Огонь и я

      Уже на подходе к залу для завтраков, Минхо слышал привычный гомон — живой и до странного родной. Это было так характерно именно для их компании, что омега невольно позволил себе спокойно улыбнуться. Конечно, встречались они достаточно часто, но всё же не настолько, чтобы успевать наговориться вдоволь. Каждый появлялся здесь с припасенным ворохом мыслей, впечатлений и слухов, которые ждали своего часа.       Да, некоторые темы, если быть честным, оставались под негласным запретом. О них не говорили прямо — передавали лишь короткими полуфразами, взглядами, осторожными намеками, понятными только тем, кто умел читать между строк.       Чонин, разумеется, наверняка привез свежие сплетни из очередной поездки: пересуды высшего света, скандалы, аккуратно прикрытые шелками приличий. Сынмин, как всегда, будет цинично и с холодной иронией критиковать всё, на что упадет его острый взгляд. Феликс — разольется звонкой, почти певучей трелью, рассказывая о новых фасонах, южной моде и прическах, которые, по его словам, вот-вот вытеснят всё старомодное и скучное.       А Джисон… Интересно, откроются ли сегодня двери его лаборатории? Или он вновь заперся в своем мирке? Минхо тихо надеялся, что нет. Его холодный, аналитический ум был нужен им всем.       Приближенные же к их кругу альфы на таких посиделках в основном держались в тени. Они либо молчали, либо коротко переговаривались с Феликсом, позволяя ему вести разговор. Иногда Чанбин, не в силах сдерживаться, поправлял Сынмина в тонкостях налогообложения или логистики. Бета в ответ извергал шквал сарказма, граничащего с жестокостью, высмеивая «широколобого цепного пса». И всё же позже Минхо не раз замечал, как Сынмин возвращался к своим записям и аккуратно редактировал цифры. Тогда омега лишь тихо хмыкал, предпочитая ничего не комментировать вслух, чтобы не разжигать новый спор.       Хёнджин держался тише остальных. Чаще улыбался, кивал, будто опасаясь сказать что-то не к месту. Возможно, младший альфа действительно не хотел выставлять напоказ пробелы в образовании или допустить оплошность. Но стоило ему всё же заговорить, как Минхо ловил себя на том, что заслушивается: текучий, бархатный голос альфы завораживал даже его. Он говорил об искусстве, о смене эпох, о том, как меняется восприятие прекрасного.       Сам Минхо в картинах видел только картины и фонд для инвестиций. Переливы света и тени на холстах не вызывали у него ни трепета, ни восторга. Ему было просто плевать на искусство, но нравилось слушать.       Кстати, об альфах.       Минхо, шедший чуть впереди, чувствовал присутствие Чана каждой клеткой кожи. Даже не оборачиваясь, он знал, где именно тот находится, слышал мерное дыхание и ровную поступь следом.       Сцена в купальнях, когда он подпустил альфу непростительно близко, всё еще не отпускала. Казалось, он до сих пор ощущал прикосновения шершавых ладоней к своей коже, помнил давление кончиков пальцев на локоть и плечо. След был прозрачный, почти неуловимый, но для Минхо он ощущался, как горячее клеймо, выжженное изнутри.       Мысли о том, что могло бы случиться, не будь Чан таким сдержанным, настойчиво лезли в голову. Уже сейчас Минхо легко мог представить, как альфа сжимает его талию и резким движением притягивает к себе. Как ладони скользят по мягкому животу, опускаясь ниже, захватывая и сжимая самое уязвимое, самое интимное.       Картина того, как узловатые пальцы Чана впиваются в плоть его бедер, вышла слишком яркой, почти осязаемой. Минхо поспешил резко встряхнуть головой, пытаясь отогнать назойливые образы прочь.       