oMEGAtrouble

***

      — Когда была последняя течка?       Дайте-ка вспомнить. Например… никогда!       Хван похож на суку сенбернара? То-то же! И вообще… они что в ветеринарке?       Хёнджин ёрзает на стуле, джинсы липнут к насквозь промокшему белью. Очкастый доктор — лёгкий прищур позволяет разглядеть Ким Сынмин на бейдже — безучастно клацает по клавиатуре, вбивая его имя в новую карту пациента. Поправляет тонкий металлический мостик, тыча пальцем пониже переносицы. Может, ему линзы пора заменить или проспаться после празднования?       Изучающий взгляд поверх мягкого овала в серебре оправы. Лёгкий наклон головы к плечу. Смотрит реально как на зверушку, или как на умалишённого. Собственно Хван разглядывает косплей на врача ровно так же.       — У Вас течка.       — А у Вас течь. Вот тут!       Кончик указательного утыкается по центру высокого лба, раздвигая идиотскую густую чёлку. Голос скатывается в диапазон чуть выше подошвы ботинок, шипящие звуки смягчают. Хёнджин не рычит, скорее предупредительно мурлычет, как большая хищная кошка, готовая вонзиться в глотку своей жертве после того, как наиграется.       Проблема в том, что Хван не играется. Зверодоктор поджимает губы до тонкой нитки поперёк лица, и эти его гляделки ситуацию не проясняют.       — Значит так, док, или ты мне объясняешь по-человечески, что со мной происходит, или я подаю жалобу в медицинскую ассоциацию и минздрав. Договорились?       Доктор Ким — неидентифицируемый смешок, ленивое пожатие плеч и полный заёбанности взгляд человека, которому насрать на всё, включая минздрав (на него в первую очередь). Он подбрасывает мячики слов в воздух, ловко жонглируя немедицинскими терминами. Следующий трюк — пройтись по канату хвановых нервов.       — Вы можете обратиться в другую больницу, если найдёте открытые в… — беглый взгляд на дисплей эпплвотч, — Одиннадцать утра первого января. Любой врач, да что там врач — любой человек, оказавшийся в радиусе пяти метров от Вас, скажет тоже самое. Только если он не бета, но Ваш запах пробьёт и тех, у кого вообще нюх атрофирован.       Хёнджин ещё раз смотрит на бейдж. Ведущий… простите, кто? Акушер-гинеколог?! Под названием должности красуется витиеватая латиница — клиника «Омега +». Феликс его в женскую гинекологию записал?       Окей, гугл!       Хван извлекает мобильный из кармана, проверяет название — реально клиника и ни слова про «женскую», даже сайт есть. Состряпанный на коленке одностраничник с фотками счастливых малышей на половину дисплея. Очкастый Ким сворачивает программу и разминает затёкшую шею, пока Хёнджин возвращается к приложению и листает простыню из восторженных отзывов в гугл-картах на клинику… для ОМЕГ!!!       Это, может быть, какой-то розыгрыш? Пранк? Кто, блять, все эти люди?!       — Господин Хван, если у Вас есть какие-то конкретные жалобы, то давайте их обсудим. Если же нет, то прошу меня извинить, там ещё двое беременных омег в приёмном покое дожидаются.       Ну, допустим, беременная там только одна, второй чувак скуфной наружности просто любитель светлого нефильтрованного… или…       Было бы круто как во вселенной омегаверса, там и мужчины могут рожать! Кто-нибудь из нас был бы омегой и…       И этого просто, блять, не может быть!       Новые спазмы скручивают низ живота, а под задницей становится мокро настолько, что ещё немного и потечёт по металлическим ножкам стула. Ладно, чисто в порядке бреда… Хёнджин прочищает горло, складывает руки замком поверх дрожащих коленей. Да, он собирается произнести самую фантастическую ересь с абсолютно серьёзным хлебалом. Но как будто выбора у него нет.       — Доктор Ким, у меня есть матка?       — Ну, если Вы не соврали на счёт операций, и Вам её не удаляли, то да, предполагаю, что есть.       Взгляд на торчащий из-за ширмы аппарат УЗИ.       — А можете показать?

