Тишина и свет

Последние недели Джосс был почти невесомым. Легким, как осенний лист. Но сознание его оставалось ясным до конца. Однажды вечером, когда за окном разливался багряный закат, он слабо сжал пальцы Гевина. «Хочу… на балкон.» Гевин, собрав все силы (хотя Джосс был уже очень легок), бережно завернул его в самый мягкий плед, взял на руки, как самое драгоценное сокровище, и вынес на маленький балкон. Он сел в кресло, устроив Джосса у себя на коленях, прижав к груди, чтобы тот мог видеть угасающие краски. «Красиво,» — еле слышно выдохнул Джосс, глядя на пылающее небо. «Да,» — голос Гевина сорвался. Он целовал его в висок, в редкие, пахнущие его домом волосы, смахивая собственные слезы, чтобы они не упали на лицо любимого. Наступила последняя ночь. Джосс слабел с каждым часом, дыхание стало тихим, прерывистым. Гевин лежал рядом на широкой кровати, не отпуская его холоднеющую руку, прижавшись щекой к его ладони. «Гевин…» — еле слышный шепот. «Я здесь, любовь моя. Я с тобой. Всегда.» Джосс с огромным усилием повернул голову. Его глаза, казавшиеся теперь огромными на исхудавшем лице, смотрели на Гевина с такой бездонной нежностью, печалью и благодарностью одновременно, что тому показалось, сердце разорвется на части. «Спасибо… — каждое слово давалось ему невероятным усилием, но он говорил четко, ясно. — Что нашел меня… в том гараже… Что полюбил… такого.» «Не надо… не благодари,» — Гевин не мог сдержать рыданий. «Это я должен благодарить тебя. За каждый день.» «Ты… дал мне все, — продолжал Джосс, его взгляд был уже где-то далеко, будто он видел иной берег. — Дом. Гордость. Любовь… Показал… что я могу быть нужным. Не только для работы… а просто так. Для тебя.» Он замолк, собирая силы для самого последнего, самого тяжелого. «Прости… — его голос стал совсем тихим, шепотом уходящей души. — Что в итоге… принес тебе… больше боли… чем радости. » «Нет! — вскрикнул Гевин, прижимая его руку к своему сердцу, чтобы тот почувствовал его бешеный, отчаянный стук. — Нет, Джосс, услышь меня! Ты был самой большой радостью в моей жизни! Единственной настоящей! Твоя боль — это моя боль, но твоя радость — это мое счастье! Я ни о чем не жалею! Ни о чем!» Но Джосс, казалось, уже не слышал. Легкая, почти неуловимая улыбка, похожая на отблеск того вчерашнего заката, тронула его высохшие губы. Он смотрел в глаза Гевина, но взгляд его был обращен внутрь, туда, где уже не было боли. «Люблю…» — прошептал он. И это было последнее слово. Его дыхание остановилось. Тело, которое когда-то было скалой, а потом стало тенью, окончательно обмякло в объятиях любимого . Гевин не закричал. Он просто замер, прижимая к себе самое дорогое, что у него было и когда-либо будет. Он гладил его волосы, целовал холоднеющий лоб, шептал сквозь спазмы в горле, обнимая все крепче: «Спи, моя любовь. Спи. Больше не больно. Больше не больно… Больше не будет больно…» Он просидел так до самого утра, не выпуская его из объятий, пока первые холодные лучи зимнего солнца не коснулись их спутанных фигур на кровати. Солнце всходило на новый день. День, в котором больше не было Джосса.