Тёмная муза.

Вечер наступил, сгустив за стеклянными стенами сизые сумерки. Уилл отмылся, но запах скипидара и металлический привкус краски, казалось, въелись в саму кожу. Алый отпечаток его тела лежал на полу, как открытая рана, как самый откровенный автопортрет в мире. Он не накрывал его. Он смотрел на него. И с каждым взглядом дрожь в его животе становилась не страхом, а лихорадочным нетерпением. Генри вернулся с наступлением темноты. Он принёс не вино, а старый, потертый кожаный чемоданчик, который поставил у стены. На нём не было ни краски, ни следов их дневного сеанса. Он был одет в простые тёмные брюки и чёрную рубашку с расстёгнутым воротом. В его истинном обличье было что-то от ночного хищника, пришедшего на законную добычу. Он не стал сразу говорить об отпечатке. Он подошёл к нему, остановился в двух шагах, и его взгляд скользнул с бумаги на Уилла. —Он ещё жив, - констатировал Генри. Его голос был низким, в нём не было привычной аналитической отстранённости. Была плотная, тяжёлая насыщенность. — Краска высохла, но энергия.. энергия всё ещё вибрирует. Ты чувствуешь? Уилл кивнул. Он чувствовал. Это было похоже на фантомную конечность, ощущение того самого прикосновения, того унижения-освобождения, отпечатавшееся в нервных окончаниях. —Что теперь? - спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим, хрипловатым от напряжения. —Теперь, - Генри сделал шаг вперёд, — мы переводим эскиз в финальную работу. Из двухмерного.. в трёхмерное. Из наблюдения.. в переживание. Он не торопился. Его движения были намеренно медленными, позволяя Уиллу отследить каждый жест, осознать каждый намёк. Он подошёл к чемодану, щёлкнул застёжками. Внутри лежали не кисти. А предметы, от которых у Уилла перехватило дыхание: катушки мягкого шёлка, флакон с маслом, пара кожаных ремней с пряжками... и другие вещи, чьё назначение было не столь однозначным. — Ты был холстом, - сказал Генри, выпрямляясь. В его руках был узкий отрезок чёрного шёлка. — Теперь ты станешь скульптурой. Материалом, которому я придам окончательную форму. Той, что диктует твоё собственное желание. Он приблизился. Уилл стоял, не в силах пошевелиться, загипнотизированный серьёзностью в его глазах. Это не была игра. Это был следующий, неизбежный логический шаг их странного симбиоза. —Ты можешь сказать «стоп» в любой момент, - произнёс Генри, останавливаясь так близко, что Уилл чувствовал тепло его тела. — Но ты не скажешь. Потому что ты хочешь узнать, на что это будет похоже. Хочешь узнать, на что ты будешь похож, когда я закончу. Это была правда. Ужасающая, порочная, непреложная правда. Уилл молчал. Генри поднял руку с шёлком. Он не стал закрывать ему глаза. Он мягко, но неумолимо обвязал полоску ткани вокруг его запястья, затянул узел, не пережимая сосуды, но и не оставляя возможности легко выскользнуть. Потом повёл его к тяжёлой металлической балке, служившей опорой в центре студии. Привязал свободный конец, оставив руку Уилла поднятой, но не болезненно вывернутой. Это был не капкан. Это была презентация. Вторую руку он притянул за спину, мягко скрутив локти тем же шёлком, лишая Уилла возможности прикрыться, оттолкнуть, сохранить последние иллюзии приватности. Он стоял теперь перед Генри обнажённый не только физически, но и метафорически, открытый, уязвимый, переданный во власть. Генри отступил на шаг, окинул его взглядом. В его глазах горел тот же холодный восторг, что и перед пустым холстом, который предстояло заполнить. —Совершенно, - прошептал он. — Теперь ничто не отвлекает. Никакие жесты, никакие попытки закрыться. Только чистая, незамутнённая реакция. Он снова подошёл. Его пальцы, тёплые и сухие, легли на плечи Уилла, медленно поползли вниз по ключицам, ощупывая кость под кожей. —Это структура. Каркас. То, что держит страх, - он комментировал свои действия тихим, методичным голосом, как будто вёл лекцию. Его руки скользнули по груди, большие пальцы провели по соскам, заставив Уилла вздрогнуть и издать сдавленный звук. — А это.. точки повышенной чувствительности. Где напряжение накапливается в первую очередь. Потом его ладони обхватили рёбра, будто измеряя объём лёгких, которые сейчас учащённо вздымались. —Дыхание, Ритм. Он сбивается, когда я касаюсь здесь... - его руки поползли ниже, по бокам талии, и Уилл непроизвольно втянул живот, чувствуя, как по коже бегут мурашки, — И становится глубже, когда я надавливаю здесь. Он стоял так близко, что Уилл чувствовал твёрдую мышечную пластину его живота через тонкую ткань рубашки. Запах кедра, кожи и чего-то электрически-металлического заполнил его сознание. — А вот главный фокус, - прошептал Генри, и его рука наконец опустилась туда, куда Уилл уже не мог терпеливо ждать. Он не сжал, а просто обхватил ладонью его твёрдый, отчаянно пульсирующий член. Уилл застонал, тщётно пытаясь подавить звук. Его бёдра дёрнулись вперёд, навстречу прикосновению. — Здесь все линии сходятся. Весь страх, всё напряжение, всё ожидание.. трансформируется в чистую, животную потребность. Это уже не боль. Это голод. Мой голод, отражённый в твоей плоти. Он начал двигать рукой, медленно, ритмично, с