Он шел, как всегда, быстро, будто боялся куда-то опоздать или передумать на полпути. А Чан следовал за ним, не отставая ни на шаг, укутывая пространство вокруг сухим, горьковатым ароматом полыни.       Когда Минхо вошел в зал, разговор не оборвался — лишь на мгновение сменил тон, словно подстроившись под его присутствие. Слуги уже расставляли фарфоровые чашки, на столе дымился недавно испеченный хлеб, а крышки блюд тихо звякали, открываясь одна за другой.       Свежее масло в серебряной масленке притягивало взгляд, сладкий черничный мармелад искрился в утреннем свете, а украшенный веточками укропа паштет из куриной печени так и манил попробовать, вот только у Минхо совершенно не было аппетита.       — Сядь с нами, поешь, — коротко бросил Минхо, оборачиваясь к Чану и наблюдая, как у того расширяются глаза.       Вопросы бежали по высокому лбу альфы строкой, и Минхо без труда их прочел. Если бы Чан хотя бы позволил себе подумать о подобном — о завтраке за одним столом с господами, — его бы непременно выпороли. А тут Минхо сам предлагал нечто совершенно немыслимое, откровенно идущее вразрез с общепринятым порядком.       — Ты с ума сошел? — только и смог прошипеть Чан, невольно сжимая пальцы в кулаки и глядя на омегу с чем-то, подозрительно похожим на осуждение.       — Ой, ладно, — отмахнулся Минхо, а потом фыркнул. — Потом украду тебе кусок черствого хлеба с кухни.       В его словах Чан слышал неприкрытую издевку и глумление, но и это было странно. Пойти на воровство ради него, ради альфы? Нет, у Минхо явно были какие-то проблемы с головой.       Но звонкое «Хён!» не позволило Чану погрузиться глубоко в свои мысли.       Через мгновение к ним подлетел омега, высокий и стройный, одетый, что было просто вызывающе нелепо, в бордовый брючный костюм и даже пиджак, имеющий красивые борты и ряд золотистых пуговиц.       Этот омега без тени промедления заключил Минхо в объятия, и, пусть и был значительно выше его, уткнулся под подбородок старшего носом.       Чувствительного обоняния Чана коснулся насыщенный аромат роскошного жасмина и пудры, отчего его голова закружилась. Даже феромон омеги кричал о его статусе, будто заявляя, что он из тех кругов, куда простым смертным вход заказан.       Аромат смешался с искрящимся персиком самого Минхо, образуя утонченный, пусть и немного дерзкий, коктейль.       — Чонин-и, — приглушенно, почти по-домашнему мурлыкнул Минхо, позволяя себя обнимать, и его пальцы на мгновение вцепились в дорогую ткань пиджака друга. — Долго же тебя не было. Наверняка, есть чем поделиться.       Чонин отстранился, и на его лице расцвела хитрая, знающая улыбка. Его взгляд, острый и оценивающий, тут же скользнул к Чану.       — О, — прозвучало легко, но с отчетливым интересом. — Кажется, это тот самый альфа, который навел смуту в высших кругах. Уже легенда.       И Минхо, и Чан синхронно нахмурились, но задать вопросы не успели. Чонин, сжав ладонь Минхо в своей, уже настойчиво тянул его к общему столу.       Сидящий там Сынмин коротко кивнул подоспевшему другу, медленно помешивая черный кофе ложкой. На его лице ясно отпечатался след бессонной ночи, отчего на душе Минхо стало тепло. Наверняка бета эту ночь провел в таком же томительном ожидании беды, которая, слава Прародительнице, так и не пришла.       Но эта была только первая ночь в череде многих, исход которых оставался неясным.       — Отвратительно выглядишь, — не преминул поддеть Минхо, усаживаясь рядом.       