***

      — Что сказал врач?       Феликс подскакивает с небольшого диванчика в холле. Молоденькая девчуха-администратор уже выглядывает из-за стойки ресепшена. Блять, за этот цирк придётся ещё и заплатить. Хван вытаскивает бумажник из внутреннего кармана пальто и пару ласковых, как кролика из рукава:       — Сказал, что ты — кобель ебливый, а я сплю.       Пятьдесят штук за эту клоунаду и совет потрахаться? Серьёзно? Это точно какой-то затянувшийся кошмар.       Феликс непонимающе пялится. Объяснений у Хёнджина нет. Всё, что у него есть на текущий (во всех смыслах этого слова) момент — это спазмирующая матка на месте привычного клубка из кишечника и мочевого пузыря, тёмные пятна на джинсах и желание провалиться сквозь землю. Такой себе набор для первого дня нового года.       Ещё его штормит, морально — хочется рыдать, кутаться в одеяло, фисташковое мороженое, обниматься и разбить что-нибудь тяжеленное об голову Феликса. Потому что он смотрит как-то странно: смесь полнейшего ахуя с щепоткой вины — она-то там, блять, откуда — и хреново скрываемым желанием.       Точно кобель!       Хван тут на куски разваливается, а у этого все мысли только о… чёрт…       Пассажирская по-джентльменски распахивается, а между булок аж зудит от одного только воспоминания о прошлой ночи. Как Феликс целовал его шею, оставлял засосы на груди, прикусывал ключицы, лапал за бока и натягивал на себя, плотно фиксируя цепким хватом за бедренные косточки. Вдоль позвоночника как электроразрядом прошивает, яйца поджимаются, весь пах скручивает — Хёнджин едва ли не пополам складывается. И что-то горячее и липкое стекает по ляжкам.       Феликс бережно приобнимает — а можно покрепче? и поглубже… — помогает ему усесться и пристёгивает ремень. Причитает что-то бестолковое и старается не смотреть в глаза. А Хвану хочется… хочется контакта, не только зрительного.       Да что за блядство-то такое!       Весь салон как назло пропитан терпким запахом глинтвейна. И Хёнджину мерещится, что он как всратая палочка корицы барахтается на дне кастрюльки с другими специями в медленно бурлящем Пино Нуар. Ещё один вздох и он точно захлебнётся.       Феликс заводит мотор.       — Давай поищем другую больницу?       — Поехали домой.       Хвану нужно проспаться. Зарыться с головой под подушки, выспаться хорошенько, проснуться утром в своём привычном теле и привычном мире — без всяких там клиник для омег, докторов Ким и беременных мужиков. В том мире, где у него не течёт из задницы и его не перекрывает желанием вывернуть руль резко вправо, заставить Феликса запарковаться под мостом в трёх кварталах от дома и оседлать его прямо на водительском сидении. А потому что какого чёрта он так сексуально прикусывает губу и пахнет как пригласительный флаер на лучший в жизни траходром.       Да, определённо надо поспать, чтобы весь этот бред оказался сном. Просто сном…

