oMEGAtrouble

***

      — Мне звонила мать.       Ладно, было совсем не так — Хёнджин сам позвонил матери ещё утром, она не ответила, но перезвонила через несколько часов. Это вполне в её стиле и омегаверстность реальности не меняет чужих привычек. Обычно они говорят не больше пяти минут, за которые происходит обмен последними новостями, дежурный блиц-опрос о делах на работе и здоровье. Тема Феликса тактично обходится стороной.       Его предки не гомофобы, просто им сложно смирится с тем фактом, что единственный сын вырос не таким, как они задумывали. Точнее, не полностью таким… Старики гордятся его успехами в работе и бла-бла-бла, но попытки переманить Хвана на «светлую сторону» печеньками и фотками счастливых новоиспечённых родителей (у его матери слишком много подруг, а у тех слишком много сыновей детородного возраста) плодов не принесли. Хёнджин в очень вежливой форме попросил завалить хлебальники и оставить поучительные беседы тем, кому они нужнее. В качестве альтернативы было выдвинуто предложение прекратить любые контакты, если их не устраивает его ориентация.       Хлебальники завалены, тему женитьбы и семьи никто не поднимал лет пять, а про наличие Феликса его мать знает только от какой-то из своих подружек. Знаете, такие дамочки за палтос, которые ещё не настолько старые, чтобы не уметь пользоваться соцсетями, но и не настолько молодые, чтобы не разводить в этих соцсетях детективное агентство «кто где с кем». История стара как мир — Хёнджин засветился на какой-то фотке у одного из своих одноклассников, эту фотку случайно лайкнул кто-то ещё из знакомых, на кого оказался подписан Феликс, а у того в то время был не акк, а помойка. Донорская для слухов и перемывания костей.       Сейчас вся их социальная активность сведена к мессенджерам и те чаще в режиме «пассивности». Купи молоко, у нас туалетная бумага кончилась, я билеты в кино забронировал. Примерно такие переписки у них были до нового года… сейчас в их чате сплошь фотки полуобнажённого Хвана и ему за это нисколечко не стыдно.       Феликс гоняет металл чайной ложки по окружности чашки и выжидающе пялится. Хёнджин уже забыл, о чём он говорил. Кажется, он тупеет. Ленивые выходные отрубают последние извилины, но из желаний только лежать и смотреть в потолок. Потому что буквально несколько минут назад, сразу после увлекательной беседы с матерью, он показал унитазу всё своё воскресное меню в картинках с полной раскладкой на ингридиенты.       — И?.. Джинни, что там с твоей мамой?       Точно. Блин, мама, да.       О, конфеты! Он так хотел те шоколадные с кремовой начинкой, но Феликс сказал, что их раскупили, поэтому из магазина вернулся с горой сладостей, но всё какое-то… ну, не то, понимаете.       — Джинни?       — Сказала, что надо планировать свадьбу. Прикинь, сама про тебя выспрашивала! Здесь даже мои предки, оказывается, ждали этого предложения. Мама была в диком восторге и причитала ну наконец-то твой альфа решился, я уж и не ждала!       Он закатывает глаза, карикатурно передразнивая мимику своей матери, а у Феликса челюсть едва ли не брякается о дерево журнального столика. По телевизору крутится какая-то реклама чего-то супер экологичного и в три раза лучше впитывающего для омег. По форме напоминает прокладки — нигде от этой херни не скрыться. Хёнджин поджимает замёрзшие ноги поближе к заднице, заталкивает ледяные пальцы Феликсу под ляжки, пока тот пытается справиться с масштабом перемен.       — То есть твои родители… они типа не против? А ты ей про беременность сказал?       Воу-воу! Давайте-ка полегче, да! Не всё так сразу. Хёнджин больше чем за месяц впервые вышел на контакт с кем-то из родни, больше желание пробить почву, чем вот это вот семейное я соскучился. Про своё любопытное положение он расскажет как-нибудь в следующий раз. Например, ещё через месяц. Или… когда там появляется живот?       Феликс отставляет кружку и принимается растирать окоченевшие конечности. Сейчас будет ворчать, что Хван опять без тапок ходит. Надо успеть его озадачить, пока не разбухтелся:       — Давай твоим позвоним, а? Мне прям любопытно, в этой версии они меня тоже терпеть не могут или нет?       Феликс пожёвывает губу и разблокирует дисплей телефона.

