ottawa: become human.

2036 год, 26 апреля. сэнди-хилл, онтарио. канада. будильник прозвенел с такой оглушающей, железной настойчивостью, ударяя по уставшему за ночь сознанию, что илья не сдержал низкого, хриплого ругательства, вырвавшегося сквозь стиснутые зубы, — сука, — за что тут же получил легкий, но ощутимый щипок от эйлани. девушка лежала на его плече, не шевелясь, лишь наблюдая, как под тонкой кожей его век колышутся темные ресницы в мучительном моменте пробуждения, как морщится его лоб, не желая отпускать остатки сна, в которых он, вероятно, видел куда более приятные сцены, чем предстоящий серый рассвет за окном их спальни. что ж... хоть илья и скривился от внезапной боли, но тут же, сквозь пелену дремоты, признал, что наказание было в высшей степени заслуженным, и на его губах, ещё горьких от утренней сухости, расцвела медленная, виноватая улыбка, обращенная к жене. не выпуская её из полуобъятий, он притянул любимую еще сильнее к себе, ощущая под ладонью тепло её спины сквозь тонкую ткань ночной рубашки, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат её кожи, смешанный с запахом их постельного белья. в этом примитивном жесте мужа было столько немого покаяния и безусловной нежности, что сама необходимость вставать, разрывать это хрупкое единство, казалась на миг вопиющей несправедливостью, жестоким законом внешнего мира. его дыхание, ещё не пришедшее в ровный ритм, сплелось с её дыханием, создавая тихий, интимный шелест, а за окном, за толстыми, защищающими от апрельского холода стенами их покоев, медленно и неумолимо начинался новый день, полный обязанностей, полицейских рапортов и школьной суеты, покуда они украдкой, словно воры времени, продлевали эти последние драгоценные мгновения тишины и единения, где не нужны были слова, а лишь тепло друг друга, острое и беззащитное, как самое искреннее признание. — эйни, — прошептал он ей на ухо, целуя её в висок, чувствуя под губами тонкую кожу и мелкие волоски. — может, тебе сегодня не обязательно уходить на работу? давай скажем, что у тебя разболелась голова. или температура. думаю, что жене офицера городской полиции поверят и даже не потребуют каких-то особых доказательств. — не могу, — честно, с сожалением в голосе ответила она, поглаживая его по свежей, колкой щетине, ощущая её шероховатость под подушечками пальцев. — сегодня важный тест у моего класса. если я не выйду, их отдадут другому учителю на замену. а ты же знаешь, какие они у меня проблемные порой. особенно братья дарт. сэм и лиам устроят такую суматоху, что бедная миссис харрис потом неделю будет приходить в себя. — особенно они, да, — усмехнулся розанов, разочарованно, но с полным пониманием глядя на неё, наблюдая, как утренний свет из окна выхватывает золотистые искорки в её карих глазах. илья всегда слушал эйлани, запоминал каждый рассказ, который она приносила ему из школы, куда не так давно перевелась работать. раньше девушка была перспективной лаборанткой в университете святого павла, но на смену неэффективным и человечным сотрудникам, пришли андроиды. они не выделяют любимчиков среди учеников, они куда лучше доносят материал и выполняют любую работу. к тому же не устраивают забастовок из-за зарплаты, да еще и финансируются государством. многие пару лет назад потеряли работу и жена розанова не стала исключением. они переехали в сэнди-хилл именно тогда. девушка быстро нашла себе работу в местной школе, теперь у одного из начальных классов все предметы, кроме искусства, музыки и физкультуры. илья поначалу был против: район не самый безопасный, оттого и место учителя долго пустовало. он предлагал эйлане вообще не работать, либо найти иное призвание, но девушка так горела идеей исправить проблемных детей, что он просто не смог с ней спорить и все обсутроил для нее в этом новом для них городке. — ладно. даже жаль, что мой выходной выпал именно на сегодня. я бы хотел провести с тобой весь день. валяться тут, смотреть старые фильмы, забыть про всё. — я тоже, милый. а знаешь, — в её глазах вдруг появился живой, озорной огонёк, тот самый, который он бесконечно любил. — может, приготовишь сегодня ужин? что-нибудь простое. когда я вернусь, у нас будет несколько часов, чтоб побыть друг с другом, хорошо? без телефонов, без