oMEGAtrouble

***

      Консультант приносит кофе и тарелочку с какими-то вычурными пирожными, вторая убирает невидимые пылинки с костюма на манекене и косится в сторону примерочных. Феликс тоже туда косится. Хёнджин примеряет уже третий или четвёртый костюм, каждый ему чем-то да неугоден. У этого пиджака слишком мало пуговиц, у того слишком много. Тут брюки слишком узкие, там — широкие. Третий не подошёл, потому что… Нет, Вы серьёзно, клетка? Кто носит пиджаки в клетку?       Феликс вспомнил своего препода по классической европейской прозе — ему было около ста и пыль с него сыпалась таким слоем, что аллергики скупили антигистаминные во всех ближайших аптеках, а ту аудиторию убирали втрое чаще прочих. Возможно, — Феликс не исключает — он был лично знаком с Бальзаком и Шодерло де Лакло. В общем-то, не суть. На счёт клетки Феликс целиком и полностью поддерживает Хёнджина. Тихий ужас и мрак библиотек, но…       Может, так и стоит отправлять его в офис, потому что вот это — Хван с улыбкой от уха до уха распахивает тяжёлую штору примерочной — это пиздец и…       — Ты на работу костюм выбираешь или на красную ковровую дорожку?       Нет, ну сидит, конечно, идеально. Тёмно-синий, строгий пиджак с нужным количеством пуговиц и узкими лацканами ворота. В нагрудном кармашке чудесно бы смотрелась свадебная бутоньерка. Или уголок платка, ладно. Брюки обтягивают задницу, но не лосинами, а так, что при каждом шаге слегка шуршат складками, вызывая стойкое желания сдёрнуть их с этих фантастических ног и лично убедиться в наличии (лучше бы в отсутствии, но Феликс сейчас и без того на грани) нижнего белья.       — Нравится?       — Я влюблён!       Резюмирует Феликс, пока Джинни крутится перед зеркалом, а девица без запаха, но с отменным вкусом и чувством стиля, хихикает в свой крошечный кулачок. Феликс осторожно подходит со спины и укладывает ладони на покатые бока, спрятанные дорогой костюмной тканью. У Хёнджина тонкая талия и запредельная скорость адаптации к новым условиям: приобретённый рефлекс, не более — задница почти на автомате отклячивается, а Феликс готов заскулить.       Вежливость консультантов достаточно высока, чтобы смыться куда-то поближе к кассам, но не настолько, чтобы прекратить шушукаться. Воздух вокруг тяжелеет, а магазин одежды превращается в винный погреб с дегустацией Пино Нуар для всех желающих. Джинни, зараза такая, виляет бёдрами из стороны в сторону и заглядывает в глаза через отражение в зеркале. И этот его хитрющий взгляд — он будто душу в лоскуты кромсает, а Феликс дурак готов каждый продать дьяволу за возможность пол вечности вот так обнимать своего любимого мужчину за талию и притираться выступом скулы к шее.       И дышать…       Просто втягивать тонкий свежий аромат Джинни. Такой, словно они не в бутике, а на плантации. На дворе конец января, а в их персональной теплице только-только завязалась королевская клубника — у Феликса едва ли слюна на этот дорогущий костюм не капает. Хёнджин тихо млеет и прикрывает глаза, позволяя Феликсу вольность — ткнуться кончиком носа в ямочку за ухом и шумно вдохнуть.       — Ликси… любимый, давай не здесь, — голос томный, что патока или клубничный сироп. — Я сейчас залью все брюки, придётся покупать.       — Мы их и так купим, твоя задница в них… Агрх!       Феликс взрыкивает и прикусывает зарубцевавшийся след от метки — гон пережит с минимальным физическим уроном. Ладони ныряют под борта пиджака, а от них обоих уже фонит настолько сильно, что в просторном зале становится совершенно безлюдно. Даже консультанты слиняли в подсобку. Хёнджин тихонько стонет и ужом выворачивается из объятий — ретируется в примерочную.       Между висков шальной пулей застревает мысль — догнать и трахнуть прямо в узком пространстве кабинки, наблюдая в ростовом зеркале, как Джинни закатывает глаза в момент оргазма. Блять, как же он хорош… Но Феликс вообще-то приличный (ну, раньше был, по крайней мере) — он поправляет мотню брюк и устремляется к кассам.       