Полночь

Осень в тот год выдалась обманчиво тёплой. В долинах Черкессии ещё царствовало золото — дубы и каштаны стояли в полном убранстве, воздух был прозрачен и густ от запаха прелой листвы, — но горные вершины уже припорошило первым, робким снегом. Эта граница между жизнью и смертью, теплом и холодом, была так отчётлива, что казалась нарочитым предзнаменованием. Сириус Блэк I прибыл в земли Кайтуковых на исходе второй недели своего траура. Его молодая жена, леди Арабелла, урождённая Флинт, умерла родами мальчика, который продержался на этом свете ровно три дня и ушёл следом за матерью — тихо, беззвучно, словно передумав жить. Сириус остался один в огромном, гулком поместье Бургхед, где каждый сквозняк напоминал о её шагах, а каждый тёмный угол — о том, что колыбель в детской навсегда останется пустой. Дорога из Британии заняла почти месяц. Он не торопился. Пересёк Ла-Манш в шторм, когда волны швыряли корабль, как щепку, и это было приятно — физическая встряска заглушала то, что грызло изнутри. Затем Париж, где он напился до беспамятства в маггловской таверне и едва не убил человека за косой взгляд. Вена, где купил у антиквара старинный кинжал с рунами, смысла которых не понимал. Стамбул, где запахи пряностей и жареного мяса вызвали тошноту. Дальше — верхом, потому что магические порталы в этих диких краях были ненадёжны, как гнилые мосты, а аппарация на такие расстояния — верное самоубийство: магическое поле сходило с ума в горах, и можно было материализоваться внутри скалы или, что хуже, вовсе не материализоваться. Когда высокий вороной жеребец ступил на каменистую землю княжества, он почувствовал, как невидимый обруч, сжимавший грудь все эти недели, чуть ослаб. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы впервые за долгое время вдохнуть полной грудью. Аслан Кайтуков встретил его на пороге родового имения — приземистого, сложенного из дикого камня, с плоской крышей и узкими окнами-бойницами. Такие дома строили не для красоты, а для обороны: край был неспокойный, и набеги соседних родов случались чаще, чем дожди. Сам Аслан — высокий, светловолосый, с открытым лицом и удивительно светлыми для этих мест голубыми глазами — ничуть не изменился за семь лет. В свои двадцать четыре он был младшим сыном князя, но держался с достоинством старшего: спина прямая, плечи развёрнуты, на поясе — фамильный кинжал с серебряной насечкой. Только улыбка осталась прежней — широкая, белозубая, почти мальчишеская. Они обнялись, хлопнули друг друга по плечам, и на мгновение Сириусу показалось, что время повернуло вспять. Дурмстранг. Холодные коридоры, освещённые факелами. Ночные вылазки в тренировочные залы, где они, задыхаясь, отрабатывали боевые связки до кровавых мозолей. Дёшевое вино, которое Аслан добывал через старшекурсников. Клятвы в вечной дружбе, данные под звёздами. Тогда они верили в эти клятвы. — Ты паршиво выглядишь, друг мой, — сказал Аслан по-немецки. Этот язык, грубоватый и точный, был их общим кодом в школе, и сейчас он лёг на слух Сириуса успокаивающе, как голос давно забытого родственника. — Войди в дом, отдохни с дороги. — Я не за этим приехал, — ответил Сириус, тяжело слезая с коня. Мышцы ныли после долгого пути. — Мне нужно было уехать. Подальше от этой промозглой Британии, от её вечных дождей и… ты знаешь. Аслан кивнул. Письмо с известием о смерти Арабеллы застало его месяц назад, и он тогда же отправил ответ: «Приезжай. Здесь горы, воздух и тишина. То, что тебе нужно». — Здесь ты развеешься, — сказал он теперь, кладя руку на плечо друга. Тяжёлую, тёплую ладонь. — А ещё у меня радостная новость. Я женюсь. Сириус поднял бровь — единственный жест, который позволил себе выдать удивление. Аслан всегда казался ему человеком, не созданным для брачных уз. Слишком свободным, слишком увлечённым охотой и путешествиями. — На ком? — На младшей сестре Чарима. Помнишь Чарима? Мы учились с ним вместе. Тёмные волосы, вечно серьёзный, как судья на процессе. Хороший боец. Чарим. Сириус помнил его очень хорошо. Они с Чаримом были напарниками на тренировках по боевой магии — оба неутомимые, злые, талантливые. Чарим происходил из воинского рода, его предки веками служили князьям как личная гвардия, и эта кровь чувствовалась в каждом его движении. Он редко говорил о личном, предпочитая молчание пустым словам, и именно за это Сириус уважал его больше, чем многих болтливых приятелей. Уважение между ними было взаимным и проверенным: однажды Чарим прикрыл его на тренировке, когда заклинание пошло не по плану и едва не снесло Сириусу полчерепа. — Чарим здесь? — спросил Сириус, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло нечто похожее на живое любопытство. — Будет через несколько дней. Вместе с семьёй. Мы ждём их, чтобы окончательно договориться о свадьбе. Калым, приданое, все формальности. — А невесту зовут? Аслан улыбнулся — мягко, почти застенчиво, и эта улыбка странным образом преобразила его мужественное лицо. — Адиюх. Красивое имя, правда? Я видел её несколько раз — когда она была ещё ребёнком, очень непоседливым и любопытным, вечно сбегала