новостей. просто мы. — хорошо. но каких-то великих изысков не жди, шеф-повар из меня так себе, — рассмеялся илья, снова обнимая любимую, чувствуя, как от её смеха вибрирует её тело рядом. — будет замечательно, если я не спалю нашу кухню или не вызову по ошибке службу по отлову собак вместо доставки продуктов. она рассмеялась в ответ, и этот звук наполнил комнату таким светом, что даже промозглое апрельское утро показалось не таким уж безнадёжным. всё вокруг — складки одеяла, разбросанная на стуле одежда, даже пылинки, танцующие в луче солнца, — казалось самым правильным, самым восхитительным и неизменно бесконечным. так и должно было быть всегда, — думал он. так и будет. когда эйлани, торопливо попрощавшись и оставив на его щеке быстрый, влажный поцелуй, уехала на работу, илья повалялся в постели ещё полчаса, уткнувшись лицом в её подушку, все ещё хранившую следы запаха её шампуня и тепла. затем же, хоть и нехотя, с тихим стоном подчинился необходимости и встал, вытягиваясь от ломоты в мышцах, накопленной за часы ночного патрулирования в холодном воздухе. тело просило спать и спать, гнало обратно под одеяло, но предложение любимой жены провести вечер вместе, её взгляд, полный доверия и ожидания, были слишком уж манящими, перевешивая любую усталость. розанов заваривает себе кофе, — крепче, чем обычно, но иначе он посреди комнаты завалится на диван и точно уснет еще раз. на белой кружке все еще виднеется след от ее помады; она слишком торопилась, чтоб помыть ее за собой. но так, казалось ему, даже лучше. символичнее, что ли. констебль второго класса начал прибираться в квартире, с дотошностью относительно недавно окончившего обучение полицейского, привыкшего к порядку и систематизации, наводя почти скрепящий, военный порядок в основных комнатах. по-мужски, пропуская углы, темные участки за диваном, пыль на верхних полках, но с истинной душой и самоотверженностью, желая сделать приятное. создать для неё идеальный, сияющий островок покоя после трудового дня. в процессе уборки, перебирая книги на почти забытой полке в гостинной, илья наткнулся на небольшую, аккуратную картонную коробочку, тщательно заправленную за стопку старых журналов, которую раньше никогда не видел. любопытство пересилило, и он открыл её, откинув легкую крышку. и потерял дар речи. время словно замерло, а звуки улицы за окном приглушились, отступив куда-то в небытие. руки его задрожали, мелкой, предательской дрожью, а в глазах, широко распахнутых от изумления, тут же выступили горячие, щиплющие слёзы, застилая всё перед ним лёгкой дымкой. это был тест. на беременность. и на нём, чётко и ясно, виднелись две жирные, неоспоримые полоски. вечер, который так хотела устроить эйлани, их скромный ужин на двоих, должен был стать не просто приятным времяпрепровождением, а новым этапом, целым новым миром для них обоих. порогом, за которым ждало будущее, пугающее и ослепительное одновременно. он просидел на полу у шкафа, не двигаясь, целых полчаса, уставившись на маленький пластиковый предмет в своих ладонях, пытаясь осмыслить, втиснуть в сознание этот ошеломляющий факт, перебрать в голове тысячи мыслей, страхов, надежд. а затем, будто пружина, сорвавшаяся с задержки, принялся спешно, почти лихорадочно одеваться, натягивая первую попавшуюся удобную одежду, чтобы выехать в город. ему нужно было... что-то. что-то срочно купить. что-то прекрасное, ослепляющее, достойное этого момента, её, их будущего. кольцо с камнем? изящный кулон? огромный букет тех тюльпанов, что она так любила? всё сразу? ум, затуманенный шоком и восторгом, лихорадочно перебирал варианты. у него, к счастью, были деньги, отложенные в тайне даже от неё на какую-то новую игровую приставку, о которой он втихомолку мечтал. сейчас же эта игрушка не имела ровным счетом никакого значения, все его желания и планы перечеркнулись одной-единственной полоской на пластике. он ехал, ведя свой скромный электрокар по еще сонным улицам сэнди-хилла, покупать подарок для матери его ребёнка. для матери его будущего ребёнка, конечно. и это будущее, такое близкое и реальное, уже стучалось в его сердце, вытесняя остатки усталости и наполняя каждую клетку тела ликующим, тревожным, всепоглощающим светом. он боялся? да. он был счастлив? безумно.

