oMEGAtrouble

***

      В общем и целом, жить в этой обновлённой реальности почти так же сносно, как и в предыдущей её версии. Будильник на тумбочке всё такой же омерзительный, кофе из новенькой кофемашины по-прежнему делает утро чуть менее паршивым, а зелёная хренотень в горшках на подоконнике как и раньше получает персональный максимум внимания его парня. И да, где-то в перерывах между варкой свежемолотой арабики и причитаниями над новым ростком чего-то с почти не выговариваемым названием Феликс дарит ему самые сладкие поцелуи.       И, кажется, что сейчас они по-особенному долгие, тягучие и попахивают потенциальным опозданием на работу. Ну просто сил нет оторваться от этих губ…       Утро первого рабочего дня не омрачает даже модный приговор в их гардеробе — с какого-то хрена за эти несколько дней большая часть висящих на перекладине в шкафу костюмов стала мала: пиджаки жмут в плечах, а брюки сидят так, словно Хван из них давно вырос. Как те старые, с выпускного, что оголяют щиколотки и едва сходятся в талии. Хёнджин довольствуется каким-то серым безобразием в полосочку от неизвестного бренда и благодарит вселенную за то, что хотя бы пальто не претерпело изменений.       Занятое парковочное место раздражает чуть больше усевшего после химчистки тряпья. Попытка отыскать свободный пятачок в подземном паркинге для персонала обращается настоящим квестом, а старый охранник машет ему в сторону выезда, мол пиздуй, дружочек, на уличную парковку для посетителей. Хван мог бы выйти и поругаться, но ему ещё Криса отчитывать за то, что так и не прислал подписанный скан того злосчастного договора.       На ресепшене возня неопределённого характера — имитация бурной деятельности и полнейший игнор. Две молоденькие практикантки в лифте глупо хихикают и перешёптываются за его спиной. Внутреннее ощущения какого-то не иллюзорного пиздеца начинает потихоньку скрестись между лопаток. И окончательно подтверждается, стоит только распахнуть дверь собственной приёмной.       Недоумевающий взгляд из-за ширины монитора. Секретарша подрывается и перехватывает его на подходе к кабинету. Крылья носа раздуваются, когда она шумно тянет воздух, словно принюхиваясь. Глаза сужаются до минимума, зазор между ресниц едва ли шире отверстия монетоприёмника кофейного автомата в холле. Она сканирует висящий на шее Хёнджина бейдж. Брови изламываются вопросительной дугой и прячутся за косой чёлкой.       — У Вас назначено, господин… — наманикюренные пальцы цепляют ламинацию именной карты на шнурке. — Хван?       — Конечно, назначено. Трудовым договором. Ежедневное посещение рабочего места с девяти до шести.       Терпение планомерно стремится к нулевой отметке. А секретарша прицокивает языком и поджимает уголки своих напомаженных губ. С каким пор в их офисе разрешён такой вульгарный макияж? И эти… когти, которыми она постукивает по его бейджу, выплёвывая саркастичное:       — Тогда советую не опаздывать. Административный отдел на третьем этаже. Постарайтесь больше не заблудиться.       Руки немеют, портфель валится кулём на ковровое покрытие пола. Хёнджин открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает — секретарша уже возвращается на своё место и стреляет взглядом в сторону двери. Не той, которая ведёт в его кабинет. Или правильнее сказать «его бывший кабинет»?       Под рубашкой стекают градины пота. Пальцы слегка подрагивают, пластик впивается под ноготь на указательном. Сука, больно! Но не настолько больно, как видеть название должности под собственным именем на бейдже.       Ведущий специалист административного отдела.       Это точно какой-то розыгрыш. Он со своим образованием, всеми этими курсами, повышением квалификации и десятилетним опытом просто не может застрять где-то в бюрократической умиральной яме корпорации! Это невозможно, глупо и… и вообще нелогично! Если он, блять, бумажный клерк на побегушках, то кто тогда, скажите на милость, оплачивает ипотеку за их трёхкомнатную квартиру в центре?