от нянек. И на недавней свадьбе общих знакомых тоже. Очень симпатичная девушка, — он помолчал и добавил с лёгким смущением: — Кажется, я ей тоже по душе. Сириус хмыкнул и ничего не ответил. Ему было всё равно на чужих невест, чужие свадьбы и надежды. Он приехал забыться. Напиться до чёртиков. Может быть, подраться с кем-нибудь до полусмерти — своей или чужой. Женитьба друга его не касалась. *** Семья Чарима прибыла в полдень, когда солнце стояло в зените и тени были самыми короткими. Сириус сидел у окна в гостевой комнате, бездумно глядя на двор. Он держал в руках книгу — старый трактат о тёмных артефактах, — но не прочёл ни строчки. Мысли кружили по одному и тому же кругу, как стервятники над падалью: Арабелла, мёртвый сын, пустая колыбель, холодный дом. Топот копыт вырвал его из оцепенения. Он выглянул в окно и увидел кавалькаду: четверо всадников и одна всадница на серой кобыле. Чарим — он узнал его сразу, хотя прошло почти семь лет. Тот же прямой стан, та же сдержанная, почти суровая манера держаться. Тёмные глаза, пронзительные, как у сокола. Сириус вышел на крыльцо. Чарим, спешившись, заметил его не сразу — сначала обнял Аслана, обменялся приветствиями со старшими. Но когда поднял взгляд и увидел высокую фигуру в дверях, в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся тёплым, хоть и сдержанным узнаванием. — Блэк? — он подошёл, протянул руку. Ладонь была сухой и жёсткой, как наждак. — Какими судьбами? Не ожидал тебя здесь увидеть. Тем более сейчас. — Горе и ветер принесли, — коротко ответил Сириус, отвечая на рукопожатие. Старая формула, которой они обменивались в школе после неудач или потерь. — Рад видеть тебя, Чарим. Ты не изменился. — Ты тоже. Разве что шрам… — Чарим кивнул на его лицо. — Откуда? — Очередное восстание гоблинов несколько лет назад, —поморщился он. — Повезло, что яда не было на острие, —уважительно кивнул Чарим. Он оглянулся на свою семью: отец, грузный седой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, мать — статная женщина в тёмном платке, повязанном на местный манер, и девушка, которая только что спешилась с серой кобылы и теперь стояла чуть поодаль, опустив глаза. — Познакомлю позже, — сказал Чарим. — Сначала дела. Сам понимаешь — переговоры. Сириус кивнул и отошёл в тень под навес, прислонившись спиной к шершавой каменной стене. С этой позиции было удобно наблюдать, оставаясь незамеченным. Церемония встречи была долгой и церемонной. Старшие мужчины обменивались приветствиями на гортанном языке, которого Сириус не понимал, но интонации улавливал — уважительные, неторопливые. Женщины увели мать Чарима в дом. Подали чай в пиалах. Разговор тёк плавно, как горная река — о погоде, об урожае, о здоровье родни, о политической обстановке в соседних княжествах. Девушка стояла чуть поодаль от мужчин, рядом с матерью, не вплотную — так, чтобы соблюсти приличия, но всё видеть и слышать. Сириус украдкой рассматривал её. Невысокая, стройная, почти хрупкая. Густые тёмно-каштановые волосы, заплетённые в две толстые косы, переброшенные через плечи. Кожа бледная, как фарфор — явный признак того, что она не из простых крестьянок, проводящих дни под солнцем. Черты лица тонкие, благородные: высокие скулы, прямой узкий нос, полные губы, изогнутые в мягком, чуть заметном изгибе — не улыбка, но обещание улыбки. Когда она на мгновение подняла взгляд, Сириус забыл обо всём. Глаза — зелёные, с золотыми искрами, широко распахнутые, полные жизни и любопытства. Такой зелени он не видел никогда — ни в Британии, ни на континенте. Цвет молодой хвои в час заката, лесного озера, в которое упал солнечный луч. Глаза, которые смотрели на мир с жадностью и восторгом, словно каждый миг был подарком. Она смотрела на Аслана, стоявшего рядом с отцом, и на её щеках играл лёгкий, едва заметный румянец. «Влюблена, — с холодной, почти холодной отстранённостью подумал Сириус. — Или ей просто нравится то, что она видит». Аслан действительно был хорош собой — это признавал даже он, никогда не питавший к другу ничего, кроме платонической привязанности. Светлые волосы, правильные черты, широкая улыбка, открытое лицо. Идеальный жених для наивной девушки из горного княжества. Рядом с ним она будет в безопасности. Родит здоровых детей, проживёт тихую, достойную жизнь и умрёт в окружении внуков. Сириус отвёл взгляд. Ему не было дела до этой девушки. Совсем. Но почему-то образ зелёных глаз с золотыми искрами застрял в памяти, как заноза. Вечером, когда старшие удалились в кабинет обсуждать детали брачного договора, Чарим нашёл Сириуса в саду. Тот стоял под старой яблоней, глядя на закат. Длинные тени тянулись по земле, где-то в доме звенела посуда, смеялись женщины. Запах жареного мяса и пряностей плыл из кухни, смешиваясь с вечерней прохладой. —Мы собираемся на опушке леса, к югу от смотровой башни, — сказал Чарим, понизив голос. — Там есть старая сторожевая вышка, сейчас заброшенная. Место тихое, никто не помешает. Ты расскажешь, что случилось после Дурмстранга, а мы с Асланом… — он запнулся. — В общем, мы хотим знать, как у тебя дела. Сириус