Даже если синеватые круги под глазами выдавали состояние Сынмина, в остальном он выглядел безупречно: темный ханбок с широким поясом сидел на нем идеально, на пальцах виднелись привычные следы от чернил, а на переносице — очки в изящной серебряной оправе. Тонкие цепочки, закрепленные на дужках, мягко поблескивали при каждом движении головы. Пользоваться этим, казалось бы, излишне утонченным аксессуаром Сынмин начал недавно — после того, как понял, что слишком часто снимает очки, и, задумавшись, забывает, где оставил. Теперь же они всегда были при нем, скользя по груди, будто часть его самого.       — Надеюсь, тебе снились кошмары.       — Да, — бесстрастно парировал Сынмин, переводя на Минхо усталый, но острый взгляд. — С тобой в главной роли. Ты требовал дополнительный отчет о доходах с южных рисовых плантаций.       Феликс, развалившийся на низкой оттоманке и греясь в лучах утреннего солнца, тихо хихикнул, наслаждаясь их привычным обменом колкостями. Его альфы, конечно, были рядом. Чанбин с лицом, выражавшим предельную концентрацию, подносил ягоды к губам омеги. Хёнджин же, с мягкой, почти незаметной улыбкой, бережно расчесывал светлые пряди Феликса костяным гребнем, украшенным тонкой резьбой. Их ароматы — сухой дуб и дымный ветивер — были приглушенными, фоновыми, идеально поглощающими и обрамляющими сладкий, солнечный, беззаботный феромон Феликса, создавая вокруг него ауру абсолютного, безмятежного покоя.       Чан, всё еще стоявший у входа, наблюдал за этой сценой, пытаясь понять новые правила игры, в которую его только что втянули. В этом доме всё было не так, как должно было быть. И это пугало его гораздо больше, чем простая жестокость, виды и проявления которой за свою жизнь альфа выучил прекрасно.       В это же время Чонин устроился за столом с видом человека, пришедшего не завтракать, а развлекать публику. Он лениво отломил кусочек хлеба, макнул его в масло и, будто между делом, заговорил:       — В Совете, говорят, снова обсуждают реформы. Ничего конкретного, конечно, — он улыбнулся, глядя куда-то поверх чашек. — Просто слухи. Якобы сборы с альф хотят сделать более пропорциональными их труду. Чтобы никто не чувствовал себя обделенным вниманием.       Феликс заинтересованно приподнял брови.       — О, это же прекрасно! Равенство — залог гармонии, — протянул он, совершенно искренне. — Может, и на ткани наконец обратят внимание, а то эти пошлины…       Сынмин тихо хмыкнул, не поднимая глаз от чашки. Ложка звякнула о фарфор — один раз, слишком четко, чтобы быть случайностью.       Минхо уловил это мгновенно.       — Равенство? — переспросил он, делая глоток воды. — Забавно. Обычно такие меры почему-то сильнее всего бьют по тем, кто и так находится ближе к земле.       — Вот именно, — мягко согласился Чонин. — Особенно по тем, у кого нет громкой фамилии или правильных связей. Но, разумеется, всё это ради общего блага.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Говорят, в первую очередь под удар попадут южные округа. Слишком уж они, по мнению столичных советников, вольнодумны.       Сынмин наконец поднял взгляд. Стекла его очков опасно блеснули, цепочки едва слышно звякнули, когда он наклонил голову.       — Вольнодумство — дорогое удовольствие, — заметил он сухо. — И очень опасное.       Минхо улыбнулся уголком губ.       Южные округа. Альфы. Новые сборы. Вольнодумство — значит, кто-то начал шевелиться слишком активно, а волна смут и распрей с хозяевами дошла до них с севера.       — И, конечно, — продолжил Чонин, словно развивая светскую беседу, — ходят разговоры о том, что за порядком будут следить строже. Чтобы никто не вздумал… превышать свои полномочия.       Феликс вздохнул, принимая очередную виноградину из рук Чанбина.       — Как утомительно жить под таким давлением. Я бы на их месте давно сбежал куда-нибудь поближе к морю.       — Некоторые уже пытаются, — отозвался Чонин легко, но его взгляд на мгновение задержался на Минхо. — Но, как ты понимаешь, не всем дают уйти далеко.       Сынмин аккуратно поставил чашку на блюдце, чтобы ручка совпадала с цветочным узором.       — Значит, пора пересматривать маршруты, — сказал он негромко. — И запасы.       Минхо кивнул почти незаметно. Информация улеглась внутри, выстраиваясь в уже знакомую схему — тревожную, но не неожиданную.       Заставить альф на законодательной основе еще больше работать, еще больше отдавать налогов, и, как следствие, еще меньше жить свою жизнь. Феликс, не осознавая этого, сказал правду: многие альфы уже пытаются бежать в более лояльные части Империи. Кто-то скрывается на севере, там, как говорили, раньше велись активные кампании по уравниванию прав альф и омег. Кто-то предпочел более легкий способ: скрыться у моря и первым кораблем вырваться за пределы государства.       Попытки бегства были, а наказание за них явно не стоило потери пусть и не свободы, но собственной жизни. Бунтовщики и беглецы карались особенно жестоко. Часто им рубили головы прямо на главной площади города, устраивая показательную казнь в назидание другим.       Сощурив темные глаза, Чан внимательно слушал этот разговор. Он не улавливал всех оттенков слов, но чувствовал — кожей, инстинктами альфы — что сказанное, как минимум, кроет под собой второе дно.       Он заметил, как все они реагируют на определенные фразы. Плечи Минхо едва напрягались, а стальные палочки в левой руке негромко звякали. Сынмин, кажется не обращая на это внимание, указательным пальцем поправлял очки. А Чонин же выбирал слова с точностью ювелира, будто боялся совершить ошибку.       Один Феликс искренне наслаждался этой болтовней, опьяненный феромонами своих альф и их неприкрытой заботой.       Только вот один из них, что был крупнее и источал спокойный, почти домашний аромат выдержанного дуба, подслеповато щурился и иногда встряхивал головой. Он тоже слушал, анализируя чужой разговор, пусть и старался никак не реагировать.       Чану стало откровенно тревожно.       Он привык вести за собой и защищать, но сейчас поймал себя на мысли, что оказался рядом с теми, кто ведет за собой. У него не было доказательств, но чутье кричало — Чан оказался посреди толпы, в которой никого не знал.       Кроме Минхо, взгляд которого был слишком сосредоточен для того, кто пришел праздно позавтракать с друзьями.       И почему-то альфе еще сильнее захотелось остаться рядом с ним. Просто посмотреть, как далеко тот сможет зайти.       Пока они болтали, дверь в небольшую залу приоткрылась. Чан мгновенно насторожился, метнув взгляд ко входу, но больше никто на это и внимания не обратил. Они все ждали гостя, который займет пустующий стул.       Небольшого роста омега прошел мимо, даже не взглянув, но сам Чан отметил его внешний вид: уставшее лицо, ворох непослушных волос с одной стороны оказался примят, будто он уснул за столом. Но одет он был так же аккуратно, как и его друзья: в кипельно-белую рубашку и наброшенное сверху свободное кимоно. Его аромат — старый пергамент и сухой можжевельник — витал вокруг него нимбом ученого-отшельника, равнодушного ко всему, кроме своих изысканий.       — Чонин-и приехал, — произнес он мелодичным, но лишенным эмоций голосом, — почему меня не известили?       Не дожидаясь ответа, омега направился к пустующему стулу, опустился на него и тут же, с видом оскорбленной невинности, подставил Чонину округлую щеку.       — Хён, опять ты за свое! — попытался запротестовать Чонин, но новоприбывший лишь закатил глаза, полные театральной скорби. Их выражение было настолько отчаянно-жалостливым, что Чан в моменте поймал себя на мысли, что и сам бы его поцеловал.       