Тёмная муза.

Дни в стеклянной клетке обрели гипнотический, почти ритуальный ритм. Утро - молчаливая работа. Уилл больше не бился в творческом ступоре. Теперь у него был метод: закрыть глаза, погрузиться в определённое воспоминание, ощущение, запах, и позволить руке вести себя. Получались не картины в привычном смысле, а скорее карты внутренней территории: взрывные абстракции, где киноварь означала не ярость, а присутствие чего-то чужого, а глухой ультрамарин - не печаль, а пустоту после утраты связи. Варгас появлялся днём. Он не комментировал технику, цвет, композицию. Он задавал вопросы. Каждый день, ещё глубже. —Эта текстура, вот здесь, шершавая, как рваная плоть... что это за момент? Когда ты впервые понял, что можешь чувствовать боль других? —Этот завиток серого, который уходит за край холста... это твой страх перед тем, что Майк Уилер увидит настоящего тебя? —А здесь, этот почти невидимый слой перламутра под чёрным... это намёк на красоту? Находил ли ты что-то прекрасное в Изнанке? Уилл отвечал. Иногда словами, иногда просто кивком или взглядом. Он привык к этому допросу, даже начал в нём нуждаться. Вопросы Варгаса были скальпелями, которые вскрывали нарывы, и из них вытекало не только гной старой боли, но и какая-то странная, освобождающая ясность. Но вечера были другими. Вечера принадлежали не Варгасу-куратору, а Генри. Тому, кто сбрасывал маску. Это случилось впервые через неделю. Они сидели на низком диване перед камином (искусственный огонь, но тепло было настоящее), допивая вторую бутылку того же тёмного, терпкого вина. Уилл рассказывал о чувстве невыносимой тяжести, которое приходило, когда Изнанка «тянула» его к себе, не как физическую силу, а как гравитацию тоски. —Это было.. как быть самым тяжёлым предметом во вселенной, - говорил он, глядя на языки пламени. — И всё вокруг проваливалось под тебя. —Не под. Внутрь, - поправил Варгас. Его голос был тихим, задумчивым. — Ты был центром. Всё стекалось к тебе. Всё искало в тебе опору. Или дыру, чтобы вырваться наружу. Он повернул голову, и свет огня играл на его, всё ещё «правильных», чертах. Но что-то было не так. Тени легли иначе. Контуры лица будто смягчились, стали... знакомее. Уилл замер, вино вдруг застряло у него в горле. —Генри.... - вырвалось у него шёпотом. Тот, кто сидел рядом, медленно улыбнулся. И это была не улыбка Варгаса. Это была знакомая, остроконечная улыбка, полная тихого торжества и ледяной ясности. —Наконец-то, - сказал он, и голос его изменился. Стал тем самым, низким, без акцента, проникающим прямо в кости. — Ты перестал видеть упаковку и начал видеть товар. Он поднял руку и провёл ладонью по своему лицу. Это был гипнотизирующий, почти неприличный жест. И под ладонью черты поплыли. Не как в фантастическом фильме, а тонко, почти неуловимо: скулы стали выше и острее, линия челюсти жёстче, брови темнее. Это было похоже на то, как слой тумана рассеивается, открывая чёткий, опасный пейзаж. Через несколько секунд на Уилла смотрел Генри Крил, живой, настоящий, тот самый. Ужас, острый и первобытный, ударил Уилла в солнечное сплетение. Он отпрянул, прижавшись к спинке дивана. Сердце бешено колотилось, крича «опасность». Но был и другой отклик. Шок... и невероятное, порочное облегчение. Правда. Наконец-то правда. —Зачем? - выдохнул он. — Зачем нужна была эта игра? —Это не игра, Уилл. Это необходимость, - Генри откинулся на спинку дивана, его истинное лицо выглядело непривычно живым в свете огня. — Мир думает, что Генри Крил мёртв. И это удобно. Но с тобой.. с тобой я устал притворяться. Ты рисуешь мою пустоту. Ты говоришь на моём языке боли. Ты заслуживаешь видеть того, с кем разговариваешь. Он протянул руку, неторопливо, давая Уиллу время отпрянуть. Уилл не отпрянул. Пальцы Генри коснулись его виска, холодные и твёрдые. —Ты боишься? —Да, - честно ответил Уилл, чувствуя, как дрожь бежит по его коже под этим прикосновением. —Хорошо. Бойся. Но бойся меня, а не призрака. И знай.. - его пальцы соскользнули на щёку Уилла, — .. Что эта близость, этот ужас — это и есть та самая краска, которой не хватает твоим работам. Крайность. Риск. Предел. Его рука опустилась, обхватила шею Уилла, не сжимая, просто держа. Властно. Собственнически. И Уилл... позволил. Его страх не исчез. Он превратился в нечто иное. В густое, тяжёлое возбуждение. Его враг, его демон, его муза сидел рядом, касался его, и это было самой запретной и самой честной вещью, что случалось с ним за последние