***

      Обычно, когда Хёнджин уходит на работу, Феликс допивает свой сладкий-пресладкий кофе, залипает немного в новостной ленте и со спокойной совестью идёт… досыпать законные пару часов. Творческое вдохновение, знаете ли, требует много сил и энергии. А ещё, паскуда такая чаще всего посещает его по ночам, пока Хван пускает слюну на подушку. Боже, он правда так забавно спит, вытягивается весь по струночке и сопит, как хорёк или ласка.       Сегодня же Феликс чувствует себя как никогда выспавшимся и свежим. И это немного сбивает привычный режим и не меньше того удивляет. По ощущениям после этого трёхдневного секс-марафона он должен был бы неделю лежать пластом поперёк кровати и не отрывать головы. Но мысли ясные, тело бодрое, а из всех желаний — повторить… член за тесными боксерами с любопытством подёргивается, а Феликс старается прогнать из головы образ лежащего на животе Хёнджина с разведёнными ногами и пульсирующими покрасневшими краями дырки, из которой подтекает феликсова сперма.       Блять, один раз он всё-таки не успел. Но картинка была потрясающая…       Так, стоп!       Даже если он не планирует работать сегодня — срок сдачи рукописи позволяет пинать хуи до конца января, а его агент душка с мордой бойцовского питбуля и характером Молли Уизли (и Феликс себя ощущает по-настоящему избранным, как Поттер) — в любом случае, не время отвлекаться на похабщину и самобичевание за… о потенциальной беременности Хёнджина он предпочитает подумать в другой день.       Вообще-то, у него есть архиважное задание от его мужика — выяснить, каким волшебным образом им вернуться обратно в свой привычный мир. Но, если честно, то Феликс в душе не ебёт, как они сюда попали, что представляет из себя это «сюда» — это новая ветка реальности, временная петля, модифицированная копия или… или у них реально коллективное помутнение рассудка на почве гормонального сбоя. Вопросов в хуиллиард раз больше, чем ответов, а в голове нет ни единого намёка даже на то, с чего начать составлять план анализа. Не говоря уже о самом анализе.       Но, как и любое другое исследование, это Феликс начинает с тупейших запросов в поисковике. Ими же и заканчивает. Потому что уже в девять часов утра его мобильный разрывается истеричной трелью входящего звонка, а дисплей показывает незнакомое имя. Ян Чонин. Кто ты, блин, такой и нахер звонишь рано утром? Они тут про смс-ки вообще слышали, не?       — Алло!       Собственный голос звучит непривычно грубо и низко. Нет, он всегда таким был, но сейчас будто кто-то побаловался с настройками и навалил басов. На другом конце метафорического провода глубокий вздох. Динамик тарахтит бессвязной беглой речью, а Феликс пытается сообразить, в какой момент вежливее всего заткнуть собеседника и сообщить, что он ошибся номером.       — Господин Ли, простите, что беспокою. Хотел напомнить, что сегодня в одиннадцать совет директоров, отчёт по прошлому периоду готов и уже у Вас на почте. После обеда встреча с руководителями редакций и членами литературного совета. И к шести часам Вам нужно быть в офисе для знакомства с новым генеральным директором. Поэтому господина Хвана Вы сегодня забрать не сможете, но я могу отправить за ним машину…       Чего?       — Господин Ли, Вы меня слушаете?       Да, а лучше бы нет. Из всего услышанного Феликс понял только, что его парню придётся самостоятельно добираться до дома, потому что кое-кто завален работой. Не своей работой, на минуточку! Телефонный разговор переводится на громкую, Феликс брякает бездумное Угу и открывает приложение.       В электронном почтовом ящике больше сотни непрочитанных писем. Надежда на то, что это спам, дотлевает угольками в печи при виде количества вложений к каждому мэйлу из этой портянки. Самое последнее с пометкой срочно важно пиздец всё сгорело от некоего Ян Чонина — три экселевских таблицы, пару строк текста и подпись: Личный ассистент Главного редактора, Издательский дом «Кёбо».       Это какая-то ошибка. Крупнейшее в стране издательство на заре карьеры несколько раз отклоняло его рукописи, назвав бездарщиной, писакой, бумагомарателем и ещё кучей не самых лестных слов. То же мне, нашлись литературоведы хреновы, печатают одну коммерцию, которую через свои же магазины и втюхивают. Чёртовы монополисты. Феликс бы с ними ни за какие коврижки не стал связываться.       Интересно, а если вот так попробовать…       Палец тычется в кнопку «Ответить», на весь дисплей разворачивается черновик. Дубль основного письма, бла-бла-бла, курсив, вот — личная подпись. Да ну нахуй!       — Господин Ли, Вы ещё тут?       Телефонный динамик скрипит волнением в голосе некоего Ян Чонина, пока Феликс вчитывается в три строчки мелким шрифтом:       Ли Ёнбок       Главный редактор       Издательский дом «Кёбо»       Даже писательского псевдонима лишили, суки…

***

      Двери лифта открываются на девятом, и ехать в кабине с другими сотрудниками — хоть с кем — желания нет. Особенно, когда от первого шока остаётся тремор в руках и прилипшая к хребтине рубаха, а в башке уже залпами снарядов взрывается осознание. Хван Хёнджин полностью проёбан как социальная единица. И не надо быть дохуя гением архитектуры, чтобы выстроить причинно-следственные связи. Главную причину его бед он воочию лицезрел на мониторе в кабинете у доктора Ким.       Первым в кабину вплывает лёгкий табачный запах. Не дым, а именно листья табака, просушенные и ещё не перемолотые в труху для замешивания со всяким шлаком на дешёвые сижки. Запах приятный, человек за ним — нет. Растянутая в пародии на вежливость лыба с щербинкой между зубов, сальный взгляд и трещащие на брюхе пуговицы пиджака. Мужик жмёт на первый и отходит к задней стенке кабины, а Хван буквально кожей ощущает, как его маслянистые зрачки обводят не скрытый пальто силуэт и норовят занырнуть под полы пиджака. А то и поглубже. Куда-то в брюки.       Хёнджин пытается размеренно дышать через нос, но воздух в тесноте консервной банки становится густым и тяжёлым, прокатывается по трахее неприятной липкостью. Что-то близкое к гнойной ангине. Лифт едет предательски медленно, цифры на табло неохотно сменяют друг друга. Дышать уже практически нечем, а собственное тело реагирует неоднозначно — озноб по коже и нарастающая нервозность. Как если бы ему под рёбра приставили нож. Коллега за его спиной хоть и безоружен, но на уровне каких-то непонятных Хвану инстинктов считывается как источник вполне реальной физической опасности.       