Огонь и я

      Стоило переступить порог имения, как Чан почувствовал, словно шагнул в совершенно иной мир.       Просторный холл, залитый светом сотен свечей в хрустальных канделябрах, ослеплял. Воздух был чистым, почти холодным, пах свежестью и дорогими маслами. На стенах висели портреты предков семьи Ли — все омеги, с холодными, оценивающими взглядами, будто наблюдающими за ним прямо сейчас. Пол сиял так безупречно, что Чану стало неловко ступать на него грязными после рынка ногами.       Этот интерьер разительно отличался от темных, затхлых казарм, к которым он почти успел привыкнуть за последние месяцы. Даже особняк омеги Су, в котором Чан провел немалое время, теперь казался простым убогим трактиром, почти бедным, если сравнивать его с этим…       С этим.       Конечно, здесь жил виконт Империи и его племянники. Было бы глупо ожидать, что их резиденция окажется чем-то меньшим, чем подобие дворца королевской семьи. И всё же масштаб этой роскоши выбивал из равновесия.       Но Чан не успевал смотреть по сторонам и восхищаться — он старался поспеть за Минхо.       Омега шел быстро и решительно, почти не оглядываясь, словно опасался, что, стоит ему замедлить шаг, и он передумает, свернет в сторону, укроется в своих покоях и отсрочит неизбежное. Но у него оставалось еще одно незаконченное дело. И Чан, к собственному удивлению, тоже внутренне готовился к предстоящему разговору.       И как там учил его Сынмин? Быть рядом и не открывать рот, пока не попросят.       Едва ли дядя Минхо будет доволен выбором племянника. Тем более выбором таким — рискованным, вызывающим и откровенно опасным. Репутация Чана даже в качестве прислуги, даже в роли купленного альфы, была далека от безупречной. А если виконт или кто-то из окружения решит заглянуть в его документы и разузнать о прошлом, расправа стала бы жестокой для них обоих.       И для Чана, и для Минхо, который, словно обезумев, почти вырвал его из рук омеги-торговца и зачем-то притащил в этот дом, сделав своей собственностью неприручаемого альфу со слишком тяжелым прошлым. И зачем он вообще решился на такую рискованную покупку? Чтобы вместе шагнуть в пропасть?       Но, как бы то ни было, повернуть события вспять уже не представлялось возможным.       И Чан поймал себя на странном, почти непрошеном восхищении тем, как держался в этот момент Минхо. С прямой спиной, с поднятой головой, он буквально несся по коридорам поместья, а его легкие и уверенные шаги стремительно сокращали расстояние до двери, за которой неизбежно ждало порицание.       Возможно, даже наказание.       Тогда Чан впервые позволил себе эту мысль: если омега сам решил идти до конца, кто он такой, чтобы удерживать его в последний момент? Более того — возможно, этот разговор, а особенно его последствия, сыграют на руку и ему самому.       Чан подавил тень улыбки и опустил голову, когда Минхо, не замедлившись ни на секунду, без стука толкнул стеклянные двери зимнего сада.       Секретарь Пак уже был внутри. Стоило им появиться, как пожилой омега тут же опустил руки и принял смиренную позу. Словно это не он минутами ранее с жаром и в подробностях описывал виконту произошедшее на рынке.       Сам же виконт никак не реагировал.       Он стоял среди вечнозеленых растений, аккуратно поливая их из причудливой лейки. Листья растений, привезенных, должно быть, с юга за баснословные деньги, блестели от влаги. Ни поза, ни выражение лица Чжису не выдавали его настроения. Он выглядел спокойным. Безупречно собранным и отстраненным.       Лишь тяжелый, ледяной взгляд, скользнувший сначала по вошедшему Минхо, задержавшись на нем чуть дольше положенного, а затем, мельком, коснулся Чана.       И в это мгновение брови виконта едва заметно дернулись, будто он увидел перед собой призрак из прошлого.       Замешательство длилось не дольше секунды.       После этого лицо виконта вновь стало непроницаемым, а его движения — такими же точными и размеренными, как и прежде.       — Племянник, — почти лениво начал он, будто само присутствие Минхо навевало на него смертельную скуку. — Как прошла охота?       Минхо поморщился, но быстро вернул себе самообладание. Он стоял преградой между дядей и Чаном, без колебаний принимая огонь гнева на себя. Вот только его феромон… Ноздри альфы дернулись и он уловил запах — густой, приторный и тягучий. Такой же, как был в карете, когда Минхо на несколько мгновений вышел из себя.       