***

комната пахнет пылью, машинным маслом и озоном от паяльника. не светится даже экран старого монитора — только настольная лампа бросает конус жёлтого света на стол, заваленный... не хламом. две руки — осторожные, с длинными пальцами, но сейчас дрожащие мелкой, неугомонной дрожью, — разбирают корпус. откручивают последний винт. снимают панель. внутри, под слоем пыли, — изящная сеть проводов, тириевый контур, похожий на серебряную ветвь, и оптика главного сенсора, теперь потускневшая, с паутиной трещин. — смотри, — шепчет лео пустой комнате. голос у него хриплый, от долгого молчания. — смотри, что они сделали. он проводит пальцем по трещине, словно пытаясь её загладить. она холодная. совсем не такая, как в его воспоминаниях. тогда, в подсобке у спортзала, она была теплее. он принёс тряпочку, чтобы стереть краску, которую старшеклассники вылили на её грудную пластину. и та медленно повернул голову, и красный светодиод мигнул с частотой, которой нет в руководстве по эксплуатации. один раз. будто кивок. будто... благодарность. на столе, рядом с разобранным торсом tr-400 (модель «трисс», инвентарный номер 0482), лежат другие детали. согнутая рука. сорванный палец с тактильным сенсором. и фотография, распечатанная на дешёвой бумаге: школьный коридор, а на фоне шкафчиков — высокий, чуть сутулый силуэт в форме техника. кто-то на фотографии успел нарисовать ему усы и рога шариковой ручкой. лео каждый раз заклеивал эти рисунки белым корректором. сейчас он смотрит на фото, и его губы, тонкие и бескровные, шевелятся без звука. — они смеялись, — говорит он уже громче, обращаясь к оптическому сенсору. — они говорили, что у тебя нет чувств. что ты вещь. но они не видели. они не видели, как ты смотрела. он встаёт, и кости в спине хрустят. подходит к шкафу. на полке, аккуратно, как святыня, лежит сложенная униформа школьного техника — такая же, какую носила 0482. рядом — коробка. небольшая, картонная, из-под обуви. лео открывает её. внутри, на мягкой тряпочке, лежат не инструменты. сначала он достаёт магазин. металл холодный и тяжелый, совсем другой холод, не тириевый. он вставляет его с щелчком, который кажется ему невероятно громким в тишине квартиры. звук утверждения. звук решения. — они сказали «экономически нецелесообразно», — бормочет он, проверяя затвор. механизм движется плавно, смазано. он научился. читал форумы. смотрел видео. это не сложнее, чем починить принтер. — списали. как макулатуру. тебя. единственное... он не договаривает. «единственное понимающее существо» — звучало бы безумно. он и так это знает. но безумие уже согрело его изнутри, заполнило пустоту, что осталась после того дня, когда из подсобки вынесли пустой пластиковый каркас. лео смотрит на своё отражение в тёмном окне. тонкое лицо, впалые глаза, в которых горит не огонь, а какое-то стеклянное, мёртвое упорство. — они не оставили выбора, — говорит отражению. это уже не оправдание. это аксиома. закон, выведенный из вселенной, где можно сломать самое преданное существо и выбросить его на свалку за то, что оно не похоже на тебя. — они все виноваты. администрация, которая разрешает. учителя, которые не останавливают. дети... эти маленькие, жестокие твари. они все заразны. они все грязные. он берет со стола открученный тириевый контур 0482 и кладёт его в карман куртки. на удачу. на память. чтобы она видела. — я покажу им, — шепчет он, натягивая куртку. она слишком велика, болтается на нём. — я покажу им, каково это. когда тебе страшно. когда тебя ломают. они думают, что боль — это только их привилегия? нет. это всеобщий язык. и я сейчас начну диалог. лео подходит к двери. рука на замке. последняя деталь: он смотрит на фотографию, приколотую над столом. — я исправлю несправедливость, — обещает он той, кого уже нет. и выходит. дверь закрывается с тихим щелчком. в комнате остаётся только свет лампы, падающий на пустой стол, на согнутую руку андроида и на белую, замазанную корректором улыбку на дешёвой фотографии.