Тройка на табло загорается спасительным сигналом маяка. Створки кабины медленно расползаются в стороны, открывая обзор на мизансцену шекспировской постановки: вид огромного опен-спейса загораживают широченные плечи Бан Кристофера Чана, а его лицо больше напоминает пасть зверя перед броском. Волчий оскал и раздутые ноздри, хищный прищур взгляда и тяжёлое дыхание. В каждом выдохе мерещится предупредительный рокот.       Хван едва успевает сделать шаг из лифта, как за спиной раздаётся наигранно елейное:       — Чан-и, сладенький, опять твои сучки для случки по всему зданию бегают. Может, стоит подарить тебе поводок?       Это он-то сучка для случки? Ах ты жирный ублюдок! Хёнджин разворачивается на пятках, готовый всечь этому хамлу обмудочному, но Крис уже оттесняет его, прикрывая собственной широкой спиной, и низко рычит в закрывающиеся двери лифта:       — Купи себе намордник, Вон, и не смей приближаться к моим сотрудникам!       В опен-спейсе тише чем в могиле. Слышно только, как захлопываются железяки, и как фыркает себе под нос Чан. И как сердце Хвана падает куда-то в область левой пятки.       Это пиздец.       Уровень — инфернальный.       Быть клерком в холдинге, которым руководил последний год — отстой. Харассмент — ещё хуже. Но чтобы всё это на глазах его некогда друга (вряд ли ведь они дружат в этой реальности, да?) и нынешнего начальника… Кажется, что хуже уже и представить себе невозможно, но судьба имеет скверное чувство юмора, а Хёнджин не её любимчик, по всей видимости. В качестве вишенки на торте — злость выходит из его организма горячими дорожками соли по щекам, а притихшие коллеги начинают робко перешёптываться и коситься в его сторону.       — За мной. Живо!       Рявкает Кристофер и марширует через длинные ряды разделённых перегородками столов как военачальник между шеренгами солдат по плацу перед боевым смотром. Хван едва успевает перебирать ногами следом и старается не смотреть на обращённые к нему заинтересованные взгляды. Ебал бы он в рот их интерес. Чё мужика ревущего не видели что ли?       Господи, когда всё это закончится, Хёнджин непременно выделит средства из бюджета на организацию комнаты отдыха, где можно будет закрыться в отдельной кабинке, поорать и разбить пару тарелок или сломать в щепки стул, например. Потому что от ощущения собственной беспомощности — не перед внешним миром, а в первую очередь перед этой мерзотной второй сущностью — хочется биться башкой о стену и рвать на себе волосы.       Он жалок…

***

      Феликс жалок…       Он уже полчаса смотрит на эти таблицы и в упор не понимает, что он должен там найти? Ответы на вопросы мироздания, кратчайший путь к Альфа Центавре, формулу элексира бессмертия в ячейке 3J? Что, блять, всем от него надо? Феликс — писатель, фантаст, от определения «научный» там что угодно, но не способность видеть в цифрах какие-то закономерности и что там ещё этот рыжий пиздел? Что-то про динамику и дефициты с профицитами.       От этой экстренной подготовки к совещанию у Феликса, если кому интересно, только один дефицит — дефицит приличных слов в лексиконе, чтобы описать весь масштаб обрушившегося на его плечи пиздеца. Можно подсказку? Звонок другу, помощь зала? Хоть что-то, а лучше позвать кого-нибудь из взрослых.       В их семье про цифры всегда Хёнджин. У него вместо башки компьютер, там и все счета за электричество, и ипотечный калькулятор вшит, и какие-то инвестиционные бюджеты проектов — да, иногда Феликс вслушивается в то, о чём Хван бормочет по телефону. Просто он в эти моменты такой деловой, губы-пельмешки поджимает забавно. Феликс его даже несколько раз фотографировал. Хёнджин очень красивый, когда занят важным (исключительно по его мнению) делом.       — Господин Ли, давайте я выведу презентацию и буду переключать слайды, Вам нужно будет просто зачитать…       Рыжий снова тычет в планшет, где уже развёрнуты графики и круговые диаграммы — голова Феликса чисто символично идёт кругом. Столько цифр на один пиксель монитора он последний раз видел, когда пытался не слить рейтинг в ЛоЛе. Там в финальной таблице и то было меньше данных.       — Чонин, просто скажи, мы по вот этим всем расчётам в жопе или нет?       Это он у Хёнджина подслушал, как дела вести надо. Ему тоже вечно шлют полотнища экселевские, а он матерится и орёт Что вы мне эту портянку подсовываете, когда и так понятно, что мы в жопе. Феликсу вот тоже понятно, что он встрял по самые яйца. И из всех возможных плюсов ему достался только набор костюмов в шкафу на любой цвет и вкус и все его размера, да какая-то невиданная сила выдержки. Но и она грозится вот-вот пойти псу под хвост, потому что внутри уже начинает закипать непонятная злоба, а пальцы стискивают планшет настолько крепко, что пластик корпуса надсадно поскрипывает.       Рыжий хитрюще щурит глаза — ни дать ни взять лис! — и ухмыляется:       — Господин Ли, у нас всё просто шикарно! В прошлом году мы ни разу не вышли за рамки бюджета, но если Вас спросят о причинах…       Ближе к делу, лисья морда, Феликсу надо знать точно, в какой момент лучше всего прикинуться веником и по тихой слиться. В универе его эта практика не подводила ни разу. В семейной жизни, кстати, тоже.       — …в общем, просто скажите, что сэкономили на отступных агентам и смене типографии. Про задержки с выплатой авторских лучше не упоминать. Хотя лично Вам совет и это простит.       Ну зашибись! Мало того, что он корпоративная крыса, так ещё и наёбщик. Большего издевательства над собой и придумать нельзя было. Хёнджин его точно засмеёт — столько лет восхвалять в своих произведениях утопичный мир без всех этих ценностей капитализма, чтобы в один прекрасный день стать той самой шестерёнкой в прогнившей системе. И всё потому, что он — хуй с узлом на ножках альфа…       Ну, зато мать наверняка счастлива. Надо ей отправить фотку в костюме — пусть полюбуется, какой у неё «нормальный» сын.