Он боится — быстро понял Чан. И даже немного восхитился выдержкой младшего омеги.       Должно быть, аристократов с малых лет учат контролировать себя и выглядеть максимально собранными, независимо от обстоятельств.       — Думаю, ты и так уже в курсе, дядя, — так же спокойно ответил Минхо, скрещивая на груди руки и таким образом отгораживаясь от любых нападок в свою сторону. — Мне нечего добавить кроме того, что уже поздно что-то менять.       Виконт едва слышно хмыкнул и отставил в сторону лейку, а потом аккуратно протер шелковым платком пальцы, будто прямо сейчас не происходило ничего для него интересного.       — Господин Пак был весьма любезен, описав мне весь твой энтузиазм на рынке. Похоже, ты воспринял мои слова слишком буквально.       Минхо не дрогнул и только сделал долгий вдох прежде, чем заговорить.       — А что я сделал не так, дядя? — начал он и голос его звучал спокойно, но вместе с тем ясно и твердо. И только Чан, стоявший за его спиной, заметил, как под тонким шелком ханбока едва заметно дрогнули плечи омеги. — Ты советовал купить альфу. Я купил. Ты говорил о силе и здоровье — он обладает ими сполна. Ты намекал на его… альфью природу. На возможность быстро зачать наследника.       Минхо на мгновение замолчал, а затем добавил, чуть приподняв подбородок:       — Уверен, с этим он тоже справится.       Виконт смотрел на него долго, слишком долго. Его лицо оставалось непроницаемым, почти безжизненным, но в глубине глаз что-то едва заметно вспыхнуло: раздражение, удивление или, быть может, злость от того, что племянник осмелился говорить с ним так прямо, не пряча взгляд.       Щенок неожиданно набрался храбрости и начал кусаться.       Это шло вразрез с тем воспитанием, которое виконт годами, методично и безжалостно, вкладывал в своих племянников. Послушание. Умение ждать. Способность глотать унижения и благодарить за них. Ведь только так можно было воспитать характер. А теперь Минхо стоял перед ним с ровной спиной и позволял себе возражать.       Так откуда взялась эта дерзость?       Из-за альфы? Из-за того, что Минхо купил себе защиту и вдруг почувствовал под ногами почву? Всё выходило до смешного правильно. Ровно так, как учил сам Чжису: альфа становится первым компаньоном, щитом, который примет удар, если потребуется. Альфа должен умереть, чтобы омега жил. Ничего нового, просто философия их жизни. Но…       Похоже, что его собственные наставления сейчас обернулись против него.       Но он слишком много лет плел интриги на высшем, государственном уровне, чтобы так легко сдаться только потому, что Минхо вдруг обрел голос и научился лаять в ответ.       — Твой выбор, Минхо, пал на лот, помеченный как «проблемный», — без колебаний указал на очевидное виконт, пряча руки в широких рукавах хаори. — Этот альфа проявлял неуважение к своим господам. Или ты полагаешь, что годы на рудниках — следствие его ангельского характера? Отнюдь, мальчик мой.       — Но у него хватило ума выбраться оттуда.       Минхо парировал так жестко и холодно, что слова словно ударились о стеклянные стены зимнего сада и рассыпались эхом вокруг. Тишина повисла мгновенно, плотная и тяжелая.       — Волк, однажды попробовавший кроличье мясо, — медленно произнес виконт, — больше не станет есть морковь, племянник.       И именно в этот момент Чан понял сразу две вещи.       Во-первых, весь гнев виконта был направлен вовсе не на «проблемный лот», которым, без сомнения, являлся он сам. Нет. Этот гнев целиком и полностью предназначался Минхо. Дядя слишком усердно указывал на его ошибку, слишком явно наслаждался собственной правотой. Он почти радовался тому, что диковатый альфа теперь находится в доме и рано или поздно последует своим инстинктам, и навлечет беду не на себя, а на омегу.       Чану стало противно.       Виконт не пытался защитить семью. Он ждал. Ждал момента, когда Минхо на собственной шкуре почувствует вес непослушания. Когда выбор, сделанный наперекор советам дяди, обернется наказанием. И наказание это, по его расчетам, должно было свершиться руками самого Чана.       Расплата чужими зубами и когтями. Инстинктами, которым не сможет противиться дикий зверь, оставшись в уютном омежьем гнезде.       