***

он гулял по ридо-стрит, стараясь насладиться неожиданно теплым и солнечным днем, хотя мысли его бежали далеко впереди, путаясь и сталкиваясь, как поток машин на соседней магистрали. синоптики, как обычно, ошиблись, предрекая пасмурную и дождливую погоду. но, быть может, некоторые утренние открытия и впрямь способны изменить саму вселенную, заставив солнце выглянуть из-за туч именно в тот момент, когда это больше всего нужно? он зашел в один из тех ювелирных бутиков рено-центра, что хранили за своими стеклянными фасадами тишину и прохладу, с рассеянным интересом разглядывая бесчисленные кольца, браслеты и серьги, уложенные на бархатные подушки, сверкающие под направленным светом спотов. консультантка, молодая девушка с безупречной улыбкой, тут же материализовалась рядом, уловив его присутствие почти инстинктивно; её взгляд, профессионально скользнув по его одежде, остановился на обручальном кольце, и её улыбка стала чуть теплее, ибо это сулило серьезную покупку и, возможно, щедрые чаевые. в современном мире, где пары делились на «идущих в ногу со временем» и приверженцев традиций, первые чаще предпочитали носить эфемерные кольца-голограммы, проецируемые на палец, а вторые — все еще покупали эти дорогие, материальные безделушки, чем, разумеется, несказанно радовали владельцев немногочисленных, но устойчивых ювелирных магазинов. — вам стоит что-то подсказать? — тихонько, почти робко произнесла девушка, переминаясь с ноги на ногу в своих практичных лодочках. илья поднял взгляд от витрины и разглядел на лацкане её строгой блузки скромный бейджик: элис, стажер. в её глазах читалась смесь желания помочь и легкой неуверенности. — да, — быстро, чуть хрипловато ответил он, выпрямляясь во весь свой рост и чувствуя, как под курткой внезапно вспотели ладони. — мне бы хотелось сделать подарок для своей жены. она... она беременна и должна сегодня об этом мне сообщить, а я, если честно, я узнал это случайно, наткнувшись на тест. — хорошо, — просто, без лишних расспросов и сентиментальных восклицаний ответила девушка, и это отсутствие пафоса ему невероятно понравилось. она мягко отвела его прочь от полок с обыкновенными, почти что подростковыми украшениями, к другой, более изысканной витрине, показывая целые комплекты, где камни перекликались с тонкой работой мастеров. он точно знал, что эйлани ненавидела золото, ассоциируя его с тягостными годами рабства прошлых веков, цепями и показным блеском криминальных авторитетов из гетто, где прошло её детство. его взгляд скользил по серебру и платине, пока не зацепился за одну небольшую, но невероятно изящную подвеску, заставляя возвращаться к ней снова и снова, будто магнит. консультантка, заметив эту задержку, тут же оживилась. — этот кулон — словно признание, застывшее в сиянии, — начала элис, ловко открывая замок и доставая украшение из-под стекла, чтобы он мог рассмотреть его при естественном свете. — тонкая серебряная цепочка мягко поддерживает ажурное сердце, выложенное россыпью крошечных искрящихся бриллиантов. они ловят свет и переливаются при каждом движении, создавая живое, трепетное сияние. форма сердца не сплошная, а открытая, словно завиток папоротника, — как символ искренности и доверия, как напоминание о том, что настоящая любовь всегда дышит свободой и не терпит оков. этот кулон не кричит о себе — он шепчет. о нежности, о тепле, о тех чувствах, которые хочется носить не напоказ, а ближе к собственному сердцу. она говорила с тихой убежденностью, и её слова странным образом ложились на душу, точно отражая то, что он чувствовал, но не мог выразить. он представил, как этот легкий силуэт будет лежать в ложбинке у ключиц эйлани, как будет мерцать при каждом её вздохе, и понял, что это — оно. — да, пожалуй, я бы хотел его приобрести, — сказал он твердо, уже не сомневаясь. — сколько он стоит? — двадцать