***

      — А я тебе говорил, надо было на Лисе жениться, такая хорошая девочка. Сам знаешь, что с омегами-женщинами проще. Но мы же не ищем лёгких путей, да? Ох, Ёнбок… мать будет злиться. У неё ещё гон скоро, а ты помнишь, какой она невыносимой становится в этот период…       Феликс мьютит микрофон и шепчет тихо-тихо Не слушай его. Хёнджин сидит рядом с квадратными глазами и миллиардом формул и вычислений в мазуте зрачка. План-хуйня, но как будто рано или поздно всё равно пришлось бы выйти на связь. Зато теперь они знают, что предки Феликса разъебали всю систему в пух и прах, и на свет он появился от… мужчины. Омеги-мужчины!       В целом, очень даже похоже на его привычную семью, где с самого детства в доме всем заправляла его властная маман, а папа прикидывался ветошью и всячески мимикрировал под окружающую обстановку, сливаясь с диваном и не открывая лишний раз рта. Да, вообще никаких отличий! Его мать даже здесь Хёнджина не терпит. Интересно, тут-то он ей чем не угодил?       — Я с ней поговорю сам, слышишь?       Феликс коротко кивает, а Джинни тычет в экран, как бы намекая, что ответ надо давать словами и желательно членораздельными. Палец на кнопку микрофона, Феликс басит в трубку:       — Да, пап. Спасибо. А…       Закончить не дают. Отец прикрывает динамик, чем-то шуршит. По ту сторону метафорического провода что-то хлопает, грохает и бряцает. Телефонная трубка шепчет низким басовитым голосом папы:       — А Джинни случаем не беременный? Ты пять лет тянул и вдруг ни с того, ни с сего…       Ну, здрасьте, приехали!       Нет, план определённо полнейшая дичь. Потому что Хёнджин, кажется, забывший, что они только гости в этой реальности, уже смотрит на него сердито и поджимает измазанные шоколадом губы. Ага, не вкусные ему конфеты! То-то вон вся поверхность столешницы блестящими фантиками завалена.       — Пап, давай я тебе потом позвоню, мне пора бежать.       Телефон вырубается на полуслове, а Феликс тут же сгребает в объятия надувшегося Джинни. В межключичную впадину льётся целый водопад возмущённых возгласов и каждый в духе опозоренной чести и брака по залёту. Господи, если ты существуешь, дай Феликсу сил! Это только первый месяц, сколько там беременными ходят? Девять?       Отлично! Феликс готов. Он справится. Самовнушение — вещь полезная. Он покрепче прижимает Хёнджина к себе, целует в макушку, наглаживает крылья лопаток и отчётливо прощупывающиеся через ткань футболки рёбра. Старается успокоить всеми возможными способами, не без феромонов, конечно же. Хоть какие-то плюсы от его альфа-натуры — для Джинни вино теперь под запретом, пусть хоть глинтвейном надышится.       — Милый, просто напоминаю: ты омега всего месяц, мы живём вместе пять лет и до сих пор не женаты, потому что в нашем мире этого сделать нельзя, как и тебе забеременеть.       Вкрадчивость полутонов, баюкающие объятия, природный Пино Нуар с фруктовыми нотками. Срабатывает.       Хёнджин притихает, цепляется пальцами за хлопок домашнего лонгслива и трётся носом ровно туда, куда только что изливал надуманные переживания. Ох уж эти гормоны! Джинни позволяет уложить себя на диван и притулиться рядом, обнимая за талию. Вечерний выпуск новостей сменяется какой-то телепередачей про ремонты, в звуки перфоратора, что чередуются голосом диктора, вплетается робкий шёпот в самое ухо:       — Прости меня. Я съезжаю с катушек. Кажется, я быстрее окажусь в дурке, чем в роддоме.       Да уж… их ждут ахуительнейшие восемь месяцев. Феликс роет носом спутанные волнистые пряди волос и бубнит как мантру Мы справимся. Накрайняк в дурке они будут в соседних палатах.