Чонин сдался тоже: со вздохом он нагнулся и звонко чмокнул подставленную щеку, вызвав взрыв веселого смеха у остальных. Самому Чонину было совсем невесело — он схватил кружевную салфетку и показательно протер губы.       — Завидуйте молча, — самодовольно хмыкнул омега, сияя от победы. — Лишь Джисон ведает, как вытянуть из нашего светского льва поцелуй.       — Будто у него был выбор, — буркнул Сынмин, делая быстрый глоток кофе. — Особенно когда ты смотришь на него глазами побитой собаки.       — Кстати о собаках, — встрепенулся Джисон, без церемоний отламывая кусок свежего хлеба. — Сынмин, как дела?       Вопрос, заданный нарочито небрежно, повис в воздухе. И тут же был похоронен под волной заливистого смеха Феликса, к которому тут же присоединились Чонин и Минхо. И Минхо, как с удивлением отметил Чан, смеялся по-настоящему — громко, запрокинув голову, обнажив изящную линию горла.       Этот звук, такой неожиданный и живой, на мгновение показался Чану очаровательным. И он, сам того не заметив, позволил себе легкую улыбку. А следом нахмурился, с досадой ощутив, как границы его железного самоконтроля дают первую, опасную трещину.       — И раз уж мы действительно заговорили о собаках, — вновь подал голос Чонин, обводя собравшихся ленивым взглядом и останавливаясь на Минхо. — Вы слышали свежую сплетню из салона герцогини Ив?       Минхо нахмурился и медленно покачал головой. Но что-то в слишком серьезном выражении лица младшего омеги заставило его мгновенно собраться и сосредоточить на нем всё внимание.       Сынмин, уловив это напряжение, тоже выпрямился, словно готовясь услышать нечто неприятное.       — Ну так вот, — томным голосом начал он, рассчитывая на то, что его будут слушать не перебивая. — Говорят, будто бы ее любимый пекинес, тот самый с рубиновым ошейником, устроил маленький… хаос в ее зимнем саду. Перевернул несколько горшков с редкими орхидеями. Негодник совершенно испортил композицию.       Минхо невольно сжал палочки крепче.       — Пекинес? — переспросил он, не веря своим ушам.       Неужели этот проныра Ян Чонин решил пересказать то, что случилось с ним самим и о чем так яростно судачили в салонах?       Феликс же, светлая душа, ахнул и приложил ладони к усыпанным веснушками щекам.       — Бедный песик! Наверняка его накажут! И разве стоят какие-то орхидеи наказания живого существа?       — Не стоят. Но цветы были самые что ни на есть диковинные, дорогой. — Чонин провел пальцем по ободку чашки. — Сорт «Дыхание призрака» с белыми, почти прозрачными лепестками. Очень капризные. И, как выяснилось, совершенно не терпят… грубого вмешательства в корневую систему.       Минхо, опустив взгляд в свою тарелку, сделал вид, что изучает узор на фарфоре. Сынмин ровно и безэмоционально отрезал кусок ветчины. Джисон, набив щеки хлебом с джемом, жевал и переводил взгляд с одного на другого. Даже он чувствовал, что в воздухе повисло что-то тяжелое, но расшифровать подтекст пока не мог.       — Корневая система, — повторил Сынмин, и его голос не выдал внутреннее напряжение ни единой нотой. — Если я правильно помню, для таких растений важен не только регулярный полив, но и чистота почвы. Любая посторонняя примесь может погубить их.       — Именно так, — кивнул Чонин, ловя его взгляд на долю секунды. — Но проблема, видите ли, глубже. Герцогиня, в своем… огорчении, приказала провести ревизию всего сада. Проверить каждый горшок. Перетрясти все запасы грунта. — Он сделал паузу, давая словам осязаемо повиснуть в воздухе. — И, представьте, в самом дальнем, заброшенном уголке оранжереи, под старыми ящиками, нашли целую колонию корней совершенно другого растения: сорного и агрессивного. Которое, если бы его не обнаружили, могло бы отравить всю почву и погубить коллекцию.       