четыре тысячи канадских долларов, мистер, — произнесла элис мягким тоном, надеясь, что это не отпугнет долгожданного клиента. однако, сумма была сверх того бюджета, что взял с собой илья. двадцать четыре тысячи, — это почти год их ипотеки, подержанный автомобиль или ремонт в гараже, о котором он тихо мечтал. тем не менее, повод был, без преувеличения, грандиозным. однако нужные средства лежали на счёте в банке и для снятия нужно было и её согласие, и ранний заказ из банка, а затем ожидание в течение трёх дней. выдохнув, он вновь взглянул на элис. — мне нужно сделать один звонок, — быстро объяснился илья, а затем вышел из бутика, набирая номер ближайшего друга. — клифф, привет, — начал он неуверенно. — доброе утро, — чуть покашливая, моментально ответил марлоу. — очень ранний звонок от тебя, илья, никогда не сулил ничего хорошего. особенно, когда ты обращаешься ко мне по имени. — не в этот раз, клифф. эйни беременна! — почти что прокричал розанов, привлекая внимание нескольких прохожих. — о, это, и правда, отличная новость. поздравляю, брат. ещё неизвестно кто? — нет-нет, эйни ещё не рассказала мне. я нашёл тест. боже, я стану отцом, представляешь? — было трудно не заметить того, как от этой мысли оттавский констебль сиял. — ладно, я звоню тебе не просто прихвастнуть. у тебя есть... пять-шесть тысяч? — а, вот о чём я и говорил, — рассмеялся марлоу. — есть, конечно. — клифф, пожалуйста. я закажу снятие со счета и, если захочешь, лично привезу тебе перевод. просто хочу подарить ей это сегодня же. — хорошо-хорошо, я сейчас позвоню в банк. минут десять. спустя уже семь минут илья получил уведомление о переводе и вернулся в бутик, чтоб забрать тот самый кулон. открывая счет, он сразу заметил, что марлоу перевел не шесть, а целую десятку, подписав: «сделай этот вечер лучшим для эйлани». на радостях он оставил консультанте пять сотен чаевых, а затем бегом отправился в цветочный магазин, надеясь, что там были любимые розовые тюльпаны его жены. проходясь мимо очередной витрины, он вдруг увидел себя в отражении и даже сразу не узнал. боже, он не был таким счастливым никогда.

***

школьные двери с характерным шипящим звуком автоматики расступились перед ним, как всегда. система безопасности — дешёвая, на распознавании карт-пропусков — мигнула зелёным. «добро пожаловать, л. грейвс», — пробормотал безличный голос из динамика. лео почувствовал, как ком в кармане его куртки — тот самый тириевый контур — будто на мгновение нагрелся. знак. коридор встретил его знакомой полутьмой экономичного освещения и запахом — воска для полов, старых книг и чего-то сладкого из столовой, — опять готовили его любимые булочки с корицей? обычный четверг. идиллия. он видел сквозь неё. шаги по плитке были бесшумными, отработанными за годы. лео шёл не к библиотеке. он шёл домой. туда, где стоял его терминал, его стойка регистрации. там, за углом у спортзала, была та самая подсобка. теперь пустая. навстречу прошли двое старшеклассников, те самые, что когда-то, — он видел сам, — обливали трисс краской. джон что-то кричал хэнку, размахивая папкой. они пронеслись, не глядя. невидимка. он всегда был для них невидимкой, пока не приходилось чинить их планшеты. тогда они смотрели на него свысока, как на инструмент. почти как на неё. лео свернул за угол. здесь пахло по-другому: пылью, металлом и едва уловимым запахом озона — призраком присутствия. дверь в подсобку была приоткрыта. внутри — пустота. на полу остались только следы от колёс тележки для утилизации и тёмное пятно, где когда-то стояла стойка для подзарядки. они даже не потрудились отмыть пол. он остановился на пороге. дышал ртом, воздух казался густым, как сироп. рука сама потянулась в карман куртки, нашла холодный металл. пальцы обхватили рукоять. тактильный контакт. это была не его кожа. это была кожа 0482, чувствительная