Огонь и я

      Туман преследовал его всюду, куда бы он ни пошел.       Густой, но мягкий и шелковистый, будто дымка от далеких осенних костров, он обволакивал тело, оседая на коже рук крошечными капельками. И Минхо плыл в нем, теряя ощущение времени и пространства, двигаясь по какому-то внутреннему наитию. Под ногами мягко пружинила усыпанная гравием дорожка. Вокруг царила тишина.       Звуков не было, кроме одного — дыхания. Сам сад дышал вокруг, и Минхо чувствовал его влажное, пахнущее прелой листвой и влажной землей дыхание на своей шее.       Омега находился в лабиринте.       Высокие стены из идеально подстриженных тисов тянулись вверх, смыкаясь над головой, оставляя лишь узкую полоску неба. Ряды плотно посаженных кустарников едва пропускали свет, заполняя пространство бледным, молочным сиянием.       Кажется, за изгибом тропы, должен был быть грот, увитый плющом. Или ручей с каменным мостиком. Минхо не мог вспомнить. Живая изгородь лабиринта, пугающая своей бесконечностью, вела его дальше.       И он послушно шел, пробираясь сквозь туман и тишину, нарушаемую шепотом листьев где-то высоко-высоко. О чем они говорили? Минхо не мог понять, как бы ни прислушивался. Они подбадривали или, наоборот, так же потешались над юным омегой, выходки которого уже стали предметом для сплетен в изящных салонах?       Но шепот казался скорее мягким, почти колыбелью, будто кто-то читал ему старую сказку на забытом языке.       Поддавшись своему упрямству, Минхо шел дальше в одиночестве, не зная куда, и уже готовый смириться с тем, что этот путь не имеет конца.       И тогда туман впереди расступился.       Фигура возникла не постепенно, а явилась сразу, целиком, будто всегда здесь стояла и просто ждала, когда он приблизится. Это был Чан.       Сперва Минхо его не узнал. Альфа перед ним хоть и был Чаном, и в то же время казался совершенно другим. Не тем, кто сидел в углу его кабинета, сгорбившись над книгой, всем своим видом излучая подавленную ярость. И не тем, кто молча ел рагу на кухне, украдкой наблюдая за ним. Этот Чан стоял прямо, гордо расправив широкие плечи и приподняв подбородок. На нем не было грубых, пропахших потом и пылью одежд раба. Струящаяся белоснежная блуза из тончайшего шелка мягко облегала мощный торс, странным образом подчеркивая изящные изгибы мускулистой фигуры.       Но самое важное — на нем не было ни единого следа чужой воли. Гладкая кожа, не изуродованная ни шрамами, ни клеймом, отливала теплым золотом в призрачном свете. Мощная шея в широком вороте блузы была свободна — ни кожаного ошейника, ни холодного серебряного обруча, врезающегося в плоть. Этот Чан не был рабом. Он был господином. Владельцем самого себя и, возможно, этого сада.       И он улыбался. Искренней, теплой улыбкой, от которой лед в груди Минхо дрогнул, затрещал и начал медленно, неумолимо таять, наполняя всё внутри щемящим, болезненным теплом.       Сердце Минхо сделало странный, болезненный толчок, а ноги сами понесли его вперед. Интуитивно, он протянул руки, зная, что его не оттолкнут. Разум и тело не сковывали привычная настороженность или расчет, страх потерять лицо и выглядеть нелепым тоже растворился. Им движила потребность — всепоглощающая и первобытная потребность быть рядом со своим альфой.       Он упал в эти объятия. Или его приняли в них. Разницы не было. Сильные руки обхватили его талию, прижали к твердой, надежной груди, под тонким шелком спокойно и мощно билось сердце. Щекой Минхо ощутил тепло чужого тела, а в нос ударил знакомый, но теперь не приглушенный, а полный и чистый аромат — согретая на солнце полынь с дымными нотками жженого пороха. Запах призрачной свободы и отвоеванной власти.       — Ты заблудился, — сказал голос над его головой, и это был голос Чана, но такой, каким Минхо никогда его не слышал: низким, полным безмятежности.       — Я искал тебя, — просто ответил Минхо.       Чувство умиротворения накрыло его с головой, теплое и густое, как мёд. Оно проникало в каждую клеточку, растворяя остатки напряжения. От тревог и одиночества не осталось и следа. Впервые за долгое время он вдохнул полной грудью, и приподнял лицо.       Чан смотрел на него всё с той же нежностью, а Минхо смотрел на его губы. Мягкие даже на вид, бархатистые, словно лепестки майской розы. Омега потянулся к ним, желая попробовать на вкус и…       …и проснулся.       