***

      Утро понедельника добрым не бывает.       Утро понедельника после выходных, в которые ты успел стать женихом (поправочка — беременным женихом, прочувствовавшим на себе все прелести этой самой беременности), ощущается и вовсе каким-то пиздецом в третьей степени.       Во-первых, Феликс… Он становится невыносимым. Невыносимо заботливым, участливым, обеспокоенным, дёрганным и дальше по списку. Беременный из них двоих Хёнджин, а сопутствующая истерия, кажется, передаётся воздушно-капельным путём. Потому что кофе ему теперь нельзя, рядом с кроватью прописался пластиковый таз, а на вторую половину дня запланирована доставка каких-то специальных подушек для сна, нескольких книг по подготовке к родам и промышленного запаса витаминов всех букв алфавита, цифр и их комбинаций.       Кто-нибудь, заберите у его мужика интернет!       Во-вторых, родители. Сообщения от матери разрывают телефон — там уже несколько вариантов локаций (блять, слово-то какое) для проведения свадебной церемонии, начиная от обыкновенного ресторана при отеле и заканчивая куском частного пляжа где-то на Чеджу. К последнему прилагается выездной работник госслужб и священник для венчания. Красивая арка из белых лилий на сдачу. И плевать, что в их семье нет католиков, но Джинни, это же как в кино.       Ага, в ужастике с элементами комедии, где вместо невесты в пышном платье второй мужик в пиджаке, не сходящемся на огромном беременном животе. Дальше должны быть кадры из «Чужого», но об этом Хван предпочитает не думать. У него только-только томатный сок прижился в желудке, не хотелось бы и его оставить в унитазе.       Ну, и в-третьих, коллеги…       Вставшие дыбом от удивления усы охранника, когда Феликс высаживал Хёнджина возле здания офиса. Пересуды девок с ресепшена за спиной, мол, видать со своим альфой помирился, раз его снова возят на работу. Покашливания и косые взгляды ноунейм-маркетологов в лифте, кто-то подсчитывал шёпотом количество карат в обручальном кольце на его пальце. Хван бы и рад был что-то ответить, но все силы ушли на то, чтобы не украсить экспрессией алого металлические створки кабины — томатный сок проигрывает запахам чужих альф. А вишенка на торте — Крис!       Крис, преграждающий ему путь в туалет…       — Доброе утро!       — Угмх…       Хёнджин в ответ может только слегка кивнуть и булькнуть. Ещё немного и он расплещется остатками завтрака и желудочного сока по ковровому покрытию опенспейса. В ноздри бьёт морозно-хвойный запах, сюда бы ещё немного ментола, и чисто теоретически, может, он даже не блеванёт. Чан или тупой, или успешно прикидывается, игнорируя бледно-зелёный оттенок лица своего подчинённого, испарину на лбу и явно намекающие звуки — рвотные позывы клокочут уже где-то в гортани.       На всём этаже идеальная тишина, перебиваемая только еле слышным жужжанием принтера и клацаньем клавиатуры из дальнего угла. Тот молоденький душнила-практикант приходит за полчаса до начала рабочего дня и уже к девяти успевает заебать всех своим спамом в почте — отчёты об архивации каких-то бумаг дофига важная задача, но всё-таки…       — Господин Бан! Быстрее сюда, у нас проблема!       …но всё-таки бывает иногда очень полезен. Пацан машет руками и тычет в монитор, всячески привлекая к себе внимание — о боже, там одного листочка в скане не хватает, как жить-то теперь? И подмигивает Хёнджину, кивая в сторону уборных, когда Крис уже демонстрирует разлёт плеч и идеальную посадку пиджака на своей широченной спине.       Хван на запредельных скоростях ретируется в толчок, по пути оставляя пометку себе же — поблагодарить мальчишку за спасение от штрафа. Порча казённого имущества не входила в его планы на это утро. Впрочем, как и опорожнять желудок в офисом туалете. Как и умываться под полный понимания взгляд его коллеги, многодетной омеги, у которого запах феромонов перебит наглухо смесью из детского питания, мятных леденцов, капель от насморка и, кажется, клея для бумаги (фотки поделок для какого-то кружка регулярно мелькают в чате).       Как и серьёзный разговор с Крисом. Опять…