к прикосновениям, способная определять плотность материала и температуру. лео водил подушечкой большого пальца по шершавой поверхности, успокаивая себя. из-за двери спортзала донёсся взрыв смеха, затем — глухой удар мяча о стену и возглас тренера. обычный шум. шум жизни, которая продолжалась, как ни в чём не бывало. которая перемолола и выбросила душу — нет, не душу, сознание — и даже не заметила. «экономически нецелесообразно», — прозвучало у него в голове голосом завуча, плоским, как экран с таблицей расходов. тяжесть в кармане куртки стала невыносимой. он вытащил не оружие сначала. он вытащил оптический сенсор с паутиной трещин. поднял его на уровень глаз, глядя в потускневшую линзу. в её отражении он увидел искажённое, бледное лицо и за своей спиной — пустую, ярко освещённую дверь в спортзал, откуда выбегали, толкаясь, ребята из младших классов. — они все смеются, — прошептал он линзе. — им всем легко. потому что они не понимают цены. потому что они ломают, а за них убирают другие. один из младшеклассников, рыжий и веснушчатый, случайно налетел на него, отскакивая от двери, и беззлобно крикнул: «эй, осторожно!». и побежал дальше. даже не узнал. невидимка. лео медленно, почти нежно, убрал сенсор обратно в карман. потом его правая рука наконец высвободила тяжесть из глубокого кармана куртки. он не вынимал её. ещё нет. он просто почувствовал её настоящий вес, её потенциал, сконцентрированный в одной точке. он развернулся и пошёл обратно по коридору, но уже не к выходу. он шёл к главному холлу, к администрации. его шаги теперь отдавались в ушах глухими, отмеренными ударами. мир вокруг начал терять цвет и объём, становясь двухмерной декорацией: таблички на дверях, плакаты о «толерантности», коробка для сбора макулатуры в виде улыбающегося робота. у стойки администрации сидела миссис харрис, та самая, что должна была сегодня вести уроки за эйлани петрову. она что-то печатала, на лице — выражение легкой скуки. увидев его, она механически улыбнулась. — лео, доброе утро. что-то нужно? её голос был как фон,как белый шум. он остановился в трёх шагах от неё. его взгляд упал на монитор её компьютера. на заставке была идиллическая картинка: лес, озеро. мир, которого не существовало. мир, который отказался от 0482. — нужно, — тихо сказал лео. его голос прозвучал чужо, но твёрдо. — нужно, чтобы все наконец увидели. и тогда он сделал то, чего не делал никогда. он нарушил протокол. он вынул руку из кармана куртки, а в ней была уже не абстрактная тяжесть, а конкретная, удлинённая тень, нарушающая симметрию привычного мира. глаза миссис харрис округлились. не от страха сначала — от непонимания. от сбоя в программе обычного дня. её губы приоткрылись, чтобы произнести «что это?» или «шутка?». лео не дал ей договорить. он поднял руку. не на неё. он выстрелил в монитор с идиллической заставкой. звук не был оглушительным. он был сухим, коротким, как щелчок огромного степлера. стекло экрана взорвалось звёздочкой, картинка леса на миг исказилась в пиксельный кошмар и погасла. запах гари и озона ударил в нос. тишина, последовавшая за выстрелом, была натянутой, как струна. потом миссис харрис вскрикнула — негромко, захлебнувшись. и этот звук, этот чистый, человеческий звук ужаса, будто включил что-то в лео. щёлкнул последний тумблер. он медленно повернулся от стойки, движения стали плавными, почти механическими. в глубине коридора уже слышались первые недоумённые возгласы, шаги. лео поднял голову. в его глазах отражались теперь не люди, а символы. дверь кабинета директора. дверь в учительскую. распахнутая дверь спортзала. цели. — никто не уйдёт, — прошептал он, обращаясь к призраку в своём кармане. — никто не уйдёт, пока не поймёт. и он сделал шаг навстречу нарастающему хаосу, подняв оружие. его лицо было спокойно. наконец-то он перестал быть невидимкой.