Виконт подтвердил эту мысль почти сразу:       — Но ты сделал свой выбор, племянник. И с этого мгновения несешь за него полную ответственность. — Он неприятно улыбнулся, так, что даже у Чана, альфы до мозга костей, приподнялись волосы на затылке в предчувствии опасности. — За каждую царапину на паркете, за каждый разбитый бокал или неподобающий взгляд я буду спрашивать с тебя, Минхо, а не с этой псины, которую ты хочешь превратить в ручную собачку.       Он снова посмотрел на Чана, и в его взгляде теперь читался холодный, собственнический расчет. Будто виконт уже отсчитывал секунды до неминуемой катастрофы. Когда прольется первая кровь или случится что еще похуже.       — Пусть будет по-твоему, племянник. Воспитывай его. А я буду наблюдать. Очень внимательно наблюдать. Надеюсь, твой вкус к диковатой экзотике окупится.       — Я понимаю, дядя, — кивнул Минхо. — Поэтому проблем он не доставит.       — Ты так в нем уверен? — бровь виконта едва заметно приподнялась.       — Нет. Я уверен в себе, — ответил Минхо и, не отводя взгляда, добавил: — И в своем праве решать, кого пускать в свои покои.       Второе, что Чан понял за этот короткий обмен изящными ударами, — Минхо защищал его.       Омега безрассудно защищал не абстрактные идеи или собственную прихоть. Он защищал альфу. И это не вязалось не только со здравым смыслом. Поведение Минхо противоречило тому, что годами — десятилетиями — культивировалось в высшем обществе.       Альфы здесь были тенями, не имели права голоса и могли только гадать, что принесет им завтрашний день. Минхо же взобрался на самую амбразуру, становясь между принятыми стереотипами и Чаном.       Это еще больше смутило альфу и окончательно выбило почву из-под ног. Им определенно нужно было как можно скорее поговорить и выяснить, зачем Минхо всё это начал.       Потому что Чан уже чувствовал себя его должником. А быть должным кому-то опасно, очень опасно. Потому что он понятия не имел, что омега попросит взамен.       Больше никто из них не произнес ни слова.       Виконт молча развернулся к своим ярким цветам и взял лейку, всем своим видом показывая, что аудиенция закончена. Минхо коротко кивнул и резко развернулся, давая знак Чану следовать за собой.       Его шаги, когда они вышли обратно в коридор, были такими же быстрыми, но теперь в них чувствовалась не только решимость, а глухая, сдерживаемая ярость. Он выиграл этот раунд. Но цена победы стала ясна всем троим: теперь за каждую провинность Чана будут карать не его, а Минхо.       И виконт будет ждать этой провинности, как дети ждут своих подарков на Рождество.

***

      Двери покоев омеги закрылись почти беззвучно, отсекая шум коридоров, снующих слуг и давящий воздух поместья. Минхо сделал несколько шагов по инерции, будто тело всё еще не верило, что может остановиться.       Он замер посреди знакомой комнаты, вслушиваясь в спасительную тишину. И почувствовал странное. В одно мгновение его тело сдалось, последний тонкий волосок воли оборвался, и каждая мышца налилась свинцовой усталостью.       Минхо не мог сделать даже шаг до кровати — изящество и сила покинули его, а нутро требовало банального отдыха и времени наедине с собой.       Он не повернулся к Чану, боясь выдать все свои эмоции чужаку. Голос, когда Минхо заговорил, был тихим, лишенным всякой окраски, и словно доносился с конца длинного туннеля.       — Иди в купальни. Там тебя ждут. — Он не требовал ответа — отрицания или согласия — просто поднял руку и слабо, почти незаметно махнул в сторону двери. — Слуга проводит тебя. Уходи.       Чан нахмурился, не готовый к такому холоду здесь, в покоях Минхо за закрытыми дверями. Он сделал маленький шаг вперед, босые ступни заскользили по паркету, и он поднял руку, будто намереваясь коснуться дрожащего плеча омеги.       Но Минхо обернулся, смотря на него каким-то умоляющим взглядом. Круглые глаза омеги сияли сотнями звезд, пока он из последних сил сдерживал слезы.       — Прошу тебя, — глухо попросил он, сжимая дрожащими пальцами ворот ханбока. — Просто уйди.       Не зная, что еще делать, Чан кивнул и быстро вышел. В коридоре он наткнулся на молчаливого альфу, взгляд которого был устремлен вниз, и пошел за ним.       Было понятно, что Минхо буквально рассыпался под тяжестью сегодняшнего дня. И гордый омега не хотел, чтобы кто-то видел его таким слабым.       