Над ним был не туманный небосвод парка, а знакомый полог его собственной кровати. В ушах стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком сердца в висках. Часы на каминной полке тикали, отсчитывая секунды в реальном мире. Стеклянный циферблат, подсвеченный углями в камине, показывал три часа ночи.       Минхо лежал неподвижно, пытаясь удержать в ладонях ускользающие обрывки тепла и того абсолютного покоя. Грудь ныла призрачной, сладкой болью. На щеке, казалось, еще чувствовалось прикосновение шелка, пока вокруг витал смешанный с его спокойным персиком аромат полыни.       Внезапный сон полностью выбил его из колеи.       Он замер, прислушиваясь. В поместье царила гробовая, неестественная тишина, нарушаемая лишь мерным, чуть свистящим дыханием из-за ширмы, за которой спал Чан. Присутствие альфы было незримым, но ощущалось каждой клеткой — покои Минхо, его спрятанное от мира пространство, были переполнены чужим феромоном. Эта отталкивающе-притягательная смесь будила в глубине души что-то первобытное и давно запертое — инстинктивное желание, от которого омегу годами учили бежать. Он должен был либо подчиниться этой силе, растворившись в ней, либо бросить ей самоубийственный вызов.       Проведя еще полчаса в тяжелом забытьи, дыша этим навязчивым, пьянящим воздухом, Минхо понял: он больше не может это выносить. Ему нужно было вырваться. Сбежать. Проветрить голову, прежде чем омега внутри сделает выбор за него.       Поэтому он, затаив дыхание, аккуратно выбрался из теплого гнезда. Обнаженные ступни коснулись холодного паркета, и ледяные мурашки побежали вверх по ногам, наконец-то пробуждая тело от сонного ступора. Минхо двигался плавно и осторожно, чтобы не спугнуть чуткий сон альфы. Набросив на плечи первый попавшийся под руку теплый домашний ханбок, он бесшумно выскользнул из покоев.       В поместье было еще одно место, где он мог спрятаться даже от самого себя. И Минхо, не отдавая себе отчета, направился туда.       Когда дверь с тихим щелчком замка затворилась, Чан выждал еще мгновение и приподнялся на узкой койке. Его глаза едва заметно горели в темноте, лишенные сонной мути, а разум был удивительно чистым.       Инстинкты, отточенные годами, когда спокойный сон мог стоить ему жизни, включились и он нахмурился. Куда в такой час мог направиться Минхо? Наушничать дяде или… Или на тайное свидание? Мысль, острая и неприятная, вонзилась в сознание, заставив челюсти непроизвольно сжаться.       Лежать и гадать было не в его правилах — Чан должен был найти ответ.       Прятаться или скрываться его никто не учил — он освоил это мастерство сам. Умение издавать как можно меньше звуков, сливаться с тенью, становиться никем уже текло по его венам вместе с кровью. Поэтому вслед за омегой он выскользнул бесшумно. Только прикрыл за собой дверь, чтобы их не стали искать в случае чего.       В неподвижном воздухе коридора он без труда уловил легкий, сладковатый шлейф — персик, смешанный с тревогой, и пошел по нему.       Он видел, как силуэт Минхо, знающий дом как свои пять пальцев, скользнул по парадной лестнице вниз, но свернул не в библиотеку или кабинет, а в темный проход к служебным помещениям. Кухня, — мгновенно сообразил Чан. И что-то внутри него сжалось. Господин просто проголодался или намеренно хотел что-то украсть?       Догадок было слишком много, но Чан решил подождать и посмотреть, что Минхо сделает дальше.       Спрятавшись в арочном проеме, альфа наблюдал из тени.       В кухне Минхо не брал много.       Чан отметил это почти с удивлением: несколько лепешек, кусок солонины, сверток сушеных фруктов. Потом — маленький мешочек с порошками и пузырек настойки, спрятанные за ящиком с посудой. Всё это омега распихал в рукава ханбока, и поспешил скрыться с места преступления.       Только Минхо не пошел обратной дорогой в покои. Он двинулся вглубь лабиринта узких, пахнущих мылом и влажным деревом коридоров, где жила прислуга. Остановившись у одной из дверей, Минхо тихо постучал. Один раз, потом второй. Будто боялся, что ему откроют.       Дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло испуганное, усталое женское лицо альфы. Анита.       — Господин… — выдохнула она, побледнев.       — Тише, — прошептал в ответ Минхо и проскользнул внутрь.       Чан остался в тени коридора, но дверь была приоткрыта достаточно, чтобы он мог наблюдать эту странную встречу из первого ряда.       