Тремор в руках, бряцанье небольшого звоночка на стойке. Перед ним вырисовывается залитое румянцем смущения личико продавца, с карты списывается кругленькая сумма. Что ж, не зря же он две недели ебался с этими чёртовыми бюджетами, чтобы найти в них как минимум четыре статьи, на которых можно неплохо сэкономить. Как итог замена типографии и снижение расходов на доставку, а Феликс получает бонус и возможность побаловать своего мужика.       Хёнджин должен ходить в свой сраный офис как принц, даже если это будет означать, что у его начальника прибавится работы по распугиванию местных альф. Бан Чан справится — он за тот ужин полторы недели в смс-ках перед Феликсом извинялся и божился, что костьми ляжет, но с твоим Джинни всё будет хорошо, не переживай.       Конечно, будет. Ещё один бонус, и Феликс наденет на эту холёную наманикюренную — когда только начал по салонам ходить? — руку кольцо, чтобы каждая шавка в их конторе знала, что этот мужчина занят.       Да, Феликс планирует сделать предложение. Он просто обязан жениться на Хёнджине! Даже если эта реальность пшик, даже если весь мир схлопнется через месяц-другой, Феликс не простит себе, если не воспользуется возможностью и не сделает Джинни предложение.       Уже на выходе из магазина, оставляя позади густо краснеющих по второму кругу работников — Хёнджин в своих проявлениях нежности иногда стал заходить слишком далеко, но Феликсу нравится — он вдруг замечает. Мысли вслух, не более того.       — У тебя изменился запах. Он стал тоньше, свежее что ли…       Прохлада зимнего ветра треплет борта пальто и болтающийся на шее шарф. Джинни семенит рядом и кутается в уют шоколадного кашемира. До припаркованной тачки не больше двадцати метров, но зима в этом году слишком холодная. Снег лежит плотным слоем, и Феликс ловит поскальзывающегося на ровном месте Хвана.       — Это всё блокаторы. Наверное.       — Странно. Когда ты начал их принимать, от тебя почти не пахло, только во время возбуждения. А сейчас пахнет…       Двойной щелчок сигнализации. Феликс открывает перед Хёнджином пассажирскую — всё как-то непривычно сидеть самому за рулём, но из оправданий дурацкое детское канюченье Ну я и так каждый день в офис езжу. Раньше Джинни это не напрягало: и в офис, и по магазинам, и на природу, и вообще везде. Феликс даже забывал иногда, что у него есть водительские права, будто без надобности ему тот кусок пластика.       — И чем же от меня пахнет?       Играется. Пристёгивает ремень безопасности, дожидаясь, когда Феликс усядется за руль, чтобы как камушек в воду кинуть в него его же собственной фразой. Вот ведь вредина какой, а.       — Моим желанием жениться на тебе.       Феликс выпаливает правду. Бездумно и глупо. Руки вцепляются в руль, как в спасательный круг, пока двигатель мурчит домашней кошкой, прогревая машину, а Хёнджин на пассажирском раскрывает рот для ответа. Феликс не жмурится, честно… просто… Хван должен быть готов. Если сейчас не стукнет по башке, то можно выбирать кольцо. В противном случае можно списать всё на шутку.       По башке никто не стукает. Вместо этого Джинни вытягивает перед его лицом свою аристократичную бледную кисть и растопыривает пальцы. На тыльной стороне ладони небольшой шрамик. И ни одного кольца на изяществе длинных пальчиков. Хёнджин стреляет глазами и хихикает, а пятерня уже уходит назад по дуге и ерошит феликсовы волосы. Это значит, что он не против?       Феликс заводит мотор. Надо как-то беспалевно выяснить размер кольца.       — Девятнадцать с половиной. И я не про длину члена.       Балбес.       Но зато точно не против. Феликс перехватывает ускользающую от его макушки руку и целует костяшки. Помолвочное кольцо на безупречной эстетике этих пальцев будет смотреться просто восхитительно!