***

      — Ты совсем ёбнулся? Как можно заявиться в офис с таким амбре? От тебя несёт на весь этаж.       Ложь, пиздёж и провокация. Хёнджин принимал душ утром. На нём парфюм от Диор и свежевыстиранная одежда, но Чан показушно ведёт носом и кривится.       Переговорка маленькая и тесная. Ни одного окна, стол и три стула — как комната для допросов. Флюоресцентные лампы, напольный вентилятор лопастями гоняет спёртый воздух. Хван уже не плачет, то была минутная слабость — последствия стресса, первый день в новой социальной реальности полнейший отстой. И, кажется, сейчас его будет дрючить начальство.       — Сиди тут! Не хватало мне, чтоб на твои феромоны сбежалась половина слюнявых псин со всего здания.       Феро… что? Надо бы позже загуглить.       Дверь за Кристофером закрывается с глухим ударом. Металлическая ручка расхлябанная и вот-вот вывалится. Видать, ни он первый, ни он последний, кого сажают под «домашний арест» за прогулки по офису. Здесь есть даже тумбочка с чайником и, если пошарить в ящиках, то наверняка там найдётся несколько завалявшихся пакетиков чая. Типичная кладовка-подсобка при опен-спейсе.       Примерно с такого Хёнджин когда-то и начинал, лет так десять назад. Заканчивать карьеру в аналогии точки старта — замкнуть порочный круг из амбиций и профессионального стремления. Он пока не готов хоронить себя заживо, как специалиста, но из альтернатив в этой системе у него что-то в духе инстаграммных аккаунтов Счастливая мамочка двух ангелочков.       Чан возвращается через пару минут с упаковкой неизвестных пилюль и пластиковым стаканом воды из кулера.       — На, выпей. Держу на всякий случай для таких забывашек, как ты. Дурила, блин.       Огромная пятерня треплет волосы за ухом, а чужое лицо кромсает неровная линия улыбки. Крис с ним как с ребёнком, как когда-то давно в таком же точно офисе — стартовая позиция в настолке по типу «Монополии». Хёнджин вырвался вперёд первым, скупил половину улицы; Чан шёл, наступая на пятки. По итогу — оба сейчас в жопе. Административный отдел…       Хван вертит в руках белую коробку, позволяет приглаживать непослушные пряди. От Чана нет того неприятного ощущения, как от мудилы в лифте, хотя он точно альфа. Хёнджин не понимает, откуда он это знает. Просто чувствует.       Блокатор запаха для омег       Так вот, о чём он… на ладонь падает крошечная таблетка. Глоток воды, зубы немеют от холода, в горле першит. Мог бы и тёплую налить. Крис усаживается на соседний стул — отчитывать точно не будет. Когда отчитывают, садятся напротив, мол ты и я — мы по разные стороны баррикад. Методы руководства у всех разные, но базовая психология одна и та же.       — Прости, что так вышло… — Хёнджин косится непонимающе. Вообще-то он думал, что извиняться придётся ему. — Ну, я про новый год. У Минхо гон раньше времени начался. Думал, он из меня всю душу вытрахает.       Хван физически ощущает, как лицо ломается безуспешными попытками переварить информацию. Беглый анализ выдаёт скудные результаты: они с Чаном точно друзья, Чан точно встречается с Минхо, неизвестно, почему Чана трахают, если он альфа. И что ещё за гон?       — Вот только не надо на меня так пялиться. Можно подумать, Феликс во время гона с тебя пылинки сдувает и стучит перед тем, как войти.       У Кристофера приятный бархатистый смех, а у Хвана всё ещё не достаёт пары кусочков для пазла. Гон — это что-то вроде омежьей течки? На ум приходит очередной сюжет в духе Дискавери — брачный период у парнокопытных. Мысленный список погуглить пополняется новыми словечками. Возможно, ему понадобится блокнотик и консультация с Феликсом.       — Я так понимаю, вы отлично отпраздновали вдвоём. Ну и бестолочь же твой Феликс, раз выпустил тебя из дома с таким шлейфом.       — Он хороший!       Почему-то Хёнджину захотелось вот именно так это буркнуть и обиженно поджать губы — да, по-детски и что теперь, обосраться? Зрачки пристыжено убегают к полу, а Крис не унимается.       — Конечно, хороший. Кто б спорил. Надеюсь, вы хоть предохранялись.       Упс…       Блять, стоп! То есть из всех его близких друзей матка досталась только ему?!       — Ты бегонию мне принёс?       Тема разговора в который раз за это утро сменяется, Хёнджин не успевает за ходом чужих мыслей. Он и свои-то отлавливать не успевает. Запоздало доходит, что Чан и Минхо — альфы. Контрацепция снова в проёбе, но теперь не физически, а лишь как предмет обсуждения. Вопрос со звёздочкой, о котором следует подумать на досуге. Можно написать доктору Ким, на всякий случай. Лишним не будет.       — Кого?       — Отросток от цветка. Я вчера тебе писал. — Кристофер трёт пальцами переносицу и вздыхает устало, а это только первая половина первого рабочего дня. Удачи, братан! — Минхо меня с говном сожрёт, если я ему эту херню не притащу. Как в прошлый раз у вас увидел, так и заладил, что нам в доме только этого цветка ебучего и не хватает.       Он сейчас серьёзно?       Лопасти вентилятора тихонько шуршат. От Чана приятно пахнет чем-то свежим. Как прогуливаться ранним утром в зимнем лесу. Немного хвои, древесной коры, а затянуться поглубже — и можно почувствовать хрустящий снег под ногами и пощипывающий щёки мороз.       Хван всё смотрит на него и не может догнать, чего Крис забыл тут. В его привычной картине мира Чан — глава направления по работе с клиентами, под ним все продажи, продвижение и въедливые душнилы из тендерного. И каждый, кто находится у него в подчинении, как минимум преисполнен уважением к боссу, потому что свой пост Кристофер почти физически зубами выгрыз.       Здесь же… он всё такой же, без особых изменений — боевой, весёлый, шутит глупо, но поддерживающе. И наверняка настолько же умный и нудит (как с этой… как её там? бегонией). К тому же он точно альфа, внутренняя чуйка не подводит.       — Крис… почему ты торчишь в этой административной могиле, если мог бы сидеть на тринадцатом в составе топ-менеджмента от продаж или маркетинга?       Смех мягко пружинит теннисными мячикам от стен и заполняет тесноту пространства тихим эхо. Чан вытягивает ноги, портфель Хёнджина ползёт по линолеуму, задвигаемый под стол чужим ботинком. Жилистые руки — рукава закатаны на три четверти — утыкаются локтями в столешницу и подпирают подбородок. Для беседы по душам не хватает только заваренного чая.       — Феликс из тебя точно все мозги вытрахал. Моё почтение, конечно, но… Можно подумать, в топ-менеджменте все так и ждут, когда ж к ним уже присоединится открытый альфоёб. Ага, держи карман шире.       — Открытый кто?       Мысли вслух. Место для заметок на полях закончилось, а блокнота всё ещё нет под рукой.       Кристофер грустно усмехается и поглядывает на часы. Потёртая кожа ремешка, циферблат со стрелками — дедушкины. За все десять лет совместной работы Чан брал отпуск два раза — несколько лет назад на похороны деда и в прошлом году, когда Минхо сломал ногу. И в старых реалиях этой фанатичной преданности работе было более чем достаточно, чтобы сидеть на тринадцатом этаже в отдельном кабинете с видом на Ханган.       — А то ты не в курсе, как называют за спиной подобных мне. Или за праздники совсем обнулился?       Хёнджин кивает. Так-то да, обнулился, получается.       А Крис по-доброму посмеивается. Блять, он даже здесь сумел развести гомосятину — только его упоротый друг мог из всех текущих задниц выбрать одну, самую крепкую и сухую. Хотя в случае с Минхо выбора Чану явно никто не давал. Он поднимается со стула, всем своим видом демонстрируя — перерыв на откровения окончен, пора приступать к работе.       — Ладно, проехали. Как ты, блять, умудрился про эту сраную бегонию забыть? Минхо мне теперь до следующего гона не подставится…       Очень жаль, конечно. Хван бы с удовольствием объяснился, но в такой бред ему и самому не верится. Надо будет выведать у Феликса про эту бегонию. Как она хоть выглядит вообще?