Комната служанки была крошечной. Узкая кровать, сундук, таз с водой. И — ребенок. Завернутый в грубую ткань, он лежал у Аниты на груди и сопел, сжимая крохотный кулачок.       От этого зрелища вся кровь в жилах Чана похолодела. Сердце болезненно ухнуло в груди, когда он пытался понять, не обманывает ли его чутье.       Малыш был альфой.       Феромон от него шел пусть и слабенький, но присыпанный пудрой розмарин обещал раскрыться и налиться силой, когда он немного повзрослеет.       Минхо же, как ни в чем не бывало, принялся доставать из рукавов украденные запасы.       — Вот, — прошептал он. — Тебе нужно больше есть, чтобы молоко не пропадало. И настойка — по капле, не больше. Я сказал Джисону, он попробует достать еще.       Настойка, очевидно, была чем-то запрещенным, что перебивало природный феромон. Отсюда и совсем слабый запах ребенка.       — Управляющий приходил сегодня днем, — проговорила Анита, принимая гостинцы от Минхо и едва дыша. — Сказал, что через три дня будет проверка. Если найдут…       Договаривать не было нужды. Они оба знали, что тогда случится.       И Чан знал тоже.       Альф не прятали. Альф изымали. В лучшем случае отправляли в приюты, где их растили голодными, злыми и благодарными за каждую корку сухого хлеба. В худшем сразу перепродавали. Юные альфочки росли в суровых, нечеловеческих условиях, чтобы стать заменой на рудниках и фабриках. Те, которые отличались физической силой, выступали на аренах, где могли хотя бы заработать реальные деньги. Чан видел таких. Был таким.       Голодным, злым, ненавидящим каждый свой день.       Иногда рожденных у прислуги омег оставляли с родителями, позволяли им заботиться о потомстве, чтобы потом сослать в специальное учреждение для безродных, где они могли получить какое-никакое образование. С альфами же так не церемонились — родителей с ними разлучали.       Всегда.       Но Анита прятала ребенка, по сути совершая государственное преступление. И Минхо покрывал ее. Даже носил еду и медикаменты, чтобы поддержать новоиспеченную мать и ее дитя.       — Не найдут, — сказал Минхо так уверенно, что это прозвучало почти набатом тихой ночью.       — Господин, — Анита вцепилась пальцами в край его рукава. — Он же… он же альфа. Его нельзя…       — Я знаю, — перебил он мягко. — Я знаю, что нельзя. Но он будет здесь, с тобой. Со своей матерью.       Анита закрыла лицо руками, не в силах сдерживать слезы, а Минхо аккуратно забрал у нее пищащий сверток.       Крошечный, сонный альфочка сразу потянул к омеге пухлые ручки, касаясь его лица, и вот тогда Чан увидел настоящее чудо.       Вся скованность, вся усталая искусственность слетели с Минхо. Его плечи опустились, лицо просветлело. Он улыбнулся, а потом рассмеялся тихо, но искренне, и наклонился к ребенку.       — Ох, ты же совсем не спишь, проказник, — его голос стал теплым и воркующим, таким, какого Чан не слышал никогда.       Минхо погладил его по пушистой головке, и его запах… Запах омеги преобразился. Пропала острая сталь тревоги, исчезла приторная сладость. Остался лишь чистый, теплый, медовый оттенок согретого лучами солнца персика. Запах безопасности, нежности и абсолютной, немыслимой для их реальности чистоты.       У Чана перехватило дыхание.       Всё его существо онемело от шока. Перед ним разворачивалась картина дерзкого, тихого бунта. Чан уже знал, что Минхо ничего не стоит нарушить правила этикета. Но то, что омега делал сейчас, выходило за рамки разумного. Он взрывал саму основу мироустройства Империи. Он спасал то, что по всем законам мира должно было быть уничтожено и перемолото в пыль: связь матери-альфы и ее потомства.       Связь, которую у самого Чана отняли много лет назад.       В груди Чана что-то дрогнуло, надломилось и обнажило старую, до сих пор не зажившую рану. Он вспомнил лицо своей матери, ее руки, последнее объятие перед тем, как их растащили по разным телегам. Никто не вступился. Никто не принес им тайком хлеба. Никто.       И уж тем более не омега.       Но Минхо… Этот хрупкий, испуганный омега в бархатном халате стоял здесь, в вонючих апартаментах прислуги, укачивая на руках незаконнорожденного альфочку, и рисковал всем, чтобы отсрочить ту же самую трагедию для другой женщины.       