***

      — Док, надо бы сменить пилюли. От меня несёт как из фруктовой лавки!       Хёнджин вваливается в уже знакомый кабинет. Плакаты на стенах приветствуют убогими картинками в стиле обложки «Гарри Поттер и Кубок огня» с пастельно-розовым фильтром, это если не присматриваться. Изображения даже рисованных яичников и матки всё ещё настораживают. Даже больше, чем сам факт того, что Хван успел выучить эти слова.       — И Вам добрый день!       Недовольство взгляда в оправе очков — сегодня что-то на стильном: животные принты пластика и вытянутые прямоугольником со скруглённым углом линзы. Хёнджин плюхается на стул и выдыхает извинения в обветренные покрасневшие от мороза кулаки. Припарковаться пришлось аж за квартал.       — И да, господин Хван, я чувствую, что блокаторы перестали работать.       Доктор Ким натягивает маску повыше к очкам, от чего те запотевают, и вкупе с густой чёлкой… что он там видит вообще? Клацает чего-то мышкой, на экране монитора разворачивается карта пациента. Док начинает стандартный протокол.       — Когда была последняя течка?       — Вот ты зануда, конечно. У тебя же там всё написано. Никаких «пробоин» за последние три недели.       Хёнджин отогревает руки, а очкастый Ким продолжает отрабатывать на нём полученные в универе знания. Наверняка сидел на первой парте и тянул выше всех руку.       — Это стандартные вопросы, господин Хван.       А у Хёнджина нестандартно приподнятое настроение — воистину, пешие прогулки на морозе бодрят — и очередной поход в гинекологию уже не раздражает, а скорее веселит. Если б ещё док не нудил, то Хван бы к нему на приёмы записывался с гораздо большим энтузиазмом.       — Давай без лишних вопросов? Мне бы препарат поменять, пока у меня там офисные альфы с катушек не посъезжали.       — Вам бы костюм сменить, — цокает доктор, одаривает оценивающим взглядом, задерживая внимание на уголке платка, торчащем из кармашка. — И попросить своего альфу быть чуть более сдержанным.       Пронзительный взгляд через затуманенное стекло очков проходится по шее, из-под ворота рубашки виднеется след зарубцевавщейся метки. Это он ещё Феликса не видел — гон был у него, а намордник надо было выдавать Хёнджину, там едва ли не с мясом кусок выдран. Но Феликс не жаловался, извинялся так сильно, что даже в бутик его за новым костюмом затащил.       — У моего альфы был гон.       — Поздравляю!       Снова прицокивает и вздыхает почти недовольно, как та правильная тихушница с первой парты, когда при ней красотки-одногруппницы обсуждают свои похождения. Хёнджин не сплетница, но так и подмывает подурачиться и зацепить невозмутимого зверодоктора. Он ещё глаза прикольно закатывает, будто содержимое черепушки разглядеть пытается — проверяет, на месте ли его мозги, которые собирается выесть чайной ложечкой «любимый» пациент.       — Док, вопрос есть. Я же могу забеременеть только во время течки, правильно?       — Теоретически да. Вы снова игнорировали контрацептивы, господин Хван? У Вас будто уроков полового воспитания в школе не было…       О, были, ещё какие! Там вообще-то всё вокруг пестиков и тычинок крутилось, и госпожа Чжон охуела бы в крайней степени, узнай она, что в половом акте могут принимать участия двое с членами. А иногда и больше двух (ох уж эти студенческие годы, занесло как-то Хёнджина на свингерпати, еле убрался оттуда без пробития очка, но это лирика).       Контрацептивы…       Ему почти стыдно. Могло бы стать, если бы мышечная память случайно не зациклилась на том, как он растягивался на узле своего альфы, стерев подчистую всё прочее из той ночи. Хван никогда бы не подумал, что скажет подобное, но когда эта реальность исчезнет, он, наверное даже прикупит себе игрушку с имитацией узла. Хотя это вряд ли похоже на настоящий, феликсов узел ого-го, но на том сайте…       — Пожалуйста, прекратите так активно думать о Вашем альфе, здесь уже дышать нечем.       Доктор поднимается из кресла и открывает окно, оставляя небольшую щёлку для проветривания, и возвращается к столу. Под маской не видно, но его лицо примерно как после двух-трёх лимонов. Одни морщинки на переносице чего стоят, так и расходятся лучиками из-под мостика очечной оправы.       Блядский леопардовый принт на пластике выбивается из общего образа.       — Извини. Просто у меня… ну…       — Это была Ваша первая сцепка?       