кивнул. Ему вдруг стало почти хорошо — впервые за много недель. Старые друзья, ночной костёр, разговоры без лжи и притворства. Может быть, он зря избегал людей все эти месяцы. Чарим ушёл, и Сириус остался стоять, прислонившись спиной к стволу яблони. Ветви над головой были голыми — листья уже облетели, и только несколько сморщенных плодов ещё держались на черенках. Он не сразу заметил движение у конюшни. Маленькая фигура выскользнула из дома — тёмный силуэт в длинном плаще с капюшоном, слишком изящный для мужчины. Он готов был поставить все на то, что это Адиюх. Она кралась к стойлам с той особой, почти профессиональной осторожностью, которая выдавала привычку к тайным вылазкам. Через минуту она уже вела из конюшни вороного жеребца — явно не своего, судя по тому, как нервно тот всхрапывал и косил глазом на незнакомую наездницу. Сириус усмехнулся краем губ. «Любопытна, — повторил он про себя слова Чарима. — И непослушна». Он проводил её взглядом, но не двинулся с места. Какое ему дело до чужой невесты, которая тайком едет ночью неизвестно куда? Пусть разбираются её брат и жених. Это не его забота. *** Адиюх мчалась по лесу, держась на почтительном расстоянии от брата и его спутников. Она наложила на себя простейшие чары отвлечения — этому научил её отец, старый воин, считавший, что женщина должна уметь защитить себя. Чары были слабыми, рассчитанными на то, чтобы в сумерках смазать силуэт, сделать его частью теней. Достаточно, чтобы обмануть случайного путника. Но достаточно ли, чтобы обмануть Чарима, лучшего следопыта княжества? Она не знала. И, честно говоря, ей было всё равно. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от пьянящего, захватывающего предвкушения. Аслан будет там, человек, с которым она свяжет свою жизнь. Разве она не имеет права знать, о чём говорят мужчины в ночь перед помолвкой? Вдруг они обсуждают её? Вдруг Чарим — этот зануда, считающий, что сестра должна сидеть дома и вышивать, — скажет что-то глупое или, Сатаней упаси, смущающее? Ей вспомнилось детство. Как она, пятилетняя, в третий раз сбежала от няни в лес — просто потому, что уроки нравственности нагоняли на неё тоску смертную. Как за ней посылали альмасты — огромных лесных жителей, покрытых волосяным покровом, как медведи— и те находили её всякий раз: сидящую на ветке старого дуба, болтающую ногами и поедающую упрошенные у эльфов с кухни сладости. Как брат орал на неё, краснея от гнева. Как мать качала головой, приговаривая: «Что из тебя вырастет?» Как нянька ворчала, что такой непослушной девчонки ещё поискать. Когда ей было десять, и Чарим в очередной раз уехал в Дурмстранг, она отрезала себе волосы до середины ушей — коротко, неровно, кухонным ножом. Чтобы тоже пойти учиться магии и не сидеть дома, как кукла, пока мужчины познают мир. Отец тогда молча посмотрел на неё, вышел из комнаты и не разговаривал три дня. Мать плакала. А ей целый год пришлось проходить в косынке, пока волосы не отросли снова. Если Аслан узнает об этом — она умрёт от стыда. Если Чарим расскажет — она его убьёт. Или, по крайней мере, проклянёт чем-нибудь мелким, но неприятным. Она очень жалела, что не может использовать свои силы в по полной из-за глупых предрассудков. Лес кончился неожиданно.Деревья расступились, открыв широкую поляну, залитую лунным светом. Адиюх натянула поводья и замерла в тени последнего дуба, слившись с темнотой. В центре поляны горел костёр. Вокруг него, на грубо отёсанных брёвнах, сидели двое. Аслан (она узнала его светлую голову, его широкие плечи и уверенную позу) что-то рассказывал, размахивая рукой. Чарим сидел напротив, скрестив руки на груди, и слушал с тем непроницаемым выражением лица, которое она так хорошо знала. И третий. Адиюх замерла, не дыша. Третий был крупным — она заметила это сразу, даже на расстоянии. Массивное телосложение, широкие плечи, длинные ноги в высоких сапогах. Чёрные, как смоль, волосы, падающие ниже плеч — у них так не носили. Лицо в свете костра казалось вырезанным из камня — резкие скулы, тяжёлая челюсть, прямой нос, тонкие губы, изогнутые в усмешке, которую она не могла понять. И шрам — длинный, рваный, пересекающий правую щёку от челюсти почти до носа. Старый шрам, судя по цвету. Боевой. Но больше всего её поразили глаза. Серые, будто прозрачные, смотрящие из-под нахмуренных бровей с какой-то хищной, нечеловеческой пристальностью. Как у волка, который заметил добычу, но пока не решил, стоит ли нападать. Он не улыбался, когда они говорили. Даже когда Аслан, смеясь, хлопнул его по плечу— жест дружеский, почти фамильярный, — он лишь чуть склонил голову, и его губы дёрнулись в намёке на вежливую кривую усмешку. Адиюх почувствовала, как её кожа покрылась мурашками. Этот человек пугал её — и в то же время притягивал. Было в нём что-то тёмное, невысказанное, какая-то бездна, в которую страшно заглядывать. И в то же время — странная, суровая красота, которую она не могла не признать. Как у змеи, которую хочется рассматривать бесконечно, но страшно приблизиться хоть на шаг. Тишину нарушил голос Аслана: — Адиюх, выходи. Долго ты там будешь стоять? Она вздрогнула так сильно, что едва не выронила поводья. Заметили. Когда? Как? Чары отвлечения — она была уверена, что они работают! Или Чарим почувствовал? Или… Она закусила губу и, выпрямив спину, шагнула в круг света. Чарим вскочил первым. Его лицо исказилось гневом — таким знакомым, таким привычным. — Что ты здесь делаешь?! — рявкнул он, переходя на кабардинский. — Я же велел тебе оставаться в имении! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Красться за нами ночью, как… как… — Как альмасты в лесу? — не удержалась она. — Я не шучу, Адиюх! — Я… я просто хотела увидеть… — начала она, заливаясь краской, но запнулась. Что именно она хотела увидеть? Своего жениха? Убедиться, что он не обсуждает её за спиной? Просто почувствовать себя свободной — хоть на одну ночь, пока не стала замужней женщиной, обязанной сидеть у очага? — Оставь её, Чарим, — мягко вмешался Аслан. Он встал, подошёл к ней неторопливым, уверенным шагом, и его голос потеплел. В свете костра его светлые глаза казались почти золотыми. — Она моя невеста. Имеет право знать, с кем я провожу время. — Он взял её за руку — осторожно, почтительно, — и Адиюх почувствовала, как тепло разливается от его пальцев по всему телу. — К тому же, — добавил он, понизив голос, — я рад её видеть. Всегда рад. Адиюх зарделась пуще прежнего. Аслан смотрел на неё с лёгкой, снисходительной улыбкой — как взрослый на расшалившегося ребёнка. Но при этом в его глазах было что-то ещё — одобрение, смешанное с тёплым любопытством. — Сириус, — Аслан кивнул в сторону темноволосого мужчины, который так и не встал со своего бревна. — Мой друг из Британии. Сириус Блэк. Мы вместе учились в Дурмстранге. Сириус, это Адиюх — моя невеста. Блэк не встал. Он лишь чуть склонил голову — движение, которое могло быть вежливым, если бы не взгляд. Его серые глаза впились в неё, и Адиюх почувствовала себя букашкой под увеличительным стеклом — изучаемой, оцениваемой, взвешиваемой. Он смотрел на неё так, словно видел насквозь — все её страхи, надежды, глупые детские тайны. — Рад знакомству, — произнёс он на немецком. Голос — низкий, с хрипотцой, странно вибрирующий, как струна, которую тронули не пальцем, а когтем. Адиюх молчала. Она понимала немецкий — мать учила её, считая, что знание языков пригодится в браке с образованным человеком. Но сейчас слова застряли в горле. Она не могла отвести взгляд от его глаз — они не мигали. Он ждал ответа, а она беспомощно перебирала в уме простейшие фразы, которые вдруг вылетели из головы. — Она ведь понимает язык? — обратился Блэк к Аслану, и в его голосе промелькнула едва уловимая насмешка. — Я понимаю, — выпалила Адиюх, не давая жениху ответить за неё. Немецкий давался ей с трудом — акцент был ужасным, она знала это, — но гордость не позволяла молчать. — А из какого вы города? Я слышала, что там, откуда вы родом, постоянно какие-то войны с магическими существами. Это правда? И что у вас разрешена темная магия? Она затараторила, не делая пауз между вопросами, и её глаза — она чувствовала это — загорелись тем самым жадным любопытством, которое так часто доводило её до неприятностей в детстве. В свете костра её глаза обрели цвет расплавленного золота. Сириус смотрел на неё, и в его непроницаемом взгляде что-то дрогнуло. Не улыбка — нет. Скорее тень интереса, промелькнувшая и исчезнувшая, как отблеск молнии на лезвии ножа. Ему показалось это забавным. Особенно то, как изменилось лицо Аслана, став почти ревнивым. Сын князя, никогда не обделённый вниманием ни на родине, ни на чужбине, вдруг оказался на втором месте — отодвинутый в тень каким-то иностранцем с покалеченным лицом. — Так, довольно, — отрывисто бросил Чарим, вставая между сестрой и Блэком. Его тон был строг, но не враждебен — скорее устало-раздражённый. — Адиюх, ты меня позоришь. Немедленно возвращайся домой. Я сам провожу тебя. — Позволь мне, — предложил Аслан, и в его голосе прозвучала сталь, которой Адиюх раньше не слышала. — Всё равно нам нужно поговорить. А вам с Сириусом, я думаю, есть что обсудить. Чарим заколебался, но кивнул. Аслан взял Адиюх под руку — неожиданно крепко, почти собственнически — и повёл обратно к лошади. Она шла, чувствуя спиной взгляд Сириуса. Он не отрывался от неё, пока они не скрылись за деревьями. По дороге Аслан говорил тихо, почти шёпотом, склоняясь к её уху: — Через две недели наша свадьба. Я хочу узнать тебя получше, если ты не против. Не только как будущую жену и хозяйку дома, но и как человека. Она кивнула, не поднимая глаз. Сердце всё ещё колотилось — но теперь уже не от страха или смущения, а от счастья. Аслан был добр, заботлив и внимателен к ней. Она чувствовала себя в безопасности рядом с ним — в той безопасности, которую раньше ощущала только рядом с отцом и братом. — Я не против, — тихо ответила она. — Узнать меня. Я тоже хочу узнать тебя. Он поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо — и помог сесть на лошадь. Ночной лес принял её, и она поехала домой, не оборачиваясь. За спиной осталась поляна, костёр, брат и чужак со старым шрамом и холодными серыми