***

      — Кофе? Или лучше воды?       Серьёзный взгляд, на губах распускается намёк на улыбку. Крис не дожидается ответа, ему ни к чему — Хёнджин растекается по табуретке в каморке для провинившихся (то есть, переговорной, конечно же) и расслабляет узел галстука. По шее катятся капли воды, вдоль висков — солёные дорожки пота. Надо бы обзавестись пачкой салфеток и отдельной зубной щёткой для офиса.       Если, конечно, он планирует и дальше здесь работать. Потому что лицо Чана, сосредоточенное и отстранённое, когда он ставит перед Хваном стакан тёплой воды из кулера, не предвещает примерно нихуя хорошего.       — Как выходные?       Заход слишком издалека. Бро, давай мы опустим все эти разговоры о природе и погоде, пошлём в пизду вежливость, и ты просто скажешь, что догадался обо всём по нежно-мятному оттенку хёнджиновой физиономии. И что беременным омегам даже в административном отделе не так уж рады.       Крис почему-то не говорит ничего, только очень понимающе пялится на левую руку. Там такие махонькие камешки в кольце, что в тусклом свете потолочных офисных ламп едва поблёскивают. Хван перекрещивает пальцы, попытка прикрыться априори провальная и в целом тупая сама по себе, но Чан усмехается. И снова понимающе.       Вот это вот «понимание на грани с соболезнованием» будет теперь всегда? Или только первый триместр?       — Вообще я хотел поговорить с тобой о результатах экзамена… — Крис набирает скорости как гоночный болид, ещё немного и они дойдут до сути. — Ты прошёл подтверждение квалификации. Поздравляю! Отдел кадров готов рассмотреть твою кандидатуру на вакантную должность в департамент маркетинга, но…       То-то эти пираньи так лыбились в лифте. Стоило один раз уйти пораньше в пятницу, как Хёнджин профукал и новость о своём потенциальном повышении, и само это повышение — оно осталось размытым пятнышком на мониторе в кабинете доктора Кима. Беременных никто никуда не переводит и не повышает, им дают шанс доработать до декрета, закрепляя за ними позицию в компании, и раскраску с фломастерами, чтоб сидели в уголке и не отвлекали от работы других своими закидонами.       Молчание затягивается петлёй на шее. Хван не выдерживает первым.       — Но?       — Хёнджин, у них есть условие для… для омег. Ты должен отработать три года в этой должности без…       — …без проёбов типа беременности и декрета?       Кристофер кивает и смущённо уводит взгляд к собственным ботинкам. Постукивает мысом по плашкам ламината. Теребит кончик галстука. Нервный какой-то, будто боится, что Хван сейчас закатит истерику и начнёт отстаивать свои права. Желание, честно сказать, присутствует — прямо зудит под кожей! Или это аллергия на те витамины, которые заказал Феликс? Их ещё даже доставить не успели, а Хёнджину уже от них тошно. Как бы то ни было, прошедшие выходные дали очень чёткое понимание:       — Крис, это вполне логично. Никто не хочет вкладывать время и деньги в адаптацию сотрудника, который через полгода помашет ручкой и свалит менять подгузники. Компания просто перестраховывается.       — Я рад, что ты это понимаешь. Что мне ответить кадровикам?       Что Хван их предложения на хую вертел! Будут ещё какие-то канцелярские крысы ему указывать, когда можно рожать, а когда нет! Грудина аж полыхает изнутри — самка-львица вскидывается на защиту своего чада. Того ещё и в помине нет, только на снимке с УЗИ и не больше горошинке в размере, а Хёнджина уже штормит и передёргивает всякий раз, стоит только подумать о любой потенциальной угрозе этому существу.       Ладони инстинктивно тянутся к скрытому бортами пиджака животу. Хван расстёгивает пуговицы — тут так душно, дышать вообще нечем — и наглаживает (убаюкивает; не слушай их, малыш!) идеальную плоскость над ремнём брюк. Почему-то от мысли, что там кто-то есть, становится тепло и хочется улыбаться по-дебильному. Видимо, именно так он и улыбается, потому что лицо Кристофера складывается в какую-то гримасу. Пантомима на тему как я разгадал загадку бытия. Круглый рот, распахнутые губы, глаза-монеты и короткое О!       — Скажи им, что могут поцеловать меня в мою омежью жопу и пусть готовят документы на декрет. Но, Крис…       Чан кивает, слушает, загружает что-то в своей курчавой блондинистой голове и ждёт. Хёнджину так много хочется ему сказать, но почему-то не находится нужных слов, чтобы выразить банальную дружескую благодарность. Крис не обязан был идти у него на поводу, не в этом мире с его жёсткой иерархией, но он помог. И… господи, как же это всё по-идиотски. Хван ощущает, что вот-вот разревётся. Чёртовы гормоны!       — Крис, поблагодари отдел кадров за эту возможность. Я правда признателен и им, и тебе в первую очередь. За твоё участие.       Ну всё, он шмыгает носом. В глазах уже совсем мокро-мокро, и фигура поднимающегося со стула Чана расплывается. остаётся только зажмуриться, позволяя горячим каплям прокатываться по щекам, слышать глухие удары подошв по ламинату и чувствовать, как его обнимают за плечи, вжимая хлюпающим носом куда-то в солнечное сплетение. От Криса пахнет морозным зимним утром в лесу и такое приятное ощущение — это всё его альфачьи феромоны. Они словно укутывают каким-то чувством безопасности и полнейшего принятия.       Хочется немножко поскулить.       — Значит, новогодние каникулы прошли результативно? — смешки сыплются сверху на макушку, пока Хёнджин обвивает своего единственного друга руками за талию и мочит слезами его рубашку — Я правда очень рад за вас с Феликсом. Семья — это настоящее счастье.       В его голосе так много тоски, что она буквально сквозит через каждое слово. Просачивается наружу в крошечных паузах и чуть более привычного растянутых гласных. Наверное, Хван понимает. В его прошлой жизни у них не было надежды на полноценную семью. У Чана нет и в этой. Но он всё равно рад за других.       — Почему ты такой, а? Такой добрый ко всем, даже когда мир не принимает тебя.       Большие горячие ладони обнимают его за щёки. Хёнджин изгибает шею, позволяя Крису заглянуть в его зарёванное лицо. И самое странное — Чан улыбается. Мягко, открыто и так искренне, что невозможно не улыбнуться в ответ. И смотрит при этом как на дитё малое, которому сейчас придётся объяснять прописные истины, типа почему земля круглая и почему мороженое можно только после ненавистных брокколи с мясом. По-отечески, в общем, смотрит.       — Хёнджин, мир принимает всех. Главное самому себя принять и найти своё место. Я мог бы сидеть на тринадцатом в отдельном кабинете с видом на Ханган, но я выбрал быть честным с собой и миром. И сидеть здесь, на третьем. Потому что здесь я чувствую себя по-настоящему полезным. Я не пойду против всей системы — это глупо и априори провально. Но я могу защищать тебя, других омег в нашем отделе и помогать вам чувствовать себя в безопасности.       Хёнджин смотрит на эти зазубрины ямочек на щеках, на плавную дугу улыбки. У Чана глаза блестят, когда он говорит о своих. И до Хвана вдруг доходит — все эти годы Кристофер в его привычном мире не соревновался с ним. Он подстёгивал, он нагонял и наступал на пятки, но всегда был на шаг позади, чтобы в нужный момент подхватить. Чтобы прикрыть тылы и просто быть хорошим другом.       Вот теперь Хёнджин уже натурально скулит, тычась сопливым носом в шёлк чужого галстука — чистоплюй Минхо его прибьёт, но это будет позже. Крис треплет его по волосам и позволяет прореветься. Да-да, он снова всё спишет на гормоны. Огромный инсайт в тесной офисной каморке здесь совершенно не при делах!       — И, кстати, я выбил в кадрах новую позицию в нашем отделе. Руководитель группы по работе с договорами по госзакупкам…       Договора! Блять, эти госзакупки испортили Хвану весь новый год. Или наоборот, всё исправили?       — Я тут подумал, — продолжает Чан, не обращая внимания на шумное шмыганье, но по пути достаёт платок из нагрудного кармана. — Ты мог бы занять эту позицию, там и на удалёнке можно, если что… Но это при одном условии!       Весёлые нотки как капель на темечко. Крис над ним снова потешается, даже не скрывая откровенно издевающейся лыбы. Вот ведь зараза, а Хёнджин только подумал, что друг. Самый лучший. Ага, держи карман шире!       — Мы с Минхо будем крёстными!       Хван поднимает на него расфокусированный взгляд. Плакать так много — вредно для зрения, у него уже в глазах двоится. Всё, что Хёнджин видит — в два раза больше буллерского смеха от Чана и в два раза меньше адекватности во всём происходящем, потому что…       — То есть вас не смущает, что среди нас нет католиков?       — Да похуй вообще! Это ж ваш первенец. Мы в деле!       …и в два раза больше любви их ещё не родившейся козявке.       Вот Феликс обрадуется, пиздец просто.