Хван бы предпочел сказать, что это был его первый опыт настолько близкого и продолжительного контакта, что его чуть не разорвало от восторга. А ещё, что Феликс лучший в мире мужчина из всех возможных (другим он бы свою жопу и не подставил). Но вместо этого Хёнджин просто кивает и прячет пристыженный взгляд в зазор между коленок. Там как раз очень увлекательный кусок линолеума под его ботинками виднеется.       — Поздравляю, — уже мягче, будто булыжник в махровое полотенце завернули. Доктор Ким амбассадор циничного профессионализма и его максимум — вежливое участие, что прячется в чуть менее занудных интонациях. — Не думаю, что Вы могли забеременеть во время этого контакта. Но мы ещё не исключили более ранние инциденты. Как вы себя чувствуете последние недели?       — Не беременным, если ты об этом, док.       — Есть какие-то беспокойства или изменения?       Блять, вот как бы ему так помягче объяснить, что весь прошедший месяц у Хёнджина одни сплошные изменения во всём, начиная от того, что в его теле с нихуя появилась матка, и заканчивая тем, что рядом с Феликсом он теперь становится покладистой блядью. Лучшей в своём помёте — на минуточку! Породистой такой, титулованной. И раньше за Хваном подобной фигни не замечалось.       Нет, он всегда был готов пойти на всё ради своего парня, но сейчас Хёнджин на постоянке ощущает себя пубертатной старшеклассницей, влюбленной в айдола — трусы не просыхают, а ноги сами по себе разъезжаются в стороны. А ещё эти блядские ужимки профурсетки. Один тот жест с намёком на предложение чего только стоил!       У Хвана конкретный сдвиг по фазе и самое страшное заключается в том, что ему это уже как будто даже нравится. Биология побеждает здравый смысл, зачатки разума вянут как цветы в вазе на туалетном столике — да, Феликс романтик, после гона притащил букет и клялся, что впредь будет держать себя в руках. Хёнджин попросил не пороть пурги и в руках держать его, если уж совсем некуда эти руки пристроить.       Док сканирует взглядом, будто черепушку насквозь просвечивает. Ох, знал бы он, что Хван и омега-то без году неделя, не допытывал бы вот такими идиотскими вопросами.       — Ну, буквально позавчера я ел торт в три часа ночи прямо в постели и ревел. Это считается?       У доктора от раздражения даже очки скрипят. Того и гляди пойдут трещинами.       — Господин Хван, я про физические симптомы. Тошнота, головокружение, повышенная утомляемость…       — Утомляемость, да.       Признаться честно, Хёнджин уже просто заебался как сука. Он почти две недели готовился к сдаче экзамена и по вечерам помогал Феликсу с его бюджетами. Именно в тот день, после этого чёртового теста на профпригодность, он и разнылся, проснувшись среди ночи. Феликса ещё напугал до усрачки. Тот так опешил, когда Хван заявил, что хочет торт, а на логичный вопрос своего разбуженного мужика Какой нахуй торт в три часа ночи? Хёнджин поджал обиженно губы и пробубнил Клубничный.       — О, и тошнота. Но это один раз было. Сразу после торта.       Просто в их ближайшей круглосутке лучше не покупать ничего со сроком хранения меньше половины от вечности — потребнадзора на них не хватает. Феликс бедолага сначала за этим тортом носился, а потом ещё до утра сидел и караулил Хёнджина около толчка, пока его полоскало. Но если честно, то Хван готов был рыдать (уже от умиления, если что), пока его сонный воробушек держал ему волосы и наглаживал между лопаток, матеря на чём свет стоит торгашей из того магазинчика. А утром пошёл к ним разбираться с пустой коробкой подмышкой.       Доктору Киму это всё знать не обязательно, тем более, что он уже успел сделать какие-то свои личные выводы. Все окна на компе свёрнуты, свет в кабинете приглушён, а поверх кушетки расстилается стерильная простыня. Док поправляет очки и выуживает голубой латекс из картонной коробки.       — Раздевайтесь, господин Хван. Проведём УЗИ.       Перчатка щёлкает резиной по запястью, док встряхивает бутылёк с гелем-лубрикантом. И это никакая не анальная смазка с разогревающим эффектом. Хёнджин расстёгивает пуговицы на новеньком пиджаке и заполняет тишину попытками в стендап.       — Так и норовишь запихнуть мне что-нибудь в задницу. Хоть бы на свидание сначала позвал.       — Чтобы Ваш альфа мне потом голову открутил? Ограничимся обследованием, господин Хван.