глазами. Но эти глаза она не могла забыть. Они стояли перед ней, когда она засыпала — два серых камня, отполированных до блеска, в глубине которых не было ничего, кроме тьмы. *** Следующие несколько дней Сириус не показывался в имении Кайтуковых. Аслан, отвечая на её расспросы, объяснил, что друг гостит у соседей — осматривает окрестности, охотится в предгорьях, изучает местные обычаи. Адиюх не спрашивала больше—ей было достаточно общества Аслана. Они гуляли по саду — старому, заросшему дикими яблонями и терновником, который когда-то, лет сто назад, был гордостью княжества, а теперь пришёл в запустение. Ездили верхом к водопаду — узкой серебряной ленте, срывающейся с двадцатиметровой высоты в чашу, выбитую водой за столетия. Сидели у камина, пока старшие обсуждали грядущую свадьбу, и Аслан рассказывал ей о своих путешествиях — о Стамбуле с его базарами и мечетями, о Египте, где гостил у родственника, главного наместника Каира, в котором творились невиданные вещи. Особенно часто Аслан упоминал некромантов, почитаемых там магов, и их удивительные обряды. Он говорил об этом так увлекательно, что на миг ей почудилось, что признай она сейчас свой дар, он бы лишь махнул рукой и продолжил свой рассказ. Адиюх слушала, впитывая каждое слово. Мир, который описывал Аслан, был огромен, ярок и полон чудес — и скоро она станет его частью. Она была влюблена. По-настоящему, безоглядно, так, как умеют влюбляться девушки её возраста — когда каждый взгляд кажется откровением, каждое слово — поэзией, а будущее — бесконечной сияющей дорогой. Но через три дня Сириус вернулся. Он появился за завтраком — бесшумно, как тень, материализовавшись в дверях, когда все уже забыли о его существовании. Одежда была чистой, но запылённой, на щеке красовалась свежая царапина. Он молча сел за стол, кивнул хозяевам и принялся за еду с той сосредоточенной, механической методичностью, которая выдавала многолетнюю военную привычку. Адиюх украдкой наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Он не смотрел в её сторону. За всё время завтрака не произнёс ни слова, кроме короткого «благодарю» в ответ на вопрос князя о здоровье. Но когда Адиюх встала из-за стола, она почувствовала его взгляд — быстрый, как укол, и такой же острый. Вечером того же дня Чарим подошёл к ней, когда она уже собиралась ложиться спать. — Одевайся теплее, — сказал он отрывисто, избегая её взгляда. — Мы едем. — Куда? Зачем? — Аслан просил привести тебя. Снова встреча. — Он помолчал. — На этот раз он настаивал. Сказал, что хочет, чтобы ты была там. Они поехали вдвоём, брат и сестра, в ту же самую опушку, где горел костёр. Чарим всю дорогу молчал, хмурился, но тревога его была скорее задумчивой, чем открыто враждебной. Он лишь изредка поглядывал на сестру, словно пытаясь что-то для себя решить. — Что случилось? — спросила Адиюх, когда молчание стало невыносимым. — Ты сам не свой с тех пор, как приехал этот… Сириус. — Ничего не случилось, — отрезал Чарим. — Просто мне не по себе. Не знаю пока отчего. — Он помолчал, потом неохотно добавил: — Я знаю таких людей. Они пережили потерю и теперь не чувствуют дна, но это не значит, что он опасен. Просто присматривайся. Ты ведь у меня умная? Она кивнула, не совсем поняв. Сириус не казался ей сломленным. Опасным — да. Странным — безусловно. В лесу их ждали двое. Аслан, как всегда, улыбался. Сириус — с непроницаемым лицом — стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу векового дуба. В руке он держал трубку, и струйка дыма поднималась к звёздам, тая в темноте. — Садись, — Аслан указал Адиюх на место рядом с собой. — Сириус расскажет о своём путешествии в Руси. Это интересно. Она села, чувствуя неловкость. Чарим расположился с другой стороны и, к её удивлению, взял её за руку — жест братский и защитный. Сириус перевёл взгляд на их переплетённые пальцы, и в уголках его губ мелькнуло что-то — не улыбка, а скорее тень усмешки. Но он начал рассказывать. И его голос — низкий, с хрипотцой, — затягивал. Он говорил о Кремле, о царе Иване, который, по слухам, держал при дворе колдунов и знахарей, способных предсказывать будущее и насылать порчу на врагов. О Париже, где магия смешалась с искусством, и статуи в Лувре иногда оживают по ночам. О Лондоне, который он называл «грязной лужей, над которой возвышается алмазный трон» — и в его голосе звучала такая неприкрытая ненависть к родному городу, что Адиюх стало не по себе. — А вы были в Стамбуле? — спросила она, когда он закончил. Ей хотелось поддержать разговор, заполнить внезапно возникшую тишину. — Да. И в Константинополе, и в Анкаре. — Сириус перешёл на турецкий — язык, который Адиюх понимала хуже, чем немецкий, но всё же могла следить за речью. — Там тоже есть магия, но другая, с примесью крови джиннов, как говорят местные. Я видел однажды, как старуха-турчанка вызвала огонь без палочки — просто щёлкнула пальцами, и весь шатёр осветился. Магия стихий, очень редкая в Европе. — Кровь джиннов — это сказки для детей, — заметил Чарим, но без резкости, скорее, со сдержанной усмешкой. — Не забивай голову сестре