***

      — Я хочу на тебя обидеться.       Феликс вылипает из телефона и вздергивает бровь. Хёнджин, эта каланча, что с недавних пор идентифицирует себя махоньким котиком, уже почти привычно лежит под боком, свернувшись клубком, и даже не смотрит. Выводит пальцами непонятные узоры по груди. Фелик на всякий пожарный уточняет:       — Что-то мешает?       Хёнджин почти носом хлюпает, но держится и бодрится. Как-то рановато, судя по прогнозам. На последнем приёме доктор Ким предупредил его, а он в свою очередь Феликса, что к концу первого триместра Джинни перестанет блевать каждое утро, но вместо этого начнёт ебать мозги всем вокруг. Вообще-то там было что-то медицинское, типа нестабильный эмоциональный фон. Феликс не запомнил. Его интерпретация куда более доходчивая.       — Да! Здравый смысл.       Спасибо Рыжему! Он уже не рыжий, точнее рыжий, но будто не сильно. Не так сильно как до этого. Не суть. Благодаря Чонину у Феликса на столе лежит талмуд А4 по толщине с рукопись Толкиена. На титульнике огромным шрифтом — «Взаимодействие с беременным омегой. Руководство для альф.»       — Да шли ты этот здравый смысл. Пообижайся немного. Тебе помочь придумать причину?       Ёбаные шарики, они вообще будут схлопываться по цветам или нет? Долбанная игрушка. Хёнджин ластится под бочок и обвивает своими клешнями за талию. Кончик носа елозит между рёбер. Телефон отправляется на тумбочку, а через хлопок футболки кожу жжёт протяжным выдохом:       — Я не могу на тебя обижаться, ты слишком идеальный…       Та-а-ак…       Попахивает надвигающимся пиздецом. Феликс разворачивается на бок, обнимает за широкие плечи и мысленно считает до десяти. Хотя хватит и до трёх сосчитать — Хёнджин просто гормональная бомба не такого уж и замедленного действия!       А можно как-то поуважительнее? Это отец нашего будущего ребенка!       Скрежещет зубами псина за рёбрами. Феликс с ним уже не спорит, бестолку. В башке тут же будто тумблер переключается, а с языка слетает ласковое:       — Прости родной, моя вина.       Куда-то в область солнечного сплетения пыхтят носом, плечи начинают мелко подрагивать. Спальню наполняют звуки тихого плача вперемешку с редкими надрывными всхлипами, а Феликс судорожно вспоминает раздел восьмой, страницу шестьдесят какую-то там — блять, он почти наизусть эти бесконечные распечатки выучил и сделал всё по инструкции. Как они оказались в этой точке, где Джинни мочит слезами и соплями его домашнюю майку, а у Феликса в голове пустынный ветер и перекати-поле взад вперёд круги наматывает.       Он только успевает наглаживать трясущиеся лопатки и причитать всю ту белиберду, которую любезно аккумулировал для него личный ассистент. Советы бывалых — это второй томик к первому изданию, практика и ничего кроме практики. Феликс перечисляет все загоны по списку и бормочет в сгиб чужого плеча:       — Ну хочешь мороженого клубничного? Или арбуз? — и как-то похуй, что на дворе начало марта, главное, чтобы его омега хоть на что-то из этих предложений среагировал. — Или, может, закажем детскую кроватку, погремушки, ползунки… краски? Можем разрисовать стены в будущей детской, можем занюхивать ими арбуз…       Феликс читал о подобном экспиренсе в том практическом справочнике. Надеялся, что до реализации не дойдёт, но в целом он уже не против. Он не против выбирать имена, покупать всю эту хрень по заоблачным ценам и подыскивать детский сад — что угодно, лишь бы Джинни перестал реветь. И в идеале, не смотрел на него как на врага народа своими краснющими заплаканными глазами.       Взгляд наполняется новой порцией слёз и параллельно с этим каким-то тревожным — для Феликса, конечно же, тревожным — пониманием. Рот изгибается уголками вниз, а голос сочится обидой как съеденный на ужин стейк кровью. Зря они на днях пересмотрели «Сумерки. Рассвет. Часть вторая», теперь у Хёнджина фикс на всё красное — от вишни до говядины степени прожарки «Му говорит коровка».       — У нас нет будущей детской!       — А как же кабинет?       Кабинет Феликса… из прошлой версии их жизни. Упс! Кажется, сейчас это было вообще зря.       Джинни изгибает шею под неестественным углом, как для того, кто лежит на боку, и пытается вырваться из крепких объятий. Огромные глаза, налитые кровью. За зрачками вычислительный процесс, что вот-вот будет озвучен вполне достойным основанием для обиды.       — То есть ты уже решил без меня сделать из своего бывшего кабинета детскую? То есть ты не хочешь возвращаться обратно?!       Феликс бы и рад, но куда блять? Внутри его мужика сидит чужой! И ближайший рейс до привычной реальности запланирован не раньше, чем через шесть с половиной месяцев. У Феликса ни маршрутной квитанции, ни посадочного талона: из доступного — адаптироваться. С максимальной скоростью, но Хёнджин всё равно обгоняет — вживается в роль полностью беременного и максимально неадекватного по общепринятым меркам:       — То есть моё мнение тебя не интересует, да? Ты меня совсем не любишь!       Приплыли. Вот вам и повод для новой волны истерики. Господь, пощади Феликса, он готов поклясться — если они переживут эти тридцать недель пиздеца, Феликс будет каждое воскресенье ходить в церковь и даже пожертвование сделает. Только не своими нервными клетками. Потому что наблюдать, как Джинни плачет полчаса к ряду — это просто невыносимо.       Феликс пытается в утешения: гладит по волосам, прижимает к груди, робко извиняется и в конечном итоге участливо замолкает. Ждёт, пока его ненаглядный проревётся. Надежда на возвращение к разумному диалогу тает как последний снег в тени деревьев вдоль парковых дорожек. Хёнджин заимел привычку гулять по вечерам, потому что добрый доктор Ким сказал, что это полезно.       Не мог бы он сказать, что полезно не трепать себе и своему будущему мужу нервы? Феликс бы за такую консультацию заплатил по двойному тарифу. Но, как говорится, что имеем: стоит рыданиям стихнуть, а глупому Феликсу с осторожностью сапёра на минном поле прощупать почву своим неуместным Успокоился?, как Джинни заходит на новый круг.       После третьего он наконец вытирает лицо краем феликсовой футболки — в целом, даже если высморкается в подол, Феликс не будет возражать — и шепчет севшим голосом:       — Спасибо, ты правда идеальный! Мне стало гораздо легче.       Хвала небесам! Возможно, они даже поспят сегодня, и завтра на собрании директоров Феликс не будет клевать носом, а Рыжему не придётся вывозить всё на своих плечах. Они у него хоть и тренированные, но не гоже заставлять ассистента отдуваться за себя, хоть тот и рад. Даже подборку детских кроваток уже прислал. Сразу после подборки компаний для кейтеринга на свадьбу.       Ох ты ж… им же ещё свадьбу планировать. Там Феликс и помрёт, а пока…       Пока Джинни ёрзает по покрывалу кровати и подбивается носом под челюсть. Сыплет поцелуями по шее и тянется выше. Губы совершенно инстинктивно, на автомате, находят чужие — опухшие и солёные от слёз. Феликс крепче сжимает руками, буквально вдавливая в себя, и охотно отвечает на поцелуи. В домашних шортах становится немного неуютно, а Хёнджин притирается уже всем собой и постанывает между поцелуев.       Такой горячий, такой жаждущий. И слишком быстро переключающийся с режима обиженки года на похотливую блядь. Феликс чувствует, как длинные пальцы пробираются под резинку шорт, и тут же отстраняется. Внутренний стопор срабатывает даже через накатившую волну возбуждения, заставляет раскрыть рот и выдать явно не то, что ожидает от него услышать уже потёкший Хёнджин:       — А тебе можно?       — Что значит «мне»? Ты хотел сказать «нам»…       На корне языка оседает горечь скисшего клубничного сиропа, в памяти обрывками всплывают все советы из обоих томов печатной литературы для будущих родителей. Наверное, ему всё же нужны курсы или мастер-класс. Потому что по всем внешним показателям — да и по внутренним ощущениям — Феликсу пизда, пацаны…