***

      Сном это, к сожалению, не оказывается…       Хёнджин просыпается после нескольких часов забвения среди вороха подушек, в ногах спутано одеяло, на голые плечи любезно накинут плед из гостиной. Пальцы судорожно комкают одну из феликсовых домашних футболок — ту, в которой он ходил сегодня полдня, а после сменил на свежую.       В комнате темно и густо пахнет чем-то забродившим. Как подпортившийся клубничный сироп — сладко, скорее даже до тошноты приторно, с неприятным кислящим привкусом на языке. Между бёдер горячо как в жерле вулкана, кожу стягивает подсохшей липкостью, а простыни под ним сырые и натирают не скрытые одеждой участки кожи. Слишком чувствительные…       Вообще, он сейчас в целом как один сплошной оголённый провод — вся поверхность тела зудит и словно искрится. Дотронься — пизданёт только в путь. Лежащий рядом Феликс то ли не чует подвоха, то ли не из ссыкливых. Бархат подушечек оставляет следы тепла на щеке, пальцы проскальзывают вдоль линии роста волос, заправляют взмокшие пряди за уши. Хван издаёт смешной непонятный звук — что-то среднее между мурлыканьем и первыми попытками рычания у мелких тигрят.       Феликс молчит. Только шумно сглатывает и дышит очень глубоко и медленно. Тянет пропитанный запахом воздух через нос, задерживает дыхание и потихоньку выдыхает. Черты его лица в полутьме кажутся какими-то заострившимися, почти хищными. Глаза лихорадочно блестят. Он облизывает пересохшие губы, закусывает нижнюю. Протяжный выдох — жалостливый, как у загнанного зверя. Голос — шорох тёплых волн по золоту песка — низкий, манящий.       — Звонил врач. Нам надо поговорить…       — Не надо.       Возбуждение вязкой патокой растекается по днищу брюшины. Руки блуждают среди слоёв постельного, под пальцами отсыревший хлопок чужой футболки. Той, что ближе к телу. Хёнджин проскальзывает ладонями под оттопыренный край, ведёт вверх по рельефу мышц. Феликс взрыкивает и перехватывает его запястья.       — Хёнджин!       Это что сейчас такое было?       От этого взгляда — росчерки молний по чёрной глади зрачка и бесконтрольная злоба — хочется поджать фантомный хвост и стыдливо заскулить. Аромат, исходящий от Феликса, густеет и едва ли не душит, припечатывает к матрасу. Не даёт поднять головы. Он что, сердится? За что хоть? Хван же просто погладил и вообще только-только успел проснуться…       Невесть откуда взявшаяся обида ощущается почти физически. К горлу подступает ком, между ресниц печёт, а в носу чешется так, будто он собирается чихнуть. Только Хёнджин не собирается — Хёнджин… плачет. По щекам скатываются огромные горошины слёз, обжигают кожу, вычерчивая дорожки до самых висков. Затекают в уши. В глотке булькают зарождающиеся всхлипы рыданий, и он замечает, как начинает тихонько шмыгать носом.       Да что за пиздец с ним творится?       Хван подрывается с постели, сбрасывая с себя чёртово покрывало и феликсовы руки. С трясущихся губ срывается какой-то невнятный скулёж, чередующийся матами и короткой диктовкой маршрута — в пешее эротическое. Пошёл бы Феликс с его фырканьем нахуй!       Хёнджину плохо, он то ли болен, то ли бредит, то ли… Он вообще не понимает, что это — в башке будто гражданский переворот; оппозиция из первобытных инстинктов рвётся к власти, свергая тоталитарный режим здравого смысла. И Хвану так хочется… он сам не знает, чего именно. Но явно не вот этих сердитых взглядов и тона, от которого всё тело мурашит и сопротивляться нет сил.       Дверь ванной закрывается с таким грохотом, что наличник практически отваливается от стены. Плевать! Хвану плевать! И на дверь эту ебучую — новую купит — и на слова шарлатана-доктора. Диплом небось купленный на каком-нибудь ноунейм-сайте с оплатой исключительно налом.       Душевая лейка плюётся спасительной прохладой. Хёнджин — брызжет ядом. Гнев туманит рассудок, а нарастающее желание кипятит кровь в венах. Даже холодный душ не помогает. Хван выравнивает температуру до комфортной чуть тёплой, щедро льёт морозную свежесть акса на мочалку. Остервенело трёт кожу — тело горит, краснота расползается уродливыми пятнами, от химозной отдушки хочется выблевать собственные лёгкие на дно душевой кабины. А общий эффект всех этих манипуляций где-то на уровне не грусти, сказанного в спину тому, кто стоит на парапете крыши.       Если эта дрянь не пройдёт, Хёнджин точно вскроется. Потому что невозможно вывозить эти внезапные изменения в себе, и речь даже не про брешь в анальном отверстии — ему будто второго жильца в тело подселили. И почему-то это не Билл Гейтс или Джефф Безос, а какая-то сучка в режиме перманентного ПМС с дефицитом секса от трёх лет и выше.       Поток воды прекращается одним поворотом смесителя. Поток мыслей — ожидаемо, нет. За запотевшими створками душевой маячит фигура Феликса. Широкий разлёт плеч на блеклом фоне кафельной плитки, дверца поскрипывает, открываясь, и Хвана встречает пушистое облако полотенца в раскрытых объятиях и дурманящий запах глинтвейна. Феликс взглядом слизывает капли воды с тела, помогает переступить невысокий порожек, закутывает в мягкость махра и собственного пьянящего аромата.       Остатки мыслей стекают клейким фруктовым желе вдоль позвоночника прямиком в…       — Прости меня.       Мотыльки поцелуев на губах. От вкрадчивости феликсового голоса дрожат коленки. Хёнджин блаженно прикрывает веки и позволяет себя вытирать. Сука за пазухой притаилась и молчит выжидательно. Так-то.       