***

      Когда Феликс возвращается домой наручные часы показывают начало девятого, телефон в кармане пиджака пиликает умирающей батареей, а внутри самого Феликса уже не то что пиликает — едва тикает таймер бомбы замедленного действия. Всё скопившееся за день раздражение буквально зудом ощущается под кожей и грозится выйти наружу чем-то, что Феликс боится даже представлять. Спасибо, хватило и разъёбанного под конец рабочего дня планшета. Зато рыжий так смешно округлил свои щёлки — у него глаза, оказывается, карие, а то между ресниц и не видно было.       На своей памяти Феликс ещё ни разу подобное не вытворял. Ему не понравилось, но гнев немного поутих и позволил добраться до дома на такси без лишних приключений. Ключи со второй попытки заныривают в замочную скважину. В башке крутится мысль про тёплый душ и доставку. Может, что-то из китайской кухни или тайское, только без кучи специй. Хёнджин, наверное, вернётся не раньше девяти, как обычно.       Прихожая встречает тусклым светом из гостиной, запахом бекона и чего-то сливочного — ноздри раздуваются машинально в попытках уловить совершенно другой аромат. Клубникой даже не пахнет, а жаль…       Хван обозначает себя нависшей глыбой, преграждая источник света, когда Феликс пытается справиться с дурацкой шнуровкой на ботинках. А можно ходить в это издательство в кроссах? Кому какая разница, если он что в костюме, что в адиках одинаково хреновый главред?       — Где ты был? Я звонил тебе несколько раз…       Взволнованно. Больше неприкрытого страха в звонких нотах, чуть меньше — облегчения, в глухих на выдохе. Феликс поднимает глаза, в зазорах чёлки серые домашние спортивки, край растянутой майки и сложенные на груди руки. Если посмотреть выше, то можно наткнуться на тонкую полоску поджатых губ. Но Феликс не смотрит. Феликс роняет тупое Прости в короткий ворс коврика у двери и отставляет обувь на полку.       — Я боялся, что ты вообще исчез! Что случилось, Ликси?       Не ругается — переживает. Это могло бы быть приятно, но под рубашкой между лопаток ползёт что-то гаденькое. Чувство вины за то, что заставил переживать. За то, что так погрузился в свои проблемы, что даже не подумал о том, что Джинни вообще-то всегда за него волнуется, как за маленького.       — Жизнь, Хёнджин. Со мной случилась взрослая жизнь. И она отстой. Я понятия не имею, как ты держишься столько лет? Мне хочется умереть после одного дня!       Раздражение и злость остаётся болтаться на крючке вместе с кашемиром дорогого пальто. А Хван вместо того, чтобы пиздеть за безалаберное обращение с модными шмотками, тянет за лацканы пиджака и вжимает носом чуть выше ключицы. Феликс самым кончиком ведёт по горячей коже и вдыхает едва уловимый запах клубники. И так сразу хорошо-хорошо становится, что пошли бы нахуй эти пингвины из совета директоров.       Хёнджин обнимает крепко, ластится теплом щеки к макушке. У него сердце так грохочет по рёбрам, как бы не выломало. Феликс проводит ладонями по трикотажу майки — сейчас бы скользнуть под неё и очертить подушечками позвонки. Джинни вроде жилистый и подтянутый, но такой костлявый наощупь.       Он будто считывает скрытые желания и тут же отстраняется. Нервно? Неловко? Заглядывает в глаза, сжимая феликсовы щёки своими большими ладошками. Щёлкает крошечным поцелуем в кончик носа.       — Так, давай-ка мы с умереть повременим, лады? Я там твою карбонару любимую приготовил. Ты голодный?       Феликс ловит себя на мысли, что никак не может от него отлепиться. Смотрит на красивый изгиб полных губ, на абрикос румянца, на плещущуюся в оплёте ресниц нежность. Джинни весь идеальный — глянец чистой кожи, влажные после душа волосы, стрелы ключиц, что игриво торчат в растянутом вырезе майки. Она не скрывает вообще ничего — тонкий застиранный трикотаж, вздёрнутые соски, лямки болтаются на широких плечах, половинят криво. Феликс поправляет пальцами правую, сползающую, и звучно сглатывает.       — Голодный…       И это правда лишь отчасти.       Голос низкий настолько, что Хёнджин в его руках начинает мелко дрожать. Собственное дыхание сбивается, а во рту совсем сухо. Феликс приоткрывает губы и шумно дышит, не соображая толком, что творится с его телом. Стены прихожей схлопываются, оставляя только одну точку, от которой невозможно оторвать взгляда: Джинни обводит языком нижнюю, закусывает — издевается что ли?       — Ликси?..       Его голос, его вид, его… запах — в башке будто тумблер переключается. Феликс тянется за поцелуем. Сжать сильнее в объятиях, не отпускать ни за что и никогда. Вдавить всем весом в чёртово шмотьё на крючках и слизывать взволнованные тяжёлые вздохи с этих фантастических пухлых губ. Хёнджин откликается быстро, словно только этого и ждал. Обвивает руками за шею и целует развязно и жадно. И от него так пахнет, что у Феликса плавится рассудок, затягиваемый сладким маревом. А в паху нестерпимо горячеет, и трусы уже кажутся тесными и совершенно лишними.       