ерундой, Блэк. Она и так слишком впечатлительная. — Почему же? — мягко возразил Аслан, и его пальцы легли на другую руку Адиюх. — Пусть узнаёт мир. После свадьбы мы много будем путешествовать — я обещал ей. Пусть знает, что её ждёт. Он улыбнулся Адиюх, и она почувствовала, как тепло разливается по телу от его прикосновения. Сириус смотрел на это — на две руки, сжимающие её ладони с двух сторон, на румянец на её щеках, на снисходительную улыбку Аслана. Его лицо оставалось бесстрастным, как маска. Только глаза — серые, холодные — вспыхнули на мгновение алым отсветом костра. *** Прошла неделя. Сириус не уезжал. Аслан больше не упоминал о его отъезде, а когда Адиюх осторожно спросила, надолго ли задержится его друг, он лишь пожал плечами: «Пока не решит иначе». В его голосе звучала странная смесь досады и облегчения, которую она не могла расшифровать. Чарим же стал более замкнутым, но открытой неприязни по-прежнему не выказывал. Только иногда, когда Сириус входил в комнату, рука брата непроизвольно касалась пояса — там, где когда-то висел кинжал. Профессиональная привычка, не более. Адиюх же начала получать письма. Сначала одно — утром, когда она спустилась к завтраку и нашла на своём приборе конверт из грубой, чуть шершавой бумаги, запечатанный простым сургучом без герба. Она вскрыла его, недоумевая, и обнаружила внутри короткое письмо на немецком. Сириус писал о погоде. О том, что утром видел оленя на опушке леса — «большого, с ветвистыми рогами, похожими на корону». О том, что в горах выпал снег и вершины теперь сверкают на солнце. О старом дубе, что рос у него в саду в Бургхеде, — «ему лет триста, не меньше, и молнии били в него дважды, а он всё стоит». Спрашивал, нравится ли ей читать, какую музыку она любит, чем она занимается в свободное время. Адиюх ответила — из вежливости, как она думала поначалу. Просто короткая записка с благодарностью за рассказ и парой вопросов о Британии. Ей было интересно говорить с человеком из другого мира — он не казался ей опасным в письмах. А еще она была слишком любопытна, чтобы не задать ответные вопросы. Но письма приходили снова и снова. Через день, потом каждый день, иногда дважды в день — короткие, на полстраницы. Он писал о книгах, которые читал в юности. О лесах, в которых охотился. О небе над Бургхедом — «сером, как старая монета, но иногда в нём появляется просвет». Адиюх ловила себя на том, что ждёт этих писем. Что просыпается раньше обычного, чтобы перехватить сову до того, как кто-нибудь заметит. Что прячет конверты под подушку — не потому что в них было что-то предосудительное, а потому что… она сама не понимала почему. Просто эти письма были только её. Маленький секрет в мире, где у неё не было секретов. Её родители, видя сов по утрам, переглядывались и улыбались. Они думали, что пишет Аслан — жених, желающий узнать невесту получше. Адиюх не стала их разубеждать. Аслан, впрочем, заметил. — Вы переписываетесь с Сириусом, — сказал он однажды, когда они гуляли по саду. Это был не вопрос — утверждение. И его голос, обычно тёплый и ласковый, прозвучал чуть жестче обычного. — Немного, — ответила Адиюх, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она не знала, от чего ей стыдно — от самой переписки или от того, что она скрывала её. — Он интересно рассказывает о других странах.О Британии. Мне… мне полезно это знать. Если мы будем путешествовать. — Верно, — кивнул Аслан, но его глаза, голубые и обычно смеющиеся, оставались серьёзными. — Однако не забывай, что скоро ты станешь моей женой и твоё место будет рядом со мной, а не в переписке с другими мужчинами. — Но я ничего такого… — Я знаю. — Он поцеловал её в лоб — сухо, почти формально. — Просто будь осторожна. Сириус — мой друг. Но он… сложный человек. Ты не знаешь его так, как знаю я. Он ушёл, оставив её стоять под голой яблоней. Ветер трепал ветви, и где-то в кроне надрывно каркала ворона. Адиюх почувствовала странный холодок в груди — как предчувствие беды, которую она не могла ни назвать, ни предотвратить. В ту ночь, когда она уже почти заснула, окно её спальни приоткрылось, и внутрь бесшумно скользнула сова — не та, рыжеватая, что приносила письма утром, а другая, тёмная, почти чёрная, с горящими жёлтыми глазами. Записка, привязанная к её лапке, была короткой: «Приходи на опушку завтра в полночь. Одна. Это важно. — С.» Адиюх долго смотрела на неровные строчки. Почерк был торопливым, буквы прыгали, и перо явно царапало бумагу сильнее обычного. Что-то случилось? Или это просто… что? Ловушка? Глупость. Зачем ему заманивать её в ловушку? Он друг Аслана. Она свернула записку и спрятала в шкатулку с украшениями. Потом легла в кровать и долго смотрела в потолок, не в силах заснуть. Она не пошла. Что-то — может быть, интуиция, может быть, страх, — удержало её. Но совесть мучила ещё несколько дней. И когда Сириус перестал писать вовсе — так же внезапно, как начал, — она почувствовала не облегчение, а странную, щемящую пустоту. Будто потеряла что-то важное, сама не зная что. *** Аслан любил охотиться. С детства он проводил долгие часы в лесу — с луком