В зале воцарилась краткая, звенящая тишина.       Феликс смотрел на Чонина округлившимися от драматизма истории глазами. Хёнджин прекратил расчесывать светлые волосы омеги, и молча переводил взгляд с одного говорящего на другого, чувствуя напряжение, но не понимая деталей. Чанбин сидел неподвижно, его взгляд был прикован к Сынмину, будто он пытался увидеть истинный смысл не в словах, а в самой атмосфере.       А Чан, казалось, вовсе перестал дышать, обратившись в слух.       Минхо медленно поднял глаза и встретился взглядом с Чонином.       — И что же сделала герцогиня с этим… сорняком? — спросил он, и его голос звучал спокойно, почти безучастно.       — О, она действовала решительно, — Чонин слегка наклонился вперед и жасмин в его феромоне стал чуть гуще, ядовитее. — Выкорчевала и сожгла. А землю в том уголке засыпали солью. И теперь, говорят, она ищет нового садовника. Очень внимательного. Который бы следил не только за цветами в саду, но и за ее собачкой.       Сынмин отложил нож и вилку, приборы тихо звякнули о фарфор. Из рукава ханбока он достал свой потрепанный блокнот и быстро начертил что-то на чистой странице.       — Поучительная история, — произнес он сухо. — Напоминание о том, что профилактика всегда дешевле лечения. И что даже в самом красивом саду нужно вовремя выпалывать сорняки.       Он бросил взгляд на Минхо — короткий, как вспышка сигнального фонаря. Омега кивнул, принимая сообщение, и затем посмотрел на Чана, всё еще стоящего у окна.       Бледные солнечные лучи обнимали его широкую фигуру, скользили по каждому шраму, будто нарочно выставляя на свет всю историю альфы. От вида этого сильного, немного растерянного мужчины, с ясным, прямым взглядом, у Минхо болезненно ухнуло сердце.       Из сообщения Чонина было кристально ясно: виконт сдержит свое обещание и будет пристально за ними следить. А наказание будет таким, от которого смерть покажется им обоим милее.       Только вот… Строя свои козни, дядя не учел одну вещь: характер племянника. Минхо сжал пальцы сильнее, смотря на Чана почти с яростью.       Этот невиновный ни в чем альфа не пострадает в этом доме. Не по его, Минхо, прихоти уж точно.       — Надеюсь, новый садовник герцогини знает, — почти без эмоций проговорил Минхо, откладывая палочки, — что некоторые сорта орхидей выделяют смертельный яд.       Чан вскинул бровь, глядя на него, будто требуя ответа, который и так был на поверхности.       — Точно, — прожевал Джисон, снова вступая в разговор. — Видел я как-то труп. Внутренние органы полностью разъело токсинами цветов.       — Как жаль, — пожал плечами Сынмин. — Такая глупая смерть.       Чонин же кивнул, взглядом умоляя Минхо быть осторожнее.       — И вообще, — снова оживился Джисон, тоже смотря на Минхо. — А кто это?       Он совсем не манерно указал пальцем на маячавшего за их спинами Чана, и замер, ожидая ответа.       Который почему-то пришел не от самого Минхо.       — Братик купил себе альфу! — пискнул омега, аж подпрыгнув в объятиях Хёнджина. — Дядя был так зол! А еще у Чана вся грудь в шрама…       — Феликс! — взвился Минхо, поднимаясь со своего стула. — Джисон, я позже к тебе зайду. Нужно… кое-что обсудить.       Сказал он и развернулся к выходу, не намеренный продолжать разговор.       По уже выработавшейся за короткое время привычке, Чан последовал за ним, оставив гостиную в тягостном молчании.       — Я… я сказал что-то не так? — прошептал Феликс, растерянно глядя вслед уходящему брату.