Плавные движения обводят линию плеч, шерховатость ткани впитывает влагу с грудных и бицепсов. Феликс размеренно дышит. Хван слышит сиплые вдохи. Слышит, как сердце отстукивает за рёбрами нескладный мотив. Хочется притянуть его ближе. Хочется не в полотенце — в него, в его запах и эту нежность завернуться. Укутаться ею. Тело понемногу тяжелеет, наливается изнутри тягучим невыносимым желанием.       — Джинни…       Жалостливо. Почти на грани.       — Нам правда надо…       Хёнджин распахивает веки, а Феликс взволнованно ахает. И Хван будто в слоумо видит, как медленно его зрачки затягиваются поволокой. Не страсть, не возбуждение — нужда. Первобытная, животная жажда. Базовая потребность, что в основании той самой пирамиды Маслоу. Феликс с трудом разлепляет свои обкусанные губы, чтобы констатировать факт:       — Ты течёшь.       Да, и впервые за этот грёбанный день это ощущается так восхитительно, что ноги уже не дрожат, а готовы вот-вот разъехаться по кафелю в разные стороны. Хёнджин забирает из подрагивающих рук полотенце и отбрасывает на корзину с грязным бельём — он бы и на пол швырнул, не принципиально. Потому что он абсолютно голый, у него стоит, а между бёдер снова влажно и липко. И, кажется, Феликс сейчас своей слюной захлебнётся.       — Джинни, умоляю… нам правда надо…       Та самая сука, притаившаяся внутри, довольно потирает ладошки и скалит крохотные клычки, пока Хван прижимается всем корпусом к самому потрясающему мужику в этом мире и похабно шепчет прямо в ухо:       — Мы поговорим. После того, как ты меня хорошенечко трахнешь.       Слышите этот звук? Как будто что-то щёлкает. Это у Феликса в башке короткое замыкание — зрачки взблёскивают чем-то диким и почти звериным, губы растягиваются, демонстрируя животный оскал — и пробки выбивает к херам. Потому что в следующее мгновение Феликс вгрызается в рот Хёнджина кусачим поцелуем и протяжно рычит, вдавливая его голыми скользкими булками в край раковины.       Феликс целует жадно, оголодало, будто пол лица ему оттяпать пытается. И в этой уродливой низменной страсти столько всего — попытка присвоить, желание помочь, нужда разделить на двоих то, что скребётся за рёбрами, готовое вырваться. Хван отвечает равнозначно: пальцы оттягивают волосы на затылке, губы мажут слюной по подбородку, резцы вскрывают бледность шеи под кадыком. Его всего сожрать хочется. Но Феликс даже не сопротивляется — хрустит позвонками, подставляя всего себя. По гортани прокатывается глухой рык, а о керамику напольной плитки звонко шлёпаются несколько прозрачных капель. И ванную комнату топит аромат свежей клубники — как только с грядки.       Феликс ведёт носом, затягивается до отказа этим запахом и смотрит на него так дичало, что под этим взглядом хочется развернуться на сто восемьдесят, загнуться раком и собственными ладонями развести булки. И это не Хёнджин — инстинкты подталкивают его.       Пальцы ловко подцепляют край футболки, Феликс послушно вскидывает вверх руки, пока его суетливо избавляют от одежды. Со штанами уж как-нибудь сам справится. Хван позволяет ему отступить на шаг, чтобы выпутаться из домашних спортивок. Собственная задница проезжается по бортику санфаянса, разворот, прогиб в спине, соски приятно холодит керамическая поверхность. Шорох одежды за спиной стихает, за ним следует рваный вздох и сиплое Бля-я-ять на выдохе.       Она самая, милый. Она самая.       Хёнджин расставляет ноги чуть шире и поднимает взгляд к зеркалу, что висит над раковиной и транслирует ему самое неприкрытое ахуевание в мире. Феликс залипает на вид хвановой задницы, у него уже зрачки затопили собой радужку к херам. Челюсть сжата до тихого скрипа зубов, желваки напряжены, и весь он дрожит, но вовсе не от холода. Небольшие ладони по-собственнически проминают ягодицы, разводя чуть в стороны. Феликс глотает слюни, острый кадык подскакивает к подбородку.       Какой же он потрясающий в своём немом любовании. От его порочных взглядов в паху нестерпимо теплеет. Хёнджин изгибается — язык Феликса смачивает пересохшие потрескавшиеся губы. Он так фантастически вкусно причмокивает, что Хван не сдерживается. Разнузданный стон рикошетит от стен, низ живота непроизвольно сокращается, а из зудящей дырки с порнушным хлюпающим звуком толчками выходит смазка. Стекает по срединному шву к мошонке и…       Блять!       Глухой стук за спиной — Феликс из зеркала пропадает, но ощущается горячим мокрым мазком языка по промежности. Хёнджина накрывает. Внутри ниже пупка всё живёт какой-то отдельной самостоятельной жизнью, но хорошо почему-то делается всему Хвану целиком. Мышцы то сокращаются, когда Феликс ласкает тонкую кожицу, кружит самым кончиком языка по мелким складочкам у входа, то расслабляются — веснушчатый нос утыкается под копчик, а изворотливый язык вбивается вглубь. И это какие-то чудеса гостеприимства, не иначе — стенки становятся податливыми и эластичными, а Феликс тискает и сминает ладонями под полушариями ягодиц, жадно чмокает, слизывает смазку и буквально трахает его своим языком.       Член болезненно стоит, упирается в живот, пока Хёнджин скребёт ногтями по керамике, цепляется пальцами за бортик — он бы и зубами в него вгрызся от того, насколько же ему ахуенно — и балансирует на тонкой грани между реальностью и нирваной. Горло перехватывает спазмами, рваные стоны брякаются перламутром жемчуга на дно раковины. Феликс проводит ребром языка по расщелине и снова толкается внутрь, прихватывая пальцами кромку входа. По позвоночнику течёт электроток, от Хвана можно весь квартал запитать — не меньше.       