годы. — Завтра, - сказал Генри, его большой палец водил по линии челюсти Уилла, — мы будем работать над новым холстом. «Прикосновение». Ты будешь рисовать не образ. Ты будешь рисовать ощущение. От первого удара страха... до того момента, когда он становится чем-то другим. Чем-то.. желанным. Он отпустил его, поднялся. Стоя, в своём истинном обличье, он казался выше, темнее, заполняющим собой всё пространство комнаты. —Спи. Мечтай об этом. А утром.. покажешь мне, что увидел. Он ушёл в тени комнаты, и Уилл слышал его шаги, удаляющиеся по лестнице. Он остался один, с пульсирующим следом от прикосновения на шее и хаосом в голове. На следующий день Уилл подошёл к холсту с новой, лихорадочной энергией. Тема «Прикосновение» горела в нём. Он смешивал краски, не думая, создавая оттенки, которые раньше никогда не использовал — грязно-лиловый, цвет синяка; мерцающий, ядовито-зелёный; глубокий бардовый, как запёкшаяся кровь. Он рисовал не руку, а её влияние. Волны, расходящиеся по воде. Искажение пространства. Напряжённую дугу собственной спины в ожидании. Он работал как одержимый, и знал, что Генри наблюдает. Невидимо, с балкона на втором этаже, или просто чувствуя его взгляд сквозь стены. Когда он закончил, за спиной раздались медленные аплодисменты. Генри спускался по лестнице. Он снова был в обличье Варгаса, но Уилл теперь видел сквозь него. Видел настоящие глаза, смотрящие из-под маски. —Потрясающе, - сказал Генри, подходя к холсту. — Ты уловил парадокс. Отталкивание и притяжение. Боль и предвкушение. - Он обернулся к Уиллу. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Но это всё ещё.. рефлексия. Отстранённое наблюдение. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. —Чтобы нарисовать прикосновение, его нужно почувствовать. По-настоящему. Не в памяти. Здесь и сейчас. Его рука, та самая, что была на шее Уилла прошлой ночью, поднялась. Но на этот раз она не коснулась лица. Она легла ладонью на грудь Уилла, прямо над сердцем. Через тонкую ткань футболки жар кожи был обжигающим. Уилл ахнул, застыв на месте. Сердце под той ладонью бешено заколотилось, подтверждая каждое слово Генри. —Чувствуешь? - прошептал Генри, его глаза прикованы к реакции Уилла. — Вот исходная точка. Вибрация. Паника. - Его ладонь двинулась вниз, медленно, плавно, скользя по груди, прессе, пока не остановилась на животе, чуть ниже пупка. Мускулы Уилла напряглись, живот втянулся. — А вот... превращение. Паника становится фокусом. Острым. Концентрированным. Его пальцы впились в ткань, притягивая Уилла на дюйм ближе. Их лица теперь разделяли сантиметры. Уилл чувствовал его дыхание. Видел каждую ресницу, каждый крошечный шрам, который не виден был на лице Варгаса. —И наконец... — голос Генри стал тише шёпота, но от этого только весомее, —... Желание. Он не поцеловал его. Он просто смотрел, позволяя этому слову, этому ощущению висеть в воздухе между ними, пронизывать Уилла насквозь. Уилл понял, что его член, предательски, откликнулся на это «желание» плотной, неудобной тяжестью в джинсах. И он знал, что Генри это видит. Чувствует. Как и всё остальное. — Вот это, - выдохнул Генри, его взгляд скользнул вниз, а потом снова встретился с глазами Уилла, — и есть материал. Сырой, живой, опасный. Теперь.. иди и рисуй. Пока не остыло. Он отступил, разрывая контакт. Физический — разорвал. Но другой, невидимый, только усилился, натянувшись между ними, как тетива. Уилл, дрожа, вернулся к холсту. Он взял кисть, обмакнул в самый яркий, самый невозможный красный, который только что смешал, и выплеснул его прямо в центр работы. Этот мазок был не о памяти. Он был о сейчас. О пальцах на его животе. О голоде в глазах Генри. О собственном отклике, постыдном и непреодолимом. Когда он закончил, картина преобразилась. Теперь в ней была ярость жизни. Опасной, греховной, но жизни. Генри смотрел на неё молча. Потом кивнул, один раз. И в этом кивке было больше одобрения, чем во всех похвалах мира. —Прогресс, - сказал он просто. — Завтра мы пойдём ещё дальше. Глубже. Под кожу. Готовься. Он ушёл, оставив Уилла одного с картиной, которая пульсировала, как открытая рана, и с телом, которое горело от одного только воспоминания о прикосновении. Грань между художником и объектом, между жертвой и соучастником, расплывалась с каждым днём всё больше, и больше, и Уилл, стоя в центре своей прекрасной тюрьмы, понимал, что уже не хочет, чтобы эта грань проступала вновь. Ему нужно было идти глубже. Куда бы его ни повёл Генри.