Альфе стало горько и больно за него. Виконт так хотел, чтобы он проявил агрессию, но всё, чего хотелось самому Чану сейчас — защищать омегу, от которого буквально фонило отчаянием.       Когда ощущение присутствия альфы исчезло, к Минхо пришло долгожданное облегчение. Комната, его безопасное место, встретило привычной тишиной и приглушенным светом. Стеллажи с книгами, хаотично сложенные бумаги на письменном столе, чернильница, оставленная с утра открытой. Всё было на своих местах — слишком правильно, слишком спокойно, словно недавние события не пытались его сломать.       Минхо развязал пояс ханбока и бросил парадное одеяние на спинку стула. А следом, без присущего изящества, рухнул сам.       Сил не осталось даже на то, чтобы прямо сидеть.       Он сложил руки на письменным столе и со вздохом уперся в них лбом.       Вот бы остаться одному, хотя бы на час забыть, что он — Ли Минхо, омега-дипломат, племянник виконта, владелец опасной тайны и новоиспеченный хозяин. Он просто хотел хотя бы немного побыть собой — уставшим, разбитым омегой, который может зарыться под пуховое одеяло и спрятаться в гнезде. Там бы он дал волю рвущейся наружу дрожи и вдоволь наплакался. Но слезы не текли, внутренние барьеры не падали, напоминая, что он — Ли Минхо, омега-дипломат и племянник виконта Империи.       А теперь еще и владелец альфы.       Только вот даже жалость к себе отныне была ему недоступна. Минхо сам сделал выбор. И этот выбор уже начал менять его жизнь.       Скоро Чан вернется и наверняка начнет задавать вопросы. Минхо уже понял, что тот дураком не был, а значит заметил, каких трудов ему дался устроенный спектакль. Начнет спрашивать, давить, возможно даже зарычит, чтобы получить ответы. Однако сам Минхо не был готов противостоять ему.       Черт, да он бы даже не смог сейчас посмотреть в свое отражение в зеркале, не то, что спорить еще и с альфой.       Да и, если честно, он уже сам не был уверен, зачем начал всё это. Зачем так отчаянно дрался за Чана, если уже готов сдаться. Они ведь еще почти не оставались наедине, а ночь была всё ближе.       По телу Минхо прошла дрожь от мысли, что вдруг слова виконта окажутся правдой. Что если этот альфа хочет только одного — воспользоваться слабостью омеги и взять его на ложе. И, Минхо был уверен, что по строгому распоряжению виконта именно в эту ночь покои племянника не будут охраняться. Его крики, конечно, никто не услышит. Может быть, только наутро его найдет Сынмин. Да и его ли? Просто разоренное, использованное тело.       — Нет, нет, — пробормотал Минхо, поднимаясь со стула и шаткой походкой двигаясь по направлению ванной, дверь в которую вела прямо из его покоев. — Я буду драться. Я выцарапаю ему глаза и откушу его… откушу его естество, если он хотя бы попробует приблизить его к моему рту.       Только ничего из его страшных фантазий не произошло.       Когда Минхо вышел из ванной, укутанный в ночную сорочку и толстый халат, Чан уже вернулся в комнату. Застыл посреди ковра каменным изваянием и смотрел куда-то в пол, глубоко задумавшись.       Минхо без труда уловил аромат сухой полыни, который без пленки пота звучал ярче, и отметил его чистую, пусть и очень простую новую одежду.       Оба так и остались стоять, будто не знали, куда себя деть. Минхо мечтал о своем гнезде. Вид накинутого на ложе одеяла и хаотично раскиданных подушек манил, но омега не двигался. Он смотрел на замершего Чана, который медленно повернул к нему голову.       Мокрые волосы облепили скулы, капельки воды скользнули по бледной коже, приковывая взгляд. Серебряный обруч на шее альфы тускло поблескивал в полумраке.       — Минхо, что ты… — попробовал начать Чан, но Минхо оказался быстрее. Или глупее. Он сам уже не понимал, и поэтому перебил альфу.       — С сегодняшнего дня ты живешь здесь, — сказал Минхо тихо, указывая на небольшую койку за резной ширмой, где обычно ночевал дежурный слуга. — Твоя обязанность — быть рядом. Ничего не трогать без спроса. Не выходить без сопровождения Сынмина или меня. В остальное время… делай что хочешь. Читай, если умеешь. Спи.       Он подошел к своей кровати и наконец опустился на один край, едва не застонав от охватившего тело привычного комфорта.       — И забудь всю ту чушь, что я говорил, — продолжил Минхо, смотря прямо в глаза немного растерянного Чана. — Мне не нужен постельный альфа. Мне нужен…       — Кто? — спросил Чан, делая шаг ближе, но послушно застывая на месте, как только увидел, как омега сжался, запахивая полы халата дрожащими пальчиками. — Кто тебе нужен? Ты так и не сказал.       Минхо замер, не зная, что ответить. Такой простой вопрос, но говорить правду было еще слишком рано. Солгать? Бесполезно. Омега уже понял, что Чан безошибочно считывает его ложь, а фальшивую игру видит насквозь.       — Тот, кто мне нужен, — Минхо запнулся, но продолжил, — не твоя забота.       — Ошибаешься, — ответил Чан и всё же приблизился к омежьему ложу, вынуждая Минхо смотреть на него снизу вверх. — Ты и твой бета ведете какие-то игры, правила которых я обязан знать, раз оказался втянут в них.       Повисла пауза, но Минхо не позволил ей затянуться. Он плавно поднялся, едва стоя на дрожащих ногах, и посмотрел в глаза Чана, почти касаясь его подбородка своим. Персик в его феромоне вновь налился приторной, гниющей сладостью.       — На сегодня — всё, — твердо, собрав последние силы, почти прорычал Минхо. — Будь рядом и молчи. Начни с этого. А теперь ложись спать.       Он легко оттолкнул Чана, на мгновение ощутив жар его тела ладонью, а потом подошел к канделябру, одну за другой гася свечи и погружая комнату в полную темноту.       Краем глаза он заметил, что Чан хотел сказать что-то еще. Тот сжал челюсти, а потом развернулся и ушел за ширму, которая давала хоть какую-то иллюзию уединения.       Заскрипел узкий матрас, послышался шорох одеяла и альфа разместился на своем новом ложе. Минхо тоже скинул халат и скользнул под одеяло, прикрывая глаза.       Желанный сон не шел. И по тяжелому, слишком ровному дыханию из-за ширмы он понял — альфа не спит тоже.       Их запахи, не сдержанные теперь дневной активностью, заполнили комнату, смешавшись в странный, тревожный коктейль. Сладковатый персик Минхо, прорезаемый острой сталью тревоги. Горькая полынь Чана несла в себе едва уловимую, но четкую ноту тлеющего пороха — грядущий взрыв. Без слов было ясно: перемирие ночи было иллюзией. Их разговор, их противостояние — поставлены на паузу, а не закончены.       Но сам Минхо говорить первым не собирался. Он мог только лежать и ждать, сжимаясь внутренне от предчувствия, когда Чан наконец выйдет из себя, сметет ширму и прижмет его к стене, требуя ответов на вопросы, которых омега боялся.       Задремал он лишь тогда, когда первые бледные лучи солнца робко проникли в комнату, окрашивая всё в цвет разбавленного молока. Невесомые занавески слабо колыхались от утреннего сквозняка. А потом… раздался оглушительный грохот — распахнулась входная дверь.       Мало что соображая после ночи без сна и внезапного пробуждения, Минхо вскочил на кровати. Инстинктивно он схватился за холодный, увесистый бронзовый канделябр на тумбочке — жалкое, но единственное оружие. Кем бы ни был нарушитель, омега так просто сдаваться не собирался.       Только вот ворвавшийся не желал ему зла. Через мгновение Минхо ощутил знакомую тяжесть на себе, а потом его накрыло волной феромонов — яркие, искрящиеся мандаринки, присыпанные терпкой, праздничной корицей.       — Где он, братик? — глазки Феликса сияли чистым, необузданным любопытством. Он обнимал старшего брата, в то время как сам Минхо пытался вернуть в грудь вырвавшееся сердце и отдышаться. — Покажи. Ну покажи же, кого ты купил!       В дверном проеме Минхо заметил Чанбина и Хёнджина. Альфы немного смущенно мялись на пороге, не слишком стараясь скрыть сонные зевки. Видимо, даже им оказалось не под силу усмирить Феликса. А ведь, казалось бы, два крепких альфы легко могли бы прижать омегу к ложу и не выпускать.       Только вот они оба уже усвоили простую истину, которую Минхо выучил еще в детстве: с Феликсом проще согласиться, чем объяснять, почему не хочется.       — Чан наверняка еще спит, — хрипло простонал Минхо, когда Феликс острым локтем уперся куда-то в район его мочевого пузыря. — Зайди попозже, Ликси.       — Но братик…       — Я не сплю.       Странно, но голос Чана прозвучал совсем не сонно, а когда альфа вышел из-за ширмы, сам Минхо едва не уронил челюсть.       Альфа стоял, слегка ссутулив могучие плечи, одной рукой безуспешно пытаясь пригладить черные, непокорные кудри, торчащие во все стороны. Штаны из тонкого льна сидели опасно низко на узких бедрах, держась только на выступающих костях таза, открывая четкий рельеф ниже пупка. Отсутствующая рубаха демонстрировала будто высеченный из мрамора торс.       