***

      Остаток дня прошел в молчании. Минхо не избегал Чана — он просто погрузился в работу и бумаги, пытаясь вернуть себе привычный контроль.       Но, перебирая утреннюю почту, в голове омеги проигрывался разговор за завтраком. То, что в высших кругах уже вовсю обсуждают выходку племянника виконта, было тревожным звонком. Слухи в их мире распространялись быстрее чумы, и каждый сплетник с наслаждением приукрашивал детали, глумясь над юным советником, который осмелился поставить под сомнение незыблемый порядок.       И вместе с тем, слухи играли на руку самому Минхо. Виконт и его приближенные не решатся просто по-тихому «убрать» Минхо — всё же он уже был значительной и известной фигурой. По этой же причине они не тронут и Сынмина, чей голос регулярно звучал в Совете. Или, тем более, Чонина — его семья имела слишком большое влияние на королевскую семью в том числе.       Нет, они переключатся на кого-то попроще. На кого-то, чье исчезновение не заметят и не будут оплакивать.       Например, на альфу — безымянную собственность, купленную на рынке.       Минхо оторвался от пергамента, коротко взглянув в угол кабинета. Чан сидел там, погруженный в книгу, его профиль резко вырисовывался в последних лучах заходящего солнца. Тень длинных ресниц падала на щеку. И омега почти залюбовался этой сосредоточенной и неподобающей его статусу задумчивостью.       Этого не случится, пообещал он себе. Виконт часто говорил, что альфа — первый компаньон и защита омеги. Так почему было не попробовать тот вариант, где омега защищает своего альфу?       Встрепенувшись от этой мысли, Минхо распрямил спину. Позвоночник ныл от часов сидячей работы, да и свечи на столе почти догорели, погружая кабинет в интимный полумрак.       — Кажется, можно на сегодня закончить, — негромко проговорил Минхо, будто боясь разрушить атмосферу. — Ты голоден?       Вопрос выдернул Чана из чтения, и он кивнул, откладывая книгу.       — Немного, — признался он, глядя в уставшие глаза омеги. — Украденного тобой хлеба оказалось недостаточно.       Минхо задумчиво пожевал губу, а потом почти весело хмыкнул.       — Конечно, поддерживать такие мышцы, — улыбнулся Минхо, но быстро спрятал улыбку. — Нужно мясо, да?       — О чем ты? — сощурившись, спросил Чан.       — Да так. Ни о чем.       Вместо роскошной залы на ужин Минхо привел Чана в кухню.       Здесь еще ярко пылали угли в огромной печи, наполняя пространство сухим жаром и запахом тлеющей древесины. Повара уже разошлись — ужин виконта был подан, их рабочий день закончился.       — Молодой господин! — вскрикнула альфа-служанка, вытирая руки фартуком и кланяясь Минхо. — Я сейчас велю накрыть в малой столовой, вам негоже…       Но Минхо только поднял руку, останавливая поток ее слов, и уселся за массивный дубовый разделочный стол, на котором еще лежали ножи и остатки неубранной зелени.       — Не переживай, Анита, — его голос звучал очень тепло, — мне и моему спутнику будет уютнее здесь. Плюс, — он сделал паузу, кивком приглашая Чана сесть напротив, — здесь теплее. В столовой как обычно гуляет сквозняк.       Зная упрямый нрав молодого господина, служанка только вздохнула и покачала головой, но в ее взгляде светилась почти материнская нежность. Вскоре перед ними появилась корзинка с еще теплым, хрустящим хлебом и две простые глиняные миски с густым мясным рагу, от которого шел парок.       Смутившись, Минхо отметил, что его порция была куда больше, чем порция Чана. Поэтому он просто поменял их миски, принявшись за еду.       Чан еще несколько секунд просто смотрел на него. Смотрел, как омега, наследник влиятельного дома, без церемоний уплетает простую пищу на кухне, в круге света от одной оставленной свечи. Потом медленно взял свою ложку.       С этим омегой определенно было что-то не так. А, может, он просто был хорошим человеком.       Без привязки к гендеру или своему положению, Минхо просто был таким: достойным.       И в полутемной, тихой кухне, в тепле печи, эта мысль казалась Чану не безумием, а внезапно открывшейся, тревожащей душу истиной.