Тепло пальцев ощущается глубже, под веками начинает искрить, и Хёнджин по-сучьи подмахивает задницей, выпрашивая большего. Отдаваясь ощущениям и гипертрофированной чувствительности. Позволяя Феликсу проталкивать два указательных, приоткрывая его, и вклиниваться языком между пальцами. И…       — М… ещё…       Смешок щекочет яйца. Феликс лижется послушной собакой и добавляет средние. Пальцы протискиваются чуть глубже, а нирвана вот-вот сама настигнет Хёнджина, припечатав и раскатав по дизайнерской плитке. Несколько неспешных движений, жар языка скользит вверх, зубы смыкаются на левой половинке. Хван от неожиданности вскрикивает, а Феликс вынимает пальцы и резко поднимается на ноги.       От пустоты внутри хочется выть. Феликс смотрит на него сверху-вниз. По подбородку течёт, губы распухшие и красные, а глаза упоротые как у торчка со стажем под первой дозой после рихаба — такой он вмазанный. Он обрушивается поцелуями между лопаток, кусает шею, проминает пальцами под рёбрами и подтягивает к себе. Его стояк звонко шлёпает между хвановых бёдер, и Хёнджин натурально хнычет, не понимая, какого хера он медлит.       Хван виляет задницей, притираясь, и от нетерпения низко рычит сквозь подступающие слёзы. Феликс мягко прихватывает отросшие волосы на загривке и заставляет оторвать грудину от раковины, душит поцелуем и запахом. Пино Нуар с отголоском цитруса и пряностей закупоривает ноздри, пьянит, пока крупная головка мажет каплями предсемени по промежности. Хван гнёт спину, изворачивается, дёсны аж зудят от какого-то животного желания — поцелуй расползается привкусом железа по губам. А Феликс толкается без предупреждения на половину длины и кусает в ответ. И от этой его необузданности Хёнджин слабеет в ногах и несдержанно всхлипывает.       Ещё один толчок — глубокий, до упора и хлёсткого шлепка мокрой кожи. Хван зажмуривается, персональный небосвод под веками окрашивается всполохами новогодних салютов.       Феликс не церемонится — берёт его в каком-то хаотичном темпе, цепко держит в руках, не давая вырваться, не оставляя даже сантиметра пространства между ними двумя. Собственное тело плавится в его крепкой бескомпромиссной хватке, температура поднимается до критической отметки. Хёнджин буквально впаянный в грудь Феликса, ведомый им, направляемый так, как тому заблагорассудится — примерно к краю мироздания.       Он пытается разлепить потяжелевшие веки — фокус сбоит, теснота ванной комнаты плывёт перед глазами, заполняемая до краёв бургунди, ароматом спелых ягод, вина и собственного ошеломительного падения. Фигурально.       Утробное рычание Феликса, его глубокие толчки, распирающие изнутри до отказа, его жадные губы, что следят засосами по плечам. Зубы впиваются в сгиб шеи, оставляя отметину — знак принадлежности. Зеркало напротив показывает картину отвратительно прекрасную в своей честности — Хван не может оторваться, любуется ими.       Любуется таким Феликсом.       Одержимость в мазуте зрачка, заострённые скулы, капли пота, что обводят узоры веснушек и стекают по натянутым канатами жилам на шее. Его такого хочется ощущать в себе ещё глубже, где-то под кожей. Хёнджин сипит почти беззвучное Ещё и откидывает голову на феликсово плечо. Наслаждается расползающимся по всему телу жаром. Его будто изнутри выжигает этой животной близостью.       Феликс насаживает его, вбивается мелкими толчками — резкими, прерывистыми и частыми. А небольшая ладонь накрывает бугорок на хвановом животе. И это воистину блядская картина. Хёнджин всхлипывает и проседает, готовый сложиться пополам — в нём крепнет член Феликса, будто становясь всё больше и больше, буквально распирая изнутри, а звуки хлюпающей смазки вбиваются в уши. Феликс остервенело вдалбливается, прикусывает по-звериному за холку и…       И этого всего так много… кинестетика зашкаливает, нервную систему коротит и замыкает. Всё, что остаётся — открывать рот в немом крике и расплёскивать всего себя белёсыми густыми каплями по кафелю под ногами.       Несколько грубых толчков до болюче-сладких судорог во всём теле и слёз, что пеленой блаженства застилают глаза. Гортанный низкий рёв Феликса. Стенки не успевают сжаться, удерживая его внутри, и поясницу обжигает вязкими брызгами спермы. А за рёбрами ширится… обида?       Внизу живота пульсирует неудовлетворённое омежье естество. Ответ на насущный вопрос чего тебе, суке ебливой, ещё надо? стекает каплями семени к ягодицам. Феликс обнимает со спины, размазывая липкость спермы между их телами и глухо шепчет какие-то обрывки нежности на ухо. Будто успокоить пытается — кого только? Хёнджина или его новую неизвестную природу?       Тёплый душ — вдвоём. Измотанное тело мылят, ладонями взбивая пену, омывают водой и кутают в свежее полотенце. Хёнджин держится за ускользающие нити сознания и за влажные плечи Феликса, когда тот несёт его на руках в спальню.       Чистые простыни, ноздри пощипывает изнутри запахом кондиционера для стирки. Хван воротит нос и утыкается кончиком Феликсу за ухо. Барахтаться на поверхности реальности всё сложнее, когда его с особой бережностью укладывают на кровать, подтягивая одеяло, и прижимают к груди, давая вдоволь насытиться лёгким флёром красного полусухого и фруктов.       Последние толики разумного ускользают песком времени сквозь пальцы, а Хёнджин проваливается в мягкую темноту забытья, укутываемый запахом Феликса и бархатистыми нотками его шёпота. Он говорит о чём-то важном, возможно, даже о любви.