Плечи, руки, ребра, плоский живот Чана — всё было отмечено паутиной шрамов. Одни — тонкие, белые, как следы от хлыста, другие — грубые, багровые, оставленные каленым железом. Но даже так, с этими казалось бы несовершенствами, от него было невозможно отвести взгляд. В нем будто была сконцентрирована грубая, животная сила, так чуждая вылощенному миру омег.       Феликс сбросил оцепенение первым. Он подскочил к Чану, тормозя свою энергию буквально за пару дюймов до того, как это стало бы неприличным.       — Вау, — не скрываясь пискнул Феликс, а после поднял свою изящную ручку. — А можно потро…       — Феликс!       Резкий, почти истеричный крик Минхо прорвался раньше, чем он успел осмыслить то, что сделал. От него вздрогнули даже стоявшие на посту Чанбин и Хёнджин. Феликс же перевел на брата чуть недоуменный, а затем — стремительно проясняющийся, хитрый взгляд. Его губы растянулись в сияющей, понимающей улыбке.       — Ты прав, — начал он, театрально опуская руки и пряча ладони в рукава нежно-розового ханбока. — Я бы тоже не хотел, чтобы кто-то трогал моих альф.       Минхо, с трудом прогоняя гул в ушах и осознавая весь ужас произошедшего, подтянул одеяло до подбородка.       — Чан не мой альфа, — пробормотал он, а потом поморщился от собственной глупой отговорки.       Он точно не хотел отстаивать территорию. Просто Феликс застал его врасплох, сонным и уязвимым. И сам Чан… Чан вывел его из равновесия одним своим видом.       — Как пожелаешь, братишка, — хихикнул Феликс, легкой птичкой упорхнув к своим альфам, которые смотрели на Чана как-то странно и заинтересованно. — Как пожелаешь. Но тебе придется его показать. Сегодня на завтрак прибудет Чонин-и, так что не опаздывай!       Подмигнув, Феликс исчез в холле так же стремительно, как появился. Минхо со стоном рухнул обратно на подушки.       Он уставился в потолок, изучая складки балдахина, когда рядом послышались шаги. Высокая, массивная тень прошлась по стенам и замерла рядом с кроватью.       — Хочешь воды? — неуверенно спросил Чан, видимо заметив состояние Минхо.       Минхо медленно приподнялся на локте, пытаясь разглядеть черты лица альфы. Инстинкт омеги бил тревогу, требуя либо подчинения, либо бегства. Но разум и упрямая воля заставили его выдохнуть.       — Только если ее будет достаточно, чтобы я утопился.       Чан смотрел на него еще мгновение, а потом в уголках его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее усмешку.       — Я наберу тебе ванну, чтобы ты мог вымыться перед завтраком.       Но никакую ванну набирать не пришлось — Минхо повел Чана в восточное крыло, где располагались купальни. Здесь воздух был густым от пара и ароматов травяных настоев, а стены — гладкими, теплыми на ощупь, выложенными светлым камнем. Вода тихо переливалась в бассейне, отражая свет масляных ламп дрожащими бликами.       Минхо остановился на пороге.       И тут до него дошла вся нелепость ситуации. Он стоял здесь с почти незнакомым, полуобнаженным мужчиной, который только что видел его в панике, а теперь должен был вымыть его. По правилам этого дома, по видимости, которую нужно поддерживать перед слугами (а стены, как он знал, имели уши), именно так должен был поступить новый, личный альфа.       Он почувствовал это особенно остро, когда слуга-альфа молча поклонился, проверил температуру воды и, не глядя на них, удалился, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы не возникало сомнений — они не одни.       Минхо медленно выдохнул, скидывая с плеч халат, который еще поддерживал видимость его целомудрия.       — Отвернись, — коротко бросил Минхо, и, дождавшись, когда Чан исполнит приказ, снял и ночную сорочку, что была пропитана ароматом его феромона и потом.       Стиснув зубы, он шагнул, почти падая, в горячую воду, которая приятно обняла усталое тело.       Почти сразу он отплыл к дальнему краю бассейна, где вода скрывала его почти по самую шею, и отвернулся, смотря в стену.       Чан вошел за ним следом.       Альфа звериным чутьем уловил, каким неправильным для Минхо было всё происходящее. Поэтому он не стал раздеваться полностью — оставил на себе штаны, будто этим мог обозначить границу, в которой оба нуждались. С полки он взял лишь крупную морскую губку и флакон мыльной смеси.       