Блять, как же он скучал… из всего осознаваемого остаётся только одно — раствориться в своём… омеге.       Ёбаные ж вы инстинкты! Феликс слишком слаб, чтобы сопротивляться. Хванова майка прикрывает ряд ботинок на обувной полке, за ней отправляется пиджак и рубашка. Кожа к коже, кипяток — к кипятку. И остановиться уже нет ни единого шанса. Пальцы Хёнджина подцепляют пряжку ремня, ловко разделываются с молнией. Брюки вместе с трусами ползут по бёдрам, и Джинни стонет в его рот такое похабное:       — Возьми меня!       Будто Феликсу разрешение требуется. Ну-ну.       Спортивки оседают в районе щиколоток — у Хвана идеальные ноги, им самое место на феликсовых плечах. Он помогает выбраться из трикотажного плена, Хёнджин отпихивает штаны в сторону и закидывает Феликсу на бедро бесконечную стройность левой. И, матерь божья, он уже весь мокрый и горячее котлов на девятом кругу ада.       Ладони подхватывают под ягодицы, позволяя обеим ногам Хвана опоясать его талию. Феликс вжимает его в стену прихожей, справа шуршит осенняя куртка, а член утыкается головкой в липкую от смазки промежность. Джинни течёт и сладко мурлычет в череде поцелуев, не выпуская из своих цепких объятий. На языке оседает требовательность низкого стона Ну же… и Феликс толкается, с трудом удерживая на весу самого потрясающего человека на этой ёбаной планете.       Высокий всхлип, за рёбрами резонирует чужое нетерпение — жадное, дикое и какое-то необузданное желание срастись в единое целое и не разлепляться до скончания веков. Короткие поступательные, хвановы пальцы царапают шею, жар нутра, и пульсирующие стенки растягиваются от каждого толчка.       Прихожая наполняется смешанными запахами — клубничный аромат, терпкость глинтвейна — и целой какофонией звуков от хлёстких шлепков до низкого утробного рычания. А где-то в кухне на плите стынет ужин.

***

      Совместный душ — потрясающая затея, как и секс после ебливого дня. И почему они раньше так никогда не делали? Сразу как будто жить захотелось, и даже нет желания ворчать на Феликса по поводу водостока душевой, забитого его патлами. Ему бы постричься.       Хёнджин подливает рислинг в бокал, пока мужик его мечты сидит за столом напротив и высовывает язык, подхватывая свисающие с вилки спагетти. Карбонару пришлось греть в микроволновке, но Феликс уплетает за обе щёки и довольно облизывается.       — Джинни, это просто отвал башки!       А то он и сам не в курсе. Спасибо общажной жизни, что приучила его к самостоятельности, порядку и до кучи подкинула целый набор рецептов — вариации на тему как из куска колбасы и макарон сделать пародию Мишлена в домашних условиях. Обычно Хвану не до готовки, но сегодня он так перенервничал, что неосознанно обнаружил себя на кухне с ножом в руке и куском бекона, нашинкованным буквально в лохмотья, поверх разделочной доски.       Феликс вытирает губы уголком салфетки и выглядит самым счастливым человеком на свете.       — А ты почему так рано вернулся сегодня? У тебя что, отменились какие-то совещания?       — Потому что омеги, любовь моя, не работают директорами, — Хёнджин потягивает вино из бокала, наблюдая, как улыбка сползает с веснушчатого лица куда-то в область ворота футболки. — А ведущих специалистов административного отдела отпускают домой вовремя, если они не тупее уборщицы и смогли за день перенести бумажки с одного места на другое.       Это уже даже забавляет немного. Не настолько, чтобы расслабиться и махнуть рукой, но после того, как первый шок прошёл, к Хвану вернулось его привычное чувство юмора. Да, гаденькое такое, на грани с сарказмом и самоиронией, но иначе он бы точно уже за этот блядский день рехнулся. Да и как-то после хорошего секса так лень лишний раз злиться, знаете ли.       — То есть… ты теперь секретарь?       — Ну ты что! Ведущий специалист!       Юмор настолько «тонкий», тоньше только их не точенные со времён Мезозоя ножи.       Телевизор в кухне что ли повесить? Тишина неметафорически давит на уши, а шорох шестерёнок за блондинистой черепушкой планомерно нарастает. Бокал ополовинивается одним глотком, глаза Феликса радиусом окружности стремятся к своему максимуму — до него наконец-то доходит, в какой жопе они оказались. Он делает большой глоток, прочищает горло.       — А ты… ну… ты обращался в отдел кадров или куда? Может, это ошибка?       — Ликси, ошибка тут только одна, и она вот где.       Бокал звонко ударяется хрусталём ножки о деревянную столешницу. Указательные Хёнджина как стрелки-стикеры в мессенджере сигнализируют направление — Феликс даже задницу от табуретки отрывает, чтобы взглянуть на стянутый майкой низ живота. Хван пытается не ёрничать, но получается откровенно дерьмово. Задетое самолюбие так и просится наружу потоком отборного мата и, потенциально, битой посудой.       — Омеги сидят на блокаторах и на отдельном этаже, чтобы не вонять на всё здание и не мешать полноценным людям, то есть альфам, работать.       