или арбалетом, выслеживая дичь, читая следы, сливаясь с тишиной. Охота была для него не развлечением, а почти медитацией — способом остаться наедине с миром и самим собой. Сириус, узнав об этом — а узнал он в первый же день, потому что охотничьи трофеи висели на стенах в имении, а сам Аслан не упускал случая похвастаться особо удачными выстрелами, — предложил устроить совместную вылазку. На территории великанов, где, по слухам, водились дикие кабаны с клыками, способными пробить кольчугу. — Говорят, там попадаются матёрые вепри, — заметил Сириус за завтраком, небрежно помешивая чай. — Шкура такого кабана — лучший подарок для невесты. И доказательство доблести жениха. Аслан рассмеялся — легко, открыто, по-мальчишески, — и согласился. Они выехали на рассвете. Двое всадников, двое друзей, две тени, скользящие в утреннем тумане. Солнце ещё не взошло над горами, и воздух был холодным, колючим, пахнущим снегом и хвоей. На прощание Аслан поцеловал Адиюх в щёку и пообещал привезти трофей — «самого большого кабана, какого ты когда-либо видела». — Береги себя, — шепнул он ей на ухо. — И не скучай слишком сильно. Адиюх смотрела им вслед, стоя на крыльце, кутаясь в шаль. Два всадника — светлый и тёмный — исчезали в тумане, и чем дальше они удалялись, тем сильнее росла в её душе тревога. Необъяснимая, иррациональная — как предчувствие грозы, когда небо ещё чисто. Сириус, прежде чем натянуть поводья и тронуть коня, бросил на неё быстрый взгляд через плечо. И в этом взгляде было что-то, чего она не могла понять. Не предупреждение. Не угроза. Только тень. Лес был густым, тропы — узкими и каменистыми, заросшими папоротником и колючим кустарником. Ветви хлестали по лицам, кони всхрапывали, чуя диких зверей. Аслан ехал впереди, уверенно прокладывая путь — он знал этот лес как свои пять пальцев. Сириус держался чуть позади, на полкорпуса, и молчал. Они не разговаривали почти всю дорогу — только обменивались короткими фразами по делу. «Следы», «Налево», «Здесь был олень». Но это молчание не было тягостным — скорее, деловым, как в старые времена, когда они вдвоём шли на тренировочный полигон в Дурмстранге, зная, что через час будут драться до седьмого пота. — Следы кабана, — сказал Аслан, указывая на разрытую землю у корней старого дуба. Свежие — комья ещё не просохли. — Крупный. Очень крупный, судя по глубине. — Идём пешком? — спросил Сириус, натягивая поводья. — Нет, верхом быстрее. Нагоним через час, если поторопимся. Они ускорились, переходя на рысь. Деревья редели, и впереди показалась граница земель великанов — старые, искорёженные дубы, валуны, поросшие мхом, и странная, неестественная тишина. Здесь не пели птицы. Даже ветер, казалось, замолкал, пробираясь между стволами. Аслан натянул поводья и остановился. — Странно, — сказал он, оглядываясь. — Обычно здесь шумно. Птицы, зверьё… Он не закончил. Сириус, выждав момент, когда Аслан полностью развернулся к нему спиной, тихо потянул поводья, сокращая расстояние. Кинжал вышел из ножен бесшумно — лезвие, зачарованное на тишину, не издало ни звука, ни лязга, ни свиста рассекаемого воздуха. Удар пришёлся между рёбер — точно в сердце. Аслан не успел даже вскрикнуть. Он только дёрнулся, выронил поводья и начал заваливаться вбок. Его глаза — голубые, весёлые, всегда чуть насмешливые — распахнулись от удивления. Он повернул голову к Сириусу, и на его губах застыл немой вопрос. Одно слово. «Зачем?» Сириус не ответил. Он вытащил клинок— резко, без колебаний — и ударил снова. Для верности. Для того, чтобы не осталось ни малейшего шанса. Кровь хлынула на каменистую почву, быстро впитываясь в сухую землю. Аслан сполз с лошади, как мешок с песком, и замер у корней векового дуба, широко раскрыв глаза в небо. Сириус спешился. Действовал он быстро и методично. Обыскал тело: кошелёк с золотыми монетами, охотничий нож в резных ножнах, амулет с изображением солнца — подарок матери, который Аслан носил не снимая. Всё это он забрал и спрятал в седельную сумку. Тело, взвалив на лошадь Аслана — та всхрапывала и косила глазом, чуя кровь, — он повёл глубже в лес, туда, где среди замшелых валунов темнел вход в пещеру. Оттуда слышалось дыхание — хриплое, глубокое, похожее на работу гигантских кузнечных мехов. Сириус привязал лошадь Аслана к дереву у входа в пещеру. Та рвалась с привязи, дико ржала, чуя близкую смерть, но узлы держали крепко. Он отошёл на безопасное расстояние — шагов на сто, не меньше — и замер в тени скалы. Великан вышел не сразу. Сначала из темноты показались руки — огромные, бугрящиеся мускулами, с пальцами, похожими на корни столетнего дуба. Потом голова — плоская, с маленькими, глубоко посаженными глазами, горящими тусклым голодным огнём. Существо принюхалось, издало низкий, утробный рык и двинулось к привязанной лошади. Сириус Блэк стоял и смотрел, как чудовище разрывает тело человека, который называл его другом. Он не отвёл взгляд ни на секунду. Он наблюдал за этим с тем же холодным, почти научным интересом, с каким в детстве рассматривал под лупой насекомых, пожирающих друг друга. Коня великан тоже сожрал — через