Когда его руки осторожно и почти нерешительно легли на плечи Минхо, тот прикрыл глаза и с силой сжал бортик купели. Камень был гладким и теплым, но это не помогало отвлечься. Он старался дышать медленно, глубоко, выравнивая панические вдохи, однако даже это не делало присутствие Чана менее подавляющим.       Тяжесть чужих ладоней, эта мнимая забота, с которой Чан невесомо касался его кожи — всё было чуждо и незнакомо Минхо. Неужели, подумал он, омеги делают это каждый день? Без колебаний обнажаются перед альфами, принимают уход за собой, позволяют прикасаться так близко, так интимно, словно в этом нет ничего значимого?       А может, только так и было правильно? Омега должен принимать служение без сжимающего грудь стыда, а альфа — отдавать свою силу без остатка.       От этой мысли стало мучительно неловко. Минхо дернул плечами, пытаясь стряхнуть чужие прикосновения.       — Прости, — негромко отозвался Чан, скользя мыльной губкой по внутренней стороне локтя омеги к маленькой ладони. — Я почти закончил.       Это было ложью — и они оба это знали.       На самом деле Минхо позволил вымыть лишь шею и руки. Если бы Чан опустился ниже линии лопаток, если бы его пальцы коснулись поясницы или бедер, омега бы не раздумывая врезал ему локтем, целясь в большой, слишком заметный нос.       Но Чан не пытался. Он касался его едва ощутимо кончиками пальцев, будто боялся повредить тончайшее полотно своей грубостью. Намыливал бархатистую кожу и тут же смывал теплой водой, не задерживаясь ни на мгновение дольше необходимого.       — Достаточно, — сказал Минхо через некоторое время, когда понял, что напряжение внутри вот-вот вырвется наружу странной дрожью. — Спасибо.       Чан замер, убрал руки сразу, будто только и ждал этого приказа.       А потом Минхо почувствовал, как за спиной колыхнулась вода — Чан отошел от него.       Только тогда омега позволил себе выдохнуть полной грудью. Он разжал пальцы, отпуская бортик, и умыл лицо, чувствуя, как горячая вода смывает неприятное липкое напряжения.       За его спиной слышался плеск воды и тихое сопение. Кажется Чан решил потратить время с пользой и смыть с себя следы бессонной ночи.       Минхо не смотрел на него. Ему понадобилось время — собрать остатки храбрости, подавить стыд, уговорить себя, что в этом взгляде не будет ничего запретного. Когда он всё же обернулся, Чан стоял к нему спиной, но на более мелком участке купели. Вода плескалась вокруг его широкой талии, пока он намыливал грудь. А после поднял руки и зашипел словно от боли.       Этот звук заставил Минхо напрячься, но взгляд он не отвел. И кое-что заметил.       Каждый раз, стоило Чану поднять руки выше, шипение повторялось. Его плечи, особенно правое, двигались неестественно — мышцы работали с задержкой, будто не слушались до конца.       — Почему не сказал лекарю, что ранен? — спросил Минхо.       Он оказался рядом раньше, чем успел осознать это, и коснулся его плеча.       Кожа под ладонью оказалась обжигающе горячей, мышцы под ней — твердыми, и Минхо ощутил структуру кости, которая явно стояла не там, где должна была.       Чан тяжело вздохнул. Он не повернулся к обнаженному Минхо полностью — лишь слегка склонил голову, чтобы видеть его краем глаза.       — И как ты себе это представляешь? — с усмешкой ответил он, а потом поморщился, когда Минхо нажал на явно сломанную давно кость. — Ты сам кричал о моем отменном здоровье. А тут я бы заявил, что повредил сустав? Минхо, меня бы выкинули из этого дома прежде, чем ты успел бы дойти до зимнего сада.              Не желая признавать чужую правоту, Минхо только фыркнул. Конечно, здоровье для альфы было едва ли не важнейшим критерием. Здоровье, физическая сила, отсутствие слабостей, а на внешность чаще всего никто не обращал внимание.       Но разве мог он, новоиспеченный господин, позволить своему слуге так мучиться?       — Что произошло?       — Ты точно не захочешь слушать эту историю, — усмехнулся Чан и вздрогнул, когда Минхо снова сжал ноющее плечо. — Ты настырный, да?       — Возможно, — спокойно ответил Минхо. — Зато у меня есть тот, кто сможет помочь.       