Голос всё-таки срывается. А Феликс — его маленький пушистый комок невинности — коротко и вполне отчётливо взрыкивает, обнажая заострившиеся резцы. Его густеющие феромоны (да, Хёнджин уже загуглил это слово и успел ощутить на себе часть спектра его влияния сегодня вечером) забиваются в ноздри, заставляя что-то внутри отчаянно вторить чужой нарастающей злобе.       — Но это же дискриминация! Ты должен подать жалобу в профсоюз!       — У нас нет профсоюза!       — Так создай! Организуй профсоюз и заставь этих ублюдков считаться с твоими правами и дать тебе возможность применять свои навыки там, где они ценны! Бумажки пусть перекладывают те, у кого мозгов нет. А наличие матки и мозга между собой вообще никак не связано.       Так дело не пойдёт! Эти фужеры Хёнджину безумно нравятся, а Феликс уже припечатывает ладонь к лакированной деревяшке стола. И пустая тарелка грозится соскочить на пол. Хван легонько накрывает его руку своей. Вдох-выдох. Как там в той статье было? Надо взять себя в руки и успокоиться — ага, попробовали бы они, когда их жизнь решительно летит в ебеня. Нежное поглаживание подушечками по напряжённым костяшкам. Ещё один глубокий вдох. Представить что-то приятное — море, пляж, крики чаек.       Нет, Хёнджин, они не кричат, что ты неудачник.       Фу-у-ух…       По ощущениям, советы с омежьего форума — говно на палке, а Феликс на удивление успокаивается в разы быстрее него. Переплетает их пальцы, переворачивает хванову кисть ладошкой вверх, наклоняется и нежно целует запястье. Будто пульс губами считывает, трётся носом — щекотно, но это срабатывает. Отвлекает от дыхательной гимнастики, будь она неладна, и дурацких мыслей.       — Думаешь, у меня получится?       — Даже не сомневаюсь. Ты же Хван Хёнджин! Ты вообще самый умный и крутой из всех, кого я знаю.       Вот это откровение! Щёки начинает понемногу припекать и явно не от вина. Хёнджин отводит взгляд в сторону — Феликс смотрит с такой пронзительной преданностью, что между рёбрами аж трещит. И почему-то снова хочется плакать от осознания, что им гордятся — вот так вот, просто по факту. Просто потому что он — Хван Хёнджин.       Губы трогает лёгкая улыбка, неловкость красит алым кончики ушей. А Феликс продолжает им любоваться, вынуждая сделать хоть что-то, чтобы не забраться под стол от собственного бестолкового смущения.       — Спасибо. Я подумаю над твоими словами. Так и всё-таки, где ты был весь день?       Ловкость рук и никакого мошенничества — Хёнджин переводит тему, уголки больших мягких губ напротив устремляются к полу. Полный заёбанности вздох, Феликс закусывает щёку изнутри и выкладывает перед Хваном список явно незапланированных им активностей с отсылкой к какому-то рыжему и жалобой на порчу корпоративного имущества в виде треснутого дисплея планшета.       Тирада из причитаний, перечисления всех видов годовой отчётности и попеременного мата на уровне дальнобоев заканчивается совсем уж тоскливо, как и положено литургии по творческой самоидентификации:       — Джинни, это пиздец! Помнишь тех мудаков, печатников-монополистов? — Хёнджин кивает. — Я у них главный редактор, прикинь?       Да, у судьбы явный проёб по части чувства юмора. Запихнуть его кармашечного творца, который последние пять лет жил в практически тепличных условиях, как у Христа за пазухой, в мясорубку из торгово-рыночных отношений и подковерных политических игрищ — так поиздеваться надо было суметь. Хван даже не знает, кому из них двоих будет сложнее. Наверное, проще перетерпеть закуток в опен-спейсе и сальные взгляды напыщенных млекопитающих под маской людей, чем свыкнуться с суровыми реалиями, где творчество такой же товар, как шампунь по акции и безуглеводные батончики.       Надо было брать две бутылки.       Феликс — бесконечная печаль взгляда и полное непонимание на красивом лице. Остатки рислинга растекаются по стенкам фужера, время близится к одиннадцати. Возможно, Хёнджин об этом пожалеет. Как минимум, посокрушается о недостатке сна за утренней чашкой двойного эспрессо, но это всё завтра. А пока:       — Неси свои отчёты. Сейчас будет краткий курс управление бюджетом для чайников.       Глаза-медали полнятся немым восхищением и каким-то безграничным обожанием. Будто пятилетку к воротам Диснейленда подвёл. Феликс вскакивает, стул за его спиной валится на пол, а Хвана уже прижимают к груди со всей дури. В макушку сыпятся поцелуи, перемежающиеся заполошными Люблю и Самый лучший. Феликс его точно придушит.       Когда цепкий хват с шеи — да-да, такие вот у его мужика проявления нежности — исчезает, Хёнджин прокашливается и кряхтит сдавленно в удаляющуюся на выход спину:       — Кстати, а где у нас бегония?       Феликс глупо хихикает и тычет пальцем на горшок, что стоит на столе едва ли не под самым носом. Небольшие листья, милипиздрические цветочки — он думал, это декор.       — И вот за такую хуёвинку Чан остался без секса…       М-да… кажется, что у них проблемы не настолько серьёзные. Как минимум, не с башкой.