***

      Это повторяется снова.       Стоит Хёнджину только проснуться и почувствовать запах глинтвейна и жар чужой кожи, как между ног становится липко, а центр принятия решений всецело переходит в управление первобытному инстинкту.

***

      И снова.

***

      И снова…

***

      Когда Хван окончательно приходит в себя, дисплей мобильного показывает 01/03, а желудок оповещает о том, что неплохо было бы в него что-нибудь положить. И, нет, сперма его парня за полноценный приём пищи не засчитывается. Хёнджин пытается осознать себя в пространстве — сбитые простыни, одеяло за бортом кровати, одна из подушек разорвана, и какое же счастье, что они отказались от перьевых. Синтепон начинки вывернут наружу, а Хван потирает фантомно зудящую челюсть.       Тело отзывается тяжестью и ноющей болью почти в каждой мышце. Даже в тех местах, которые вообще не должны быть задействованы во время секса. Казалось бы, при чём тут нахер пятки? Но, как показала практика, и их можно оббить о деревянное изножье кровати, когда твой сорвавшийся с цепи бойфренд трахает тебя в очередной нелепой позе. Книжка «Камасутра для чайников» отработала потраченные на неё когда-то давным-давно десять штук.       В целом, состояние можно описать как «удовлетворительное», если за удовлетворение взять нечто в духе попасть под поезд и выжить. Мышцы тянет, суставы побаливают с непривычки, но в остальном — ясность сознания и никаких тебе текущих жоп. Разве не заебись?       Может, это всё вообще ему причудилось? Ну, знаете, хмельной угар, безудержный секс, мысли про всяких альф и омег, что роились в башке последние пару недель. Усталость на работе, стресс… Мозг замиксовал всё в нехилый такой коктейль (Молотова) и выдал Хёнджину самую реалистичную из возможных галлюцинаций. Сон при температуре под сорок.       Мобильный весело пиликает новым уведомлением. Сообщение от Чана, начинающееся с Не забудь принести завтра в офис… Ага, разбежался. Это потом, там ниже ещё парочка непрочитанных, что вызывают гораздо больший интерес. Хван открывает первое, двухдневной давности — неизвестный абонент, настрочивший целую простыню советов… как справиться с течкой при отсутствии постоянного альфы. Ниже список медикаментов для снятия острых симптомов и подпись — Доктор Ким Сынмин.       Чтоб тебя!       Телефон отправляется в стену, а дверные петли поскрипывают, и в крохотную щёлку просовывается веснушчатый нос. «Постоянный альфа» — господь милосердный, за что ты так с Хёнджином? — тепло улыбается и прошмыгивает в спальню. Матрас проминается под весом второго тела, лба касаются сухие обкусанные губы. Феликс притягивает ближе к себе. Объятия с лёгким винным флёром и шёпот с придыханием:       — С добрым утром, любимый. Выспался? Я там завтрак тебе приготовил…       Забота, что сшивает собой слова в предложение. Лёгкость поцелуев путается в прядях волос. Феликс осторожно касается обнажённого тела, и Хван лишь сейчас задумывается — интересно, а он в курсе всего пиздеца, что с ними случился?       Надо бы поговорить.