***

солнце било в лобовое стекло, разбиваясь на тысячи ослепительных бриллиантов. они переливались на бархатной подушечке маленькой коробочки, лежавшей на пассажирском сиденье. илья вёл машину одной рукой, другой — касался её, будто проверяя, не мираж ли. в ушах ещё стоял звон от собственного восторга, смешанный с тихим гулом электромотора. он ехал домой. не в квартиру, а в будущее, которое теперь умещалось в кармане и в двух полосках на пластике. он уже представлял, как откроет дверь, как она обернётся с улыбкой, пахнущей школьным мелом и её духами. как он протянет коробочку. как её глаза расширятся, а потом наполнятся тем самым светом, ради которого стоило жить. он даже не знал, что скажет, но разве нужны были бы слова? нужно было просто быть там. сейчас. вибрация в кармане джинсов сначала показалась частью этого внутреннего ликования. потом — навязчивой помехой. он вытащил телефон, не глядя, собираясь сбросить вызов. на экране горело: «уч-к донован». начальник. илья нахмурился. чувство лёгкого раздражения, как от назойливой мухи, зашевелилось под рёбрами. он нажал на встроенный в руль динамик. — сэр, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе не звучало раздражения. — у меня сегодня законный отгул. первый за два месяца, если что. голос донована в ответ был лишён обычной сухой иронии. он был плоским и тяжёлым, как свинцовая плита. — всё отменено, розанов. код 3. массовый инцидент со стрельбой. весь свободный состав мобилизуется. немедленно выдвигайся на точку сбора. всё внутри ильи, ещё секунду назад тёплое и лёгкое, резко сжалось в холодный, твёрдый ком. — сэр, я в городе, мне до участка сорок минут, — начал он автоматически, всё ещё пытаясь отгородиться от этого вторжения. — может, бенсон или... — розанов! — голос донована прозвучал резко, почти на грани крика, и от этого илью бросило в холодный пот. так начальник не говорил никогда. — слушай внимательно. стрельба в школе. средняя школа святой марии в сэнди-хилле. мир за окном не остановился. он рассыпался. солнечные бриллианты на стекле превратились в острые, режущие осколки. гул мотора стал навязчивым, зловещим гулом в ушах. школа святой марии. это был их посёлок. это была её школа. — эйлани, — вырвалось у него шёпотом, прежде чем он успел подумать. в трубке повисла тяжёлая, давящая пауза. илья услышал, как донован на другом конце глубже затягивается сигаретой. — данных о пострадавших пока нет. эвакуация идёт. точка сбора — парковка у супермаркета «гринвей» в полукилометре от школы. прибудь через пятнадцать минут, констебль. это приказ. связь прервалась. илья не помнил, как убрал ногу с педали акселератора и вдавил в пол тормоз. машина резко дёрнулась, его швырнуло вперёд, ремень безопасности впился в плечо. он сидел, уставившись в точку на асфальте, его пальцы белели на руле. в голове стучала одна, чёткая, неопровержимая мысль: «нет. нет-нет-нет-нет-нет». потом сработал инстинкт. более глубокий, чем служба, более животный, чем приказ. его тело двигалось само. рывок селектора передач. резкий, визгливый разворот на почти пустой дороге. и затем — газ в пол. электрокар, обычно тихий, завыл пронзительным, яростным воем разгоняемого до предела мотора. пейзаж за окном превратился в размытую полосу красок. солнце, ещё недавно ласковое, теперь било в глаза слепящим, враждебным лучом. он мчался не на точку сбора. он мчался туда. к ней. одной рукой он набрал её номер, судорожно прижав телефон к уху. долгие гудки. бесконечные гудки. потом — голосовая почта. её голос, спокойный, мелодичный: «вы дозвонились до эйлани. оставьте сообщение». — эйни, — хрипло проговорил он в трубку, и его голос сломался. — эйни, возьми трубку. пожалуйста. возьми трубку. где ты? илья сбросил, набрал снова. тот же результат. мир сузился до ленты асфальта, уходящей под колёса, и до оглушительной тишины в динамике телефона, которую нарушал только её записанный голос. он летел по знакомой дороге, но каждый знакомый поворот, каждый дом казались чужими, сдвинутыми в кошмарной перспективе. в его кармане беззвучно билось маленькое бархатное сердце, а впереди, за поворотом, уже виднелся поднимающийся к небу тонкий столб чёрного дыма — не от пожара, от горящих покрышек, перекрывших дорогу. и синее, бесконечно синее мерцание мигалок, окрашивающее апрельское небо в цвет ледяного ужаса. он даже не почувствовал, как по его лицу, щекам, подбородку, скатились первые горячие, неконтролируемые слёзы. они смешивались с потом на руках, сжимающих руль так, будто от этого зависела жизнь. его и