***

      Из кабинета доктора Кима Хёнджин выходит с тремя бумажками и абсолютным нулём адекватных мыслей.

***

      Вообще-то, они должны были поужинать в ресторане. Встретиться в семь у Лотте-плаза, подняться на хромированном лифте почти в небеса и разглядывать с высоты пиздец-как-страшно метров над землёй затерянный у изножья небоскрёба город, попивая кислющий Moet & Chandon Brut «Imperial» из резных фужеров на тонких ножках.       План был примерно такой, но вместо этого Феликс телепается в пробках за рулём их тачки, а Хёнджин сидит на пассажирском с лицом все померли, похоронить не на что. И это не то чтобы напрягает. Но Джинни не произнёс ни слова с момента, как Феликс подъехал на такси к клинике «Омега +», чтобы забрать оттуда своего горе-омегу, который звонил чуть ли не в слезах и умолял не оставлять его там одного.       Что этот изверг Ким с ним сделал, непонятно, но Феликс уже чует, как внутренняя псина встаёт на дыбы, а ещё…       Вообще-то у него в кармане бархатная коробочка с кольцом. С самым идеальным кольцом для самого идеального мужика, который хлюпает носом, рассматривая проплывающие за окнами билборды. И если с рестораном и отменой брони спокойно разберётся Рыжий (он же ему этот ресторан и присоветовал), то вот с проёбанным предложением и первыми горошинами слёз на хвановых щеках Феликсу придётся разъёбываться как-то самостоятельно. А это ощущается даже сложнее, чем спорить с финдиром за лишнюю тысячу вон на представительские для какого-то дофига крутого автора, удостоившего их издательство продвигать свою новую книгу.       И автора того, и финдира можно послать в пешее эротическое. Хёнджина… Хёнджина хочется прижать к груди и защитить от всего мира. И меньше всего хочется получать по носу захлопывающейся дверью их ванной и приглушённое обиженное на сдачу:       — Мне нужно побыть одному, прости.       Вечер пятницы просто не мог быть хуже.       Время, поведённое Хёнджином в стенах ванной (Феликс честно не подслушивал, но за шумом воды отчётливо различались рыдания, а за собственной грудиной — желание вынести дверь к хуям), израсходовано с максимальной пользой.       Тридцать две минуты и на столе разогретая пицца из отдела заморозки ближайшего супермаркета, все имеющиеся в доме сладости от конфет до буквально оторванных от сердца любимых пирожных Феликса и два бокала охлаждённого Пино Гриджио. На закуску к так обожаемому вину Хёнджина — его парень, собственноручно доведённый до точки кипения, но зато в домашнем. Вот это он молодец, вот это он постарался!       Джинни выходит из ванной с распухшим лицом и кутается в огромный банный халат. Феликс даже не знал, что у них в доме такой есть. Беглый оценивающий взгляд на стол — пиала с шоколадными конфетам и печеньем придвигается ближе к законному месту Хёнджина, а бокал вина…       — Налей мне чаю, пожалуйста.       …проезжается по всему столу и соседствует с феликсовым, аккурат напротив его стула.       Ощущение надвигающегося пиздеца нарастает и шуршит бесконтрольной подачей электротока по напряжённым мышцам. Руки на автомате подёргиваются, но Феликс послушно ставит чайник и роется в ящиках. Пакетированный ройбуш воняет химозой на всю кухню, а перед тарелкой Феликса к деревяшке столешницы припечатывается какая-то бумага А4 и снимок. Что-то в духе высадки Нила Армстронга на Луне, вид с космической станции.       Феликс пытается разглядеть мелкий шрифт, потому что по черноте снимка с какими-то астероидами на фоне Млечного пути мало что понятно. Понятно только, что из-за этих бумажек Джинни сам не свой и ёрзает на табуретке, покусывая свои губы, пока Феликс промахивается, проливая кипяток мимо кружки.       — Сядь, пожалуйста. Я сам.       Сам так сам. Феликс не спорит; усаживается, вертит в руках фотку, там какие-то цифры внизу, фамилия Хёнджина, дата. До листка он добраться не успевает — Джинни дует на горячий чай и роняет вместо кубика рафинада в чашку:       — Я беременный.       Признание растворяется в кипятке, а Феликс…       — Чё?..       …Феликс открывает рот. Закрывает. Моргает пару раз. Смотрит на снимок с тёмным пятнышком в левой части — не астероид. Смотрит на Хёнджина. Снова на снимок. И снова открывает рот.       — В смысле… как? Когда?       — Ты ещё спроси от кого.       Нет, Феликс, может, и глуповат, но не настолько же. Он просто… как бы это помягче выразиться — в ахуе! Он продолжает разглядывать небольшую бумажку, сжимая дрожащими пальцами, и пытается переварить только что услышанное. То есть, у них будет ребёнок? Настоящий? Внутри Хёнджина?       Собственное тело сковывает, мышцы будто зацементированы, а в башке такое творится — там целый салют и парадный марш из разных мыслей. От ура я стану батей до как вообще такое возможно? Феликс не знает, за какую из них хвататься. Поэтому хватается за один из бокалов и жадно глотает белое полусухое, пока Джинни глядит на него, как на полнейшего имбицила и продолжает остужать губами чай. Под строгостью взгляда вино едва ли не носом идёт, Феликс закашливается и откладывает подальше бумаги.       По центру стола остывает «Кватро-Формаджи четыре сыра». Все четыре склеились в один комок на лепёшке из теста, прямо как мозги Феликса, потому что единственное, что он умудряется из себя выдавить:       — Я… я рад! Правда рад! Я просто не понимаю, как… то есть, когда? Когда у тебя была течка, я был осторожен, я успевал… ну…       Ладно, один раз не факт, что успел, но точно кончил уже на выходе. Про такую омегаверсную фичу, как оплодотворение, Феликс в курсе и действовал, может, и не совсем осознанно, но в том первом шоке он старался сдерживать прорывающееся природное «Я» и навязанные им новые инстинкты.       Нет, он реально имбицил.       Это читается неоном огромных букв, что курсируют бегущей строкой в зрачках Хёнджина. Он делает осторожный маленький глоток чая и шелестит конфетными фантиками, чтобы унять тремор в руках. Прячет взгляд и снова шмыгает носом, а Феликсу охота дать себе леща за то, что он такой дурак.       Чужой страх, волнение и ещё с полдюжины неидентифицируемых эмоций выбрасываются в тесное пространство кухни волной феромонов. Оседают горечью на рецепторах, и Феликс не успевает сказать ни слова, потому что Джинни уже натурально всхлипывает и шепчет сквозь слёзы:       — Ликси, я понятия не имею, как это произошло, но во мне наш потенциальный ребёнок! А я даже не знаю, в какой момент моё тело снова станет прежним… и, если это произойдёт, то что будет с тем, кто уже живёт внутри меня? Мне страшно! Мне страшно, потому что я… я о нём не знаю ничего, но это же часть тебя и часть меня. И я уже люблю его. Целых… — Хёнджин отбрасывает фантик и оборачивается к микроволновке, подмигивающей таймером. — Два часа и сорок восемь минут. С того момента, как док показал мне его на мониторе, вот эту точку!       Феликсу в нос тычут фотокарточкой тёмного нечто.       Ну да, ребёнок. Как он и хотел. А Хёнджин своим желанием только закрепил это.       