***

      А кто-нибудь, может, в курсе, как правильно начинают разговоры про… ну… короче, как сказать своему парню, что ты теперь омега? Вдруг он и так осведомлён, как тот акушер Ким, который посмеивался с квадратных глаз Хёнджина, когда показывал ему на мониторе натуральную такую матку. Не как в учебниках по биологии рисуют — та больше на лягушку похожа, если честно. Может, Хван — единственный, кто помнит нормальный предыдущий мир, а этот новый живёт и дышит по своим правилам, и Феликс вместе с ними воспринимает эту реальность как единственно допустимую?       Или, может, Хёнджин в натуре ёбнулся, и всё это происходит в его голове, а сам он сидит в палате с белыми мягкими стенами, пока санитары запихивают в его рот горсти пилюлей? А Феликс никакой не Феликс, а его лечащий врач или воображаемый партнёр? Хван видел такое по телеку, приятного мало.       Нет, Феликс определённо точно не воображаемый — Хёнджин покрепче сжимает его руку, чтобы убедиться. Аромат свежего кофе вбивается в ноздри, на тарелке перед ним закос под яичницу с потёкшими желтками и подгоревшим белком. Так запороть простейшее блюдо мог только настоящий Феликс. Он переплетает их пальцы и подушечкой большого поглаживает тыльную сторону хвановой ладони. Улыбается робко и немного виновато. Скорее даже заранее виновато.       — Джинни, как ты себя чувствуешь?       Ты ж мой хороший. Только гляньте, насколько издалека он начал. Не то что пару дней назад, когда своими попытками в обсуждения довёл Хёнджина до истерики. Ладно-ладно, не Хёнджина, а ту, вторую его субличность. Хван мысленно салютует Билли Миллигану и неспеша прожёвывает яичный белок. Сюда бы булочку, чтоб в желтки помакать — ох, вкуснотища.       Феликс наблюдает выжидательно — заискивающая мягкость взгляда, улыбка теплее остывающего завтрака. Пусть ещё немного в этом помаринуется, как Хёнджин в своей течной агонии, пока эту пробоину в заднице наконец-то не заткнул феликсов член. На самом деле, если признаться честно — экспириенс потрясающий. Повторять Хван бы не стал; на табуретке сидеть сплошное мученье. Но как первый и единственный опыт — десять из десяти.       — Сегодня уже лучше. А ты?       Как камешек в воду. Давай, колись, тебя тоже переебашило, как и Хёнджина, или ты условно нормальный для этой версии реальности?       Дно тарелки скребёт по столешнице. Феликс откладывает приборы, но спаянный замок из пальцев не разрывает — Хёнджин ощущает, как сыреет чужая ладонь, сжимающая его левую. Чернильные зрачки скачут по всем поверхностям: глянец верхних ящиков гарнитура, беглые мазки по плите с пригоревшими остатками яиц на сковородке, холодильник удостаивается почти неподдельного интереса. Время близится к обеду, а терпение Хвана к нулю…       — Я могу говорить честно? Ты не будешь смеяться?       Да какой уж там смех, тут бы не разрыдаться от досады за собственную жопу и поруганную во всех закоулках квартиры честь. Кстати, а на обеденном столе они так и не потрахались… Какое возмутительное упущение! Хёнджин улыбается неприличным мыслям, и Феликс воспринимает это как знак согласия — продолжает бормотать, не поднимая взгляда.       — Джинни, я не знаю, как это произошло, но… Прости меня, пожалуйста. Это я виноват в том, что с нами… Ну, то есть, кем мы стали.       — И кем же мы стали, Ликси?       Лукавство усмешки. Нетерпение тремором зудит под кожей. Хван чуть крепче сжимает узкую ладошку, буквально физически требуя обратить на него внимание. Если уж они решили обсудить всё открыто, то хотелось бы, как минимум, прямого взгляда в глаза удостоиться. Кто тут, блять, вообще из них двоих вожак, альфа и всё такое на доминантном?       Глубокий вздох. Чернила радужек топят раскаянием.       — Подобием животных!       О да! Добро пожаловать в их небольшой контактный зоопарк, где взаимодействие с дикой природой настолько плотное, что зверь буквально проживает внутри тебя, ещё бы на продукты скидывался и вообще красота! Хёнджин бы поржал с удовольствием, но как-то, знаете ли, не до смеха. Радует только одно — Феликс заперт с ним в одном вольере. И…       И он выглядит таким потерянным, таким раскаивающимся, что у Хвана булыжник за рёбрами приходит в движение, оттаивает и наполняется трепетом. Как вообще можно злиться на эту маковую булку? Сидит тут, губёхи свои дует и едва ли не шмыгает носом. Его грозный альфа! Хёнджин тихонько посмеивается и склоняется грудью к столешнице — белая футболка дополняется ярко-жёлтыми пятнами, а завтрак на этом объявляется окончательно проёбанным. Но это всё фигня, тут вопросы куда более любопытные. Пища для ума, а не желудка.       — Ну, не животными, а как ты там говорил… омегаверсная вселенная, да? Я так понимаю, что примерно тут мы и оказались, правильно?       Короткий кивок и выдох с намёком на облегчение. Да, альфёнок, твой бестолковый мужик всегда тебя внимательно слушает, даже если не понимает и десятой части. Просто когда для Феликса что-то важно, то это будто автоматически становится важным и для Хёнджина.       — Ликси, хуй с ним с этим омегаверсным миром. С чего ты взял, что это ты виноват?       — Тебе не понравится…       А завод по производству клубничной смазки в заднице ему, можно подумать, прям пиздец как нравится! С одной стороны, конечно, нехилая экономия на лубриканте, но с другой… Хван как-то привык быть сверху. Но, видимо, всё хорошее имеет свойство когда-то заканчиваться, а причина тому…       — В новогоднюю ночь я загадал желание и представил картинку: ты, я и наш ребёнок.       Простите, что?!       Хёнджин недоумевающе хлопает глазами. Будто пытается разглядеть, где там у его парня припрятана волшебная палочка (альфачий член в трусах не в счёт), или посох Гендальфа, или… на ум приходят только предметы фаллической формы, Фрейд закуривает в сторонке и приветливо машет ручкой.       Хван, конечно, слышал про силу визуализации и всю эту срань о правильных запросах в космос. Но ни в одном из рекламных постов про чакры, медитации и прочую эзотерическую поебень не было ни слова о побочке. Нельзя силой желания отрастить себе или кому-то другому детородный орган. И, вообще, а почему именно ему?       — Если ты так хотел детей, что не поленился загадать это желание, то какого хуя матка у меня?!       Виноватый взгляд в стол. Воздух густеет, во рту кислит аромат чужого отчаяния — что-то, отдалённо похожее на винный уксус или сивуху, что остаётся налётом на языке после распития пары бутылок красного полусухого в одну каску. Феликс выдёргивает свою руку, маленькие пальцы судорожно теребят бумагу — Санта на рождественской салфетке морщинит своё довольное бородатое хлебало, а олени в уголке закручиваются тонюсенькими трубочками.       Взгляд из-под веера ресниц — зрачки будто коркой льда подёрнуты. Интонации досады сотней игл впиваются в кожу, когда Феликс разжимает побледневшие губы и приправляет остатки завтрака смесью сожаления и горькой издёвки:       — Я не знаю, почему оно исполнилось именно так. И мне правда жаль… Если бы я знал, то загадал бы, как ты, что-нибудь материальное!       — Ты правда думаешь, что меня волнуют только деньги? Знаешь, что я загадал, Феликс?       Молчит.       Глядит внимательно, словно одно неверное движение и Хёнджин вгрызётся ему в горло. Это уже совсем не смешно… Неужели, самый близкий человек в этом и любом другом из миров действительно воспринимает его каким-то… монстром? Помешанным на бабках, вспыльчивым агрессором. Хван ведь не такой на самом-то деле. Он просто дурак, наверное, и не умеет иначе показывать свою заботу и любовь.       Какой, однако, нихуёвый шанс научиться подкинула ему судьба.       Хёнджин поднимается со стула — зрачки Феликса остаются приклеенными к его лицу — обходит по дуге стол и присаживается рядом на корточки. Такой он глупый, если честно, но будто по-другому и не выходит. Щека притирается к горячему бедру. Феликс пятернёй зарывается в вихры на макушке, поглаживает нерасторопно и больше по инерции. Но Хвану хватает и этого. Он позволяет себе слабость разомлеть от таких незамысловатых ласк, под диафрагмой теплеет, а по лицу ползёт неконтролируемая улыбка. Ещё немного и он замурлычет.       Поплывший взгляд снизу-вверх. Феликс завороженно разглядывает его смягчившееся лицо. Улыбается тоже, самым краешком рта. Искренность срывается с губ импульсивным набором слов и складывается в чистосердечное признание, отражающееся полномасштабным ахуем на красивом лице Феликса:       — Я так сильно тебя люблю, что попросил у вселенной дать мне возможность исполнить любое, даже самое идиотское, твоё желание…       Та-да-да-дам…       Получите-распишитесь, господин Хван Хёнджин.