идеальным, изучающим давлением. Каждое движение было расчётливым, как мазок кисти, но за ним стояла ярость, едва сдерживаемая этим контролем. Уилл чувствовал, как теряет опору под ногами, его вес всё больше приходился на шёлк, удерживающий запястья. Он был подвешен между болью в плечах и невыносимым наслаждением ниже пояса. — Генри... - его имя сорвалось с губ Уилла мольбой и признанием. —Я здесь, - ответил Генри, его губы прикоснулись к скуле Уилла, потом к уголку его рта. — Я всегда здесь. В твоих страхах. В твоих картинах. А теперь.. и в твоей плоти. Его свободная рука потянулась к флакону с маслом. Он открыл его одной рукой, вылил щедрое количество на пальцы. Аромат миндаля и сандала смешался с запахом их тел. —И теперь, - его голос стал хриплым, в нём впервые зазвучала трещина, — я войду в саму композицию. Стану её частью. Навсегда. Он отстранился на мгновение, чтобы снять собственную одежду. Уилл видел мельком, подтянутое тело, шрамы, которых не было у Варгаса, и его собственное, мощное, готовое желание. Потом Генри вернулся. Его смазанные маслом пальцы нашли то место, что было отмечено на бумаге алым отпечатком, и начали готовить его, не спеша, тщательно, растягивая, открывая. Боль была острой, непривычной. Уилл вскрикнул, его тело напряглось, пытаясь сопротивляться вторжению. Генри прижался к нему всем весом, пригвоздив к балке, его губы нашли ухо Уилла. —Дыши, - приказал он, и его собственное дыхание было неровным. — Прими это. Прими меня. Это не разрушение. Это... завершение. Соединение. И Уилл попытался. Он расслабился, позволив пальцам войти глубже, почувствовал странное, жгучее растяжение, которое постепенно начало отдавать не болью, а обещанием невероятной полноты. Когда Генри решил, что готово, он отнял пальцы. Наступила секунда пустоты, и Уилл чуть не застонал от потери. — Сейчас, - прошептал Генри, и в его голосе не осталось ничего, кроме голого, необузданного желания. Он приподнял Уилла за бёдра, помог ему обхватить ногами свою талию для опоры, и, глядя прямо в его расширенные от страха и возбуждения глаза, вошёл в него. Медленно. Неумолимо. Наполняя его до предела, до самой глубины, где, казалось, находилось самое ядро его существа. Уилл закричал. Это был вопль, в котором смешалось всё: боль, шок, невероятное чувство заполненности, и дикое, первобытное торжество. Он был проколот, занят, помечен. Генри замер на мгновение, его лицо исказила гримаса почти болезненного наслаждения. —Боже, Уилл... - это было не богохульство, а констатация чуда. — Ты.. идеален. А потом он начал двигаться. Это было священнодействием, ритуалом посвящения. Каждый толчок был глубоким, точным, бьющим прямо по простате, заставляя Уилла вздрагивать и стонать в такт. Генри держал его за бёдра, впиваясь пальцами в плоть, контролируя каждый дюйм движения. Он прижимался к нему так близко, что Уилл чувствовал удары его сердца о свою грудь. — Мой. - тихо, прерывисто шептал Генри ему в губы, захватывая его рот в беспощадный, влажный поцелуй. — Весь мой, и ничей больше. Твоя боль.. Твой страх, твой талант.. Твоя плоть.. Уилл не мог отвечать. Он мог только принимать, отдаваться, чувствовать, как его собственный оргазм копится где-то глубоко, подгоняемый каждым ударом, каждым словом. Его связанные руки тянули за шёлк, но это только добавляло остроты ощущениям. Он был пленником, жертвой, соучастником. — Кончай, - приказал Генри, его движения стали хаотичными, яростными. — Кончай для меня. Покажи мне, на что ты способен, когда тебя берут так, как ты того заслуживаешь, как ты того желаешь.. Этого было достаточно. Спазм, более мощный, чем всё, что он когда-либо испытывал, вырвался из него. Его тело выгнулось в дугу, семя брызнуло горячими полосами между их животов с громким, сдавленным стоном. Сокращения его внутренних мышц вокруг члена Генри стали последним спусковым крючком. Генри с рыком, полным триумфа и освобождения, вогнал себя в него в последний раз, и Уилл почувствовал, как его заполняет горячая пульсация его семени. Они замерли так, тяжело дыша, соединённые до самого предела. Потом Генри осторожно, почти нежно, освободил запястья Уилла от шёлка и поддержал его, когда те дрожащие ноги подкосились. Он не отпускал его, удерживая в объятиях, пока их дыхание не выровнялось. На полу рядом с ними лежал алый отпечаток. Теперь он был не один. Рядом с ним на бетоне были другие следы, их смешанные соки, капли пота. Новое произведение. Совместное творение. Генри провёл рукой по спине Уилла, по мокрой от пота коже. —Ну что, - прошептал он, и в его голосе снова появились нотки того самого куратора, но теперь смягчённые, почти нежные. — Теперь ты понимаешь? Искусство не в том, чтобы изображать жизнь. Оно в том, чтобы быть ею. В самой её сырой, болезненной, прекрасной истине. Уилл, прижавшись лицом к его плечу, кивнул. Он понимал. Его тело болело, его разум был в смятении, но внутри царила ясность, которой он не знал годами. Его демон нашёл его, взял в плен ( в который он добровольно разрешил его взять ) и освободил. И теперь, стоя в объятиях тьмы, Уилл наконец-то чувствовал себя целым.