Блять, в ту ночь они, конечно, с этими желаниями оба проебались. Вообще как-то непонятно всё вышло… ещё менее понятно, почему Феликс продолжает думать об этом именно сейчас. Но как будто именно сейчас это по-особенному важно. Как будто он упускает что-то, что…       Он не может вспомнить новогоднюю ночь — ни празднования, ни ужина, ничего вообще. Феликс помнит только, как загадал желание, и как… как Хёнджин затолкал его в спальню и оседлал его бёдра. Феликс помнит, как он кончал глубоко внутрь и долго. Очень долго. А потом они, кажется, вырубились на какое-то время прямо так, как были. Феликс отчётливо помнит, как Джинни сжимал его собой, завалившись сверху всем корпусом и шептал какой-то бред ему в ухо прежде, чем отрубиться. А когда они очнулись и смогли наконец расцепиться, Феликс обтёр Хёнджина, и они уснули. Ну а проснулись уже….       Так. Стоп. Они что сделали?!       Расцепились?       То есть, их первая сцепка была не во время гона Феликса? Может, именно тогда, в ту ночь, реальность уже изменилась, и…       — Джинни, с нашим ребёнком ничего не случится, этот мир не поменяется до его появления. Ты помнишь новогоднюю ночь? Сразу после того, как мы загадали свои желания…       — Мы занялись сексом.       Хёнджин закатывает глаза и как-то неопределённо покачивает головой. Но больше не плачет и позволяет Феликсу взять себя за руку, уложив их переплетённые пальцы прямо по соседству с остывшей пиццей. Феликс клонится к столешнице и заглядывает в глаза. Покрасневшие склеры и слипшиеся ресницы — как ножом под рёбра, но Феликс продолжает.       — Ага, что ещё ты помнишь?       — Да нихера, я как в бреду был. Будто вообще не я!       Бинго!       До Джинни наконец-то доходит. Пара секунд, красивое лицо вытягивается, губы припухли и смешно распахнуты буквой «О». В глазах — осознание всех истин мира, не хватает только мультяшной светящейся лампочки над головой. Такой он забавный, конечно. Вцепляется в феликсовы пальцы, лижет уголки рта, будто слова подыскивает, да всё никак не может озвучить весь ворох размышлений. Надо бы его успокоить, пока ещё чего не надумал. Нос уже и без того от рыданий распух и похож на пельмень.       Даже так — красивый!       Феликс осторожно поглаживает трясущиеся от напряжения костяшки. Поднимает его руку, целует, ластится щекой к тыльной стороне ладони. Почти мурлычет тихое и такое честное, не заискивающее — умоляющее:       — Я позабочусь о тебе и о нашем малыше, не переживай. Пожалуйста, доверься мне.       Хёнджин обводит подушечкой большого пальца его щёку, и Феликс готов заскулить подобранным с улицы бродячим псом от того, насколько это тепло и трогательно. Чужой страх понемногу отступает, в запахе больше нет той горечи, но Джинни всё ещё что-то тревожит. Он поджимает губы, раздумывая недолго. Голос неуверенный, чуть громче бормотания диктора из телека у соседей сверху.       — А что будет, если реальность никогда не станет прежней?       Звучит как вопрос, но между строк спрятано главное — просьба: пожалуйста, успокой меня, скажи, что с нами всё будет хорошо. И Феликс успокаивает — окутывает мягкими феромонами. Это как-то само по себе выходит, без особых усилий: тело словно инстинктивно реагирует на волнения омеги, а внутренний альфа выдаёт голосом Феликса, как прописную истину младенцу:       — Ну, значит, буду заботиться о вас всю жизнь.       Нет, ну так-то, если подумать, у них не прям дохуя вариантов, да? Когда главная загадка уже разгадана, есть ли смысл тревожиться об остальном? Остаётся только наслаждаться тем, как поприкалывалась над ними судьба, исполняя их желания. Феликс в целом всем доволен, кроме одного — в кармане домашних штанов припрятана та самая коробка. Да, он с ней как курица с яйцом, и что вы ему сделаете? Он между прочим скоро станет отцом!       Боже, до него только-только доходит…       — Ёнбоки, ты правда готов пойти на это? А как же писательство и твои мечты?       — Напишу роман, когда выйду на пенсию. Назову его «Как я и мой ссыкливый муж впервые стали родителями».       — Муж?       Ну, раз уж зашла речь, придётся обойтись без ресторана и прочей романтики. Рыжий поржёт над ним в офисе, но это будет в понедельник, а пока…       Феликс роется в карманах. Коробка с кольцом брякается на столешницу. Размороженная пицца достаточно романтично? Феликс не силён в таких штуках, а Хёнджин… он глядит как-то недоверчиво. Взгляд с прищуром скачет от феликсовой виноватой лыбы к бордовому бархату коробочки и обратно, руки перекрещиваются на груди.       — Я вообще-то сегодня собирался предложить тебе пожениться.       Оправдание убогое. Джинни вскидывает вопросительно бровь, подталкивает коробку одним пальчиком — бархатистый материал скользит по поверхности стола, а Хёнджин уже поджимает свои губёхи, мол давай, предлагай, я жду.       Кто-нибудь в курсе, такая смена настроений — это отличительная особенность всех омег или только беременных? Или это Феликсу так повезло, что при одном намёке на свадьбу его парень делается игривым и забывает о всех прочих переживаниях?       Эй, ты там ревел полчаса в ванной, а сейчас лыбишься сидишь!       Феликс поднимается, оттряхивает штаны — не каждый же день предложение делаешь — и обходит стол. Колени упираются в кафель плитки, будто одного мало и встать надо сразу на оба. Едва слышный щелчок, бархат жжёт пальцы, а голосовые связки подрагивают чем-то, что даже отдалённо не походит на вопрос:       — Будешь моим мужем.       В собственных руках сжат тонкий ободок белого золота с россыпью бриллиантов — не самое дорогое, но самое изысканное и размер, вроде, подходящий. Хёнджин только вздыхает и напрягается всем телом словно выжидающе, когда Феликс перехватывает его пальцы и надевает кольцо на безымянный.       У самого руки трясутся как у алкаша с бодуна, но Феликс ведёт металлом, цепляясь за выступ костяшки, чертыхается разочек себе под нос и останавливается только тогда, когда изящество обруча плотно облегает последнюю фалангу. А Джинни глядит на него сверху вниз, как на придурочного и показушно возмущается.       — Я же ещё не ответил!       — А я разве спрашивал?       От собственной наглости аж ладошки потеют. Сердце подскакивает к горлу, но Феликс напяливает маску невозмутимости и деловито усмехается. Быть альфой в этом доме — то ещё испытание и незнакомый с помолвочным этикетом Феликс, кажется, слегка перебарщивает. На роль ссыкливого мужа претендуют оба, однако, Хёнджин тактично ебёт в рот все феликсовы бравады и скрытые под ними страхи — хихикает глупо и укладывает руку с кольцом на собственное колено. Косится, будто бы совершенно беспалевно.       Уголки больших губ дрожат в попытках сдерживать ширящуюся улыбку. Довольство обнимает тёплой волной феромонов за плечи, когда Джинни тянет за ворот футболки, поднимая с колен, чтобы боднуть лбом висок и прошептать прямо в ухо такое счастливое и наиграно строгое:       — Балбес, кто так предложения делает?       — Тот, кто уверен, что ему не откажут.       Ответ шелестит прерывистыми выдохами куда-то в щёку. Феликс сам с себя в немом ахуе, но сработало же. Его целуют, долго-долго. С таким пошлым причмокиванием, что аж уши закладывает.       И так уже пофиг — и на весь мир вокруг, и на соседский телек, и на то, что пицца давно остыла, а в животе урчит и желудок приваривается к позвоночнику. Всё, что имеет значение — первая фотка их малыша, что лежит на столе (Феликс возвращается на свой стул и не может не пялиться на этот космический арт) и его будущий муж.       Сидит вон, количество камней в кольце подсчитывает и пирожные его любимые уплетает. Довольный до жопы! Феликс тоже довольный. Страшно, конечно, пиздец, ну а чё поделать, придётся теперь поднапрячься.