Чан помолчал несколько секунд, обдумывая, стоит ли вообще открывать рот. Его дыхание выровнялось, стало глубже, тяжелее, будто он смирился с тем, что омега не отстанет.       Минхо не торопил, позволяя собраться с мыслями.       Не думая долго, он инстинктивно потянулся к флакону с шампунем и открутил крышку. Теплая вода в купели всплеснула, и Минхо вдруг понял, что стоит слишком близко. Настолько, что чувствует тепло чужого тела кожей живота, бедрами, коленями. Всем своим существом.       Но не позволил себе отстраниться. Разве он не должен был ответить любезностью после того, как Чан первым вымыл его?       Мыльная смесь потекла на ладонь, и Минхо, поддаваясь странному порыву, запустил пальцы во влажные кудри Чана. Волосы оказались грубее, чем он ожидал, жесткими, упрямыми — и почему-то это ощущение отозвалось странным покоем. Он начал медленно, осторожно, промывая пряди, стараясь не смотреть в лицо альфы, будто боялся встретиться взглядом и разрушить это хрупкое равновесие.       Похоже, тело само знало, что делать, а подавляемые инстинкты омеги были решительнее его самого.       — Это случилось… — наконец заговорил Чан. Его голос стал ниже, глуше, словно тонул в мыльной воде между ними. — На каменоломнях, на севере.       Большие пальцы Минхо надавили на ямку в основании чужого затылка, взбивая густую пену. Чан же на мгновение зажмурился от того, насколько это оказалось приятно.       — Один из блоков сорвался, — продолжил он. — Кто-то закричал. Я успел толкнуть одного, но второго прижало. Потом толкнули меня и плечо попало между плитой и стеной. Хрустнуло так, будто ломали сухую ветку.       Минхо замер лишь на секунду. Потом аккуратно, почти нежно, обхватил голову Чана обеими ладонями и наклонил назад, чтобы мыло не текло в глаза. Его пальцы двигались медленно, уверенно массируя кожу, словно это могло смыть не только грязь, но и ужасные воспоминания.       — Лекарь помог? — тихо спросил Минхо.       — Помог, — хмыкнул Чан. — Вправил кости, как смог. И посоветовал не поднимать тяжести.       Не поднимать тяжести на руднике казалось самой настоящей издевкой. Если бы Чан отказался работать, его списали бы как расходный материал. Убили или выкинули за ненадобностью, не важно.       Минхо сглотнул. Что-то в груди сжалось, будто не находило выхода. Он смывал пену, снова и снова проводя пальцами по волосам, по шее, чуть задевая выступающие позвонки и нагревшийся обруч. Каждый раз, когда он касался кожи, по телу Чана проходила едва заметная дрожь.       Их запахи снова смешались: сладкий персик Минхо стал мягче, глубже, будто разбавленный теплой водой, а горечь полыни Чана утратила резкость, оставив после себя что-то тлеющее, но спокойное.       Очевидно, обоим стало неловко. Минхо от того, что он позволил себе коснуться альфы. А Чану из-за того, что вывалил часть собственной истории так бездумно.       Но что-то вынудило его поддаться. Возможно мягкий голос, возможно — ощущение заботы и соучастия, которого Чан не чувствовал очень давно.       — Ты не обязан был… — начал Чан и замолчал, когда Минхо слегка сжал его виски, поглаживая пальцами.       — Есть один человек, — наконец тихо сказал Минхо, его голос прозвучал приглушенно. — Он не лекарь. Он… изучает тела. Кости. Мышцы. Он может помочь. Если… если ты позволишь.       Если ты позволишь.       Чан обернулся, смотря в темные глаза растерянного собственным поведением Минхо.       Омега не приказывал, а спрашивал, признавая, что у Чана в этих стенах даже с ошейником на шее есть право на отказ.       Отношения хозяина и раба были простыми и понятными. Но то, что позволял себе Минхо, пугало. Это было слишком похоже на...       На надежду.       Минхо отступил, наконец осознав, что ситуация вышла из-под контроля. Его пальцы дрожали. Он быстро поднялся по скользким ступеням и завернулся в халат, даже не вытеревшись.       — Смени одежду, — сказал он уже почти у самой двери. — Завтрак ждет.       Альфа остался один в тишине, разбавленной мерным плеском воды. В этот короткий момент он понял: даже если бы за ними не следили, даже если бы на его шее не было обруча, он сделал бы то же самое.       Если бы Минхо спросил — Чан бы ответил.       Если бы омега оказался рядом — Чан не смог бы его оттолкнуть.       — Только не это, черт, — пробормотал он, вылезая из купели.       В воздухе всё еще витал их общий феромон, едва разбавляя тяжесть ситуации.