час, когда с тушами покончили мелкие твари, сбежавшиеся на запах крови. Сириус ждал до самого конца, пока от двух существ не остались только обглоданные кости и лужа тёмной, быстро застывающей жижи. Только тогда он позволил себе уйти. Но перед этим он сделал ещё кое-что. Он зачаровал свой кинжал— тот самый, которым убил Аслана, — на возвращение. Он выпал из его руки, как по волшебству, в сотне шагов от места, где разыгралась финальная сцена. Затем Сириус оступился — нарочно, тщательно выбрав камень — и упал, выставив руку под неестественным углом. Удар был сильным — кость хрустнула, и боль вспышкой белого огня обожгла сознание. Сириус стиснул зубы, не издав ни звука, и добавил к перелому вывих лодыжки — подвернул ногу при падении, когда вставал. Теперь всё выглядело правильно. Друг, который пытался спасти друга, но не смог. Который рисковал жизнью, сломал руку и ногу, но всё равно не успел. Хромая, с неестественно висящей правой рукой, с лицом, искажённым от настоящей боли, он побрёл к своей лошади. Она ждала его, привязанная поодаль, и в её глазах — тёмных, влажных — он увидел отражение того, чем стал. Или, возможно, того, чем всегда был. Появление Сириуса в имении Кайтуковых вызвало переполох. Он въехал во двор на взмыленном коне, бледный как полотно. Одежда — разорванная, испачканная кровью, своей и чужой. Правая рука висела плетью, лицо было серым от боли, но он держался в седле прямо, стиснув зубы. — Великаны, — выдавил он, падая — буквально падая — на колени перед князем, отцом Аслана. Старик выбежал на крыльцо, услышав крики слуг. — Мы зашли слишком далеко. Нарушили границу их территории. Они напали из засады. Аслан… Аслан прикрывал меня. Велел уходить. Я пытался… пытался вытащить его, но… Голос сорвался. Сириус опустил голову, и его плечи задрожали. Ложь лилась с его губ легко, как вода из кувшина. Он назвал место — в противоположной стороне от пещеры, где остались кости. Назвал направление, дал приметы, описал великанов в мельчайших деталях — их количество, рост, вооружение. Всё, чтобы спасательный отряд ушёл по ложному следу и ничего не нашёл. Князь поверил. Как не поверить другу сына? Человеку, который разбил себе руку и сломал ногу, пытаясь спасти его? Человеку, который приполз обратно израненный, вместо того чтобы бежать? Через три дня, когда поисковые отряды вернулись ни с чем, князь объявил траур. На крышах имения подняли чёрные флаги. Женщины — мать Аслана, его тётки, сёстры — вышли во двор и начали причитать нараспев, раскачиваясь в такт горькой, протяжной мелодии. Этот звук — высокий, вибрирующий, полный неподдельной муки — наполнил воздух и, казалось, проникал в самую душу. Адиюх узнала о смерти Аслана, когда увидела чёрные флаги и услышала плач. Она стояла на пороге своей комнаты, держась за косяк, и смотрела на суетящихся внизу людей. Кто-то пробежал мимо, крикнув: «Княжич мёртв!» Кто-то зарыдал. Кто-то начал молиться. Она не плакала. Она застыла, как изваяние, и ничего не чувствовала — только пустоту, огромную, ледяную пустоту в груди. Как будто кто-то вынул из неё всё — сердце, душу, способность чувствовать — и оставил только оболочку. Позже, когда первые дни траура миновали и жизнь потекла дальше — медленно, как река, запруженная льдом, — состоялись символические похороны. Сириус стоял в первом ряду, опираясь на костыль. Рядом с ним — вдова Аслана, которую он фактически не знал до этого дня. Они должны были поддерживать друг друга в горе. Вечером после церемонии, когда гости разошлись и в доме воцарилась тяжёлая, ватная тишина, Сириус попросил аудиенции у князя. Старик принял его в кабинете — тёмной комнате, увешанной оружием и картами. Он сидел за массивным дубовым столом и смотрел на Сириуса покрасневшими от слёз глазами. Рядом стоял кубок с недопитым вином. — Я виноват в смерти вашего сына, — сказал Сириус, глядя князю прямо в глаза. Его голос был тихим, но твёрдым. — Я не смог его защитить. Я, кто клялся ему в вечной дружбе. Я, кто обязан ему жизнью — потому что он велел мне уходить, пожертвовав собой. И я хочу искупить свою вину. Князь молчал, сжимая кубок. Его пальцы, узловатые, старческие, дрожали. — Я возьму на себя заботу о его невесте, — продолжил Сириус. — Я женюсь на Адиюх и дам ей всё, что обещал Аслан: дом в Британии, достойное положение, состояние. В память о вашем сыне. В благодарность за его дружбу. Князь долго смотрел на него — долго и пристально, словно пытаясь разглядеть что-то за этими серыми, неподвижными глазами. Потом кивнул. Устало, обречённо. — Решай с её отцом, — сказал он глухо. — Мне всё равно. Мой сын мёртв. Ничто не вернёт его. Переговоры заняли три дня. Чарим был против — яростно, отчаянно. Он требовал расследования. Допросов под сывороткой правды. Присяги под магией на крови. Он кричал на отца, хлопал дверями, угрожал уехать и увезти сестру силой. Но его отец, старый воин, уставший от войн и потерь, согласился на калым, который предложил Сириус — огромный, втрое больше, чем договаривались за Аслана. Золото, драгоценности, которые Блэки копили поколениями. Золото решало всё. Всегда.