеку голос рокочет, обдавая затылок порывами потустороннего дыхания, и Уилл понимает, что не хочет. Он б о и т с я. Боится того, что Майк и правда не поймёт. Он может быть бесконечно уверен в своём друге, но у него нет возможности узнать, что происходит в его голове.       Майк разворачивается, больше не желая смотреть на такого отвратительного ему теперь лучшего друга, и медленно уходит в темноту. Уилл не может пошевелить даже пальцем.       – Майк, стой, всё не так… Майк, пожалуйста, не уходи! Майк! Майк!!       Уилл кричит, срывая голос, кричит имя, нечленораздельные звуки, и, только когда спина Уилера растворяется во мраке, он может наконец-то упасть и забиться в рыданиях, силу которых тело не может вынести. Они в с е отвернулись от него. Они сделают это, если узнают.       – Никто из них не сможет понять тебя так, как я, Уильям…       Уилл всегда просыпается со слезами на глазах и задушенным криком. Он и так заставил свою семью поволноваться за него порядочно, поэтому теперь не просыпается с рыданиями и криками на весь дом, а выкручивает их на тот уровень, где никто ничего не увидит и не услышит. Младший Байерс считает, что больше незачем плакать, только от счастья или навеянной воспоминаниями лёгкой печали. Но из всех показанных ему Векной страшных картин его возможного будущего эта преследует чаще всех. Она уже давно перестала быть возможной, она не стала правдивой. Так когда же она перестанет его мучить?..       Уилл поднимается с постели с тяжёлой головой. На улице ещё темно, дом тих и спокоен, и, кроме него, все остальные ещё спят. Он достаёт простой серый карандаш и тетрадь, включает маленькую настольную лампу на тумбочке у своей кровати, вздыхает, потирая глаза рукавом пижамы, и делает первый штрих. Это всегда сцены из их партий, пейзажи Изнанки, Бездны, демогоргоны и… Оди. Раньше Уилл рисовал чаще всех именно Майка; он будет хранить эту тетрадь, отведённую специально для него, будет пополнять её новыми зарисовками взрослеющего и только хорошеющего Уилера, но после своих ночных кошмаров ему обязательно, как некий ритуал, нужно нарисовать Оди. Джейн. Ему жаль, что сохранилось не так много её портретов, ведь большинство из них было сделано, когда они жили в Калифорнии, поэтому он рисует её сейчас. По памяти. Втайне от всех. С печальной и мягкой улыбкой на губах. Уилл обязательно передаст несколько рисунков Майку, когда они будут разъезжаться, и, если ребята захотят, то и им тоже. Они все будут хранить память. Они все будут хранить надежду.       Уилл закрывает тетрадь примерно через час, когда глаза снова начинают слипаться. Карандашная улыбка Джейн успокоила и буквально убаюкала. Перед сном он думает, как увидит улыбку Майка, когда вручит ему портреты, ту самую, с которой он всегда говорит об Оди, увидит блеск в его глазах – от слёз и, наверняка, от радости. Образы перемешиваются в клубок, и Уилл засыпает с выражением умиротворения на лице.