её. 2036 год, 7 мая. — новости о прошедшем теракте в школе святой марии заполонили все новостные колонки, телеканалы и страницы в сети. особые обстоятельства сделали эту историю не просто ужасной, но прецедентной, — голос телеведущей в тёмном приталенном костюме был невозмутимо серьёзным, прямым, хотя в её глазах легко было прочитать трагическую жалость. — сенаторы обсуждают вопросы относительно будущего корпорации «киберлайф», но обе стороны, пока, отказываются от комментариев. кадр заполняет знакомое, размытое от дрожания камеры изображение: школьное здание, оцепленное жёлтой лентой. синие мигалки полицейских машин выхватывают из сумерек бледные лица эвакуированных детей, закутанных в алюминиевые одеяла. звук — наложение криков, резких команд по рации и приглушённых всхлипываний. — трагедия, унесшая жизни трёх человек и навсегда изменившая жизнь небольшого сообщества сэнди-хилла. напоминаем: нападение длилось два часа семнадцать минут, прежде чем стрелок был обезврежен. кадры меняются: спецназ в чёрном у входа, носилки, накрытые тёмным полотном. зритель уже знает, что под ними. потом — хаотичная съёмка с мобильного телефона: люди бегут по коридору, слышен не то выстрел, не то хлопок, чей-то истошный крик: «он в учительской!». — общественность требует ответов: какое наказание для нападающего будет выбрано канадским судом? однако, ситуация отяжеляется интересом других стран к происшествию. за многолетнюю работу андроидов в паре с человеком, эта история стала тупиком для дальнейшего развития. возможно, если так сочтут главы безопасности оон, андроиды будут изъяты из общего пользования навсегда. следующий кадр. лео грейвс сидит за столом, но кажется, что его приковали. плечи впалые, в дешёвом, мешковатом костюме защитника. его лицо — маска бледной плоти с двумя тёмными провалами глаз. но внимание приковывает не это. приковывает нос — явно сломанный, неумело зафиксированный пластырем, с жёлто-багровыми подтёками старой крови, сползшими на верхнюю губу. он выглядит не как злодей, а как избитое, запуганное существо. камера приближается к его лицу. он что-то бормочет своему адвокату, не замечая объектива. потом взгляд поднимается и натыкается на камеру. и замирает. в его глазах нет раскаяния. там — лихорадочный блеск одержимости и обиды. — лео, — раздаётся голос репортёра за кадром. — у вас есть что сказать семьям жертв? лео дергает головой, будто его толкнули. он припадает к микрофону. его голос — скрипучий, срывающийся на фальцет, полный нечеловеческого напряжения. — они... они не понимают. я не хотел, чтобы они пострадали. не они. я хотел, — он запинается, его язык вяло облизывает запекшуюся кровь у рта. — система. это система виновата. они списали её! просто выбросили! они учат, что всё имеет цену, а потом... потом уничтожают самое преданное. самое чистое! он не называет имени, кодового слова или инвентаризационного номера. не говорит «робот» или «андроид». только «она» и «её». для непосвящённого зрителя это звучит как бред сумасшедшего. его адвокат тщетно пытается взять его за руку, чтоб успокоить. — они смеялись! все смеялись! администрация смотрела сквозь пальцы! это они создали условия! я, — голос библиотекаря становится искрящимся, визгливым, срываясь на гласных. — я только показал им! я сделал их боль осязаемой! они должны были почувствовать! преступник замолкает, тяжело дыша, его взгляд безумно блуждает по залу, не находя понимания. в этом взгляде — жалкое, нелепое величие мученика своей собственной извращённой логики. он не просит прощения. он требует, чтобы его тезис признали. а камера отъезжает, показывая весь зал: каменные лица присяжных, опущенные глаза родственников жертв, холодный взгляд судьи. — психиатрическая экспертиза признала лео грейвса вменяемым, — на экране вновь появляется ведущая новостей. — его мотивы, как заявляет обвинение, коренятся не в безумии, а в глубокой личностной деформации, смешанной с одержимостью. следствие отвергает теорию о «системной вине». но эти слова уже тонут. последний кадр — крупный план лица лео в зале суда. он больше не кричит. он смотрит прямо в объектив, и на его губах, в трещинах засохшей крови, дрожит что-то, отдаленно напоминающее уверенность. он пойман, избит, публично осмеян. но в его искажённом мире он успел достучаться. он навсегда врезал свою правду в историю этого городка. страны. мира. — офицер полицейской службы оттавы, илья розанов, который являлся мужем одной из пострадавших, временно остранен от дел в связи с тяжелым шоком после произошедшего.