Впервые Чану захотелось закричать. Захотелось сжать плечи Минхо, как следует встряхнуть, чтобы мозги на место встали, и закричать в его лицо. Альфа хотел схватить его и вытолкать прочь из этой комнатки, спасая его от него же самого.       Только вот он так и не смог двинуться. Это зрелище будто пригвоздило Чана к полу. Впервые за долгие годы он наконец увидел не справедливость, которой не существовало, а милосердие. Дикое, иррациональное, самоубийственное милосердие. И оно было направлено на тех, кого Минхо считал своими. На альфу и ее дитя.       — Сильный, — шепнул Минхо. — Упрямый. Как и положено альфе.       Ребенок заерзал и тихо пискнул. Анита замерла, но Минхо уже знал, что делать: легко, почти привычно, покачал его, зашептав что-то ласковое, касаясь кончиком носа бархатной щечки.       Чан почувствовал, как внутри что-то неприятно смещается.       — Проверки не будет, — вдруг не меняя интонации проговорил Минхо. Его голос звучал так же плавно, будто он продолжал петь малышу колыбельную. — У управляющего появится много других дел. Уж поверь мне, Анита.       Он ласково улыбнулся альфе, точно так же, как она улыбалась ему, когда подавала миску с рагу на ужин, и аккуратно переложил малыша в ее руки.       А потом он тихо попрощался, понимая, что и так уже задержался в этой комнате.       Когда Минхо вышел в коридор, его лицо снова стало собранным. Почти пустым. Он шел обратно так же бесшумно, и Чан снова стал тенью, следуя за ним на расстоянии.       Но, оказавшись у своих покоев, Минхо сжал дверную ручку, а потом повернулся к нему:       — Ты можешь перестать прятаться, — сказал он негромко. — Я знаю, что ты шел за мной.       Спустя мгновение тень шевельнулась и Чан вошел в полосу тусклого лунного света.       — Ты сумасшедший, — выдохнул он, плотнее прикрывая за собой дверь комнаты омеги. — Полный, беспросветный, дурак-самоубийца.       — Доброй ночи тебе тоже.       — Я серьезно, — не поддался на явную попытку сменить тему Чан. — Ты понимаешь, что вообще делаешь?       Минхо замер посреди комнаты, впиваясь в альфу сияющим от безумия взглядом.       — Это не твое дело, Чан.       — Не мое дело?! — Чан сделал шаг вперед, его фигура заполнила пространство, запах полыни и пороха стал едким, удушающим. — Ты только что совершил государственную измену на моих глазах! Ты прячешь ребенка-альфу! Ты хоть понимаешь, что с тобой сделают, если узнают?       Его голос сорвался на шепот, шипящий и страстный. Ничего общего с той нежностью из сна. Но такова их реальность, напомнил себе Минхо, сжимая в кулаки маленькие пальчики.       — Тебя не отправят в ссылку, Минхо. Для омеги твоего статуса это слишком просто. Тебя объявят выродком. Омегой с «поврежденными инстинктами». Твое имя сотрут из родословной. Тебя отправят в «Сады Афродиты», — Чан прервался, сглатывая густую слюну, будто даже говорить об этом было мерзко для него, — где из таких омег, как ты, делают послушных, пустых кукол, исполняющих прихоти высших чинов!       Минхо устало присел на стул и опустил голову — ему нечего было ответить.       О, будто бы он сам не знал, как сильно рискует. В его руки попадали письма не только от обиженных судьбой альф. Писали ему и омеги. Как их обвинили и собираются отправить на «перевоспитание», после которого они вернутся уже не самими собой.       Как там сказал Чан? Пустые, послушные куклы. Именно такими становились омеги, имевшие мужество противостоять системе. Убить их было слишком просто, отправить на тяжелые работы — бесполезно, они бы не протянули на рудниках и дня. Поэтому они делали то, что умели — становились красивыми аксессуарами, в арсенале которых не было слова «нет».       — Забавно. Меня пугает мой собственный альфа, — без привычной страсти в голосе проговорил Минхо.       Он устал. Так чертовски устал от всего этого. От молчания. От подковерных игр, которые сам же и вел. От того, что был вынужден объяснять мотивы своих поступков еще и Чану.       — Я не пугаю, — резко ответил альфа. — Я предупреждаю, раз ты, очевидно, где-то растерял все мозги.       Чан прошел по комнате и остановился в шаге от него. Его феромон накрыл Минхо плотной волной, смешавшись с холодным ароматом тревоги омеги.       — Ты не обязан это делать. Это не твоя война.       — Ошибаешься, — тихо ответил Минхо, в мгновение лишившись всех своих сил. — Это как раз моя война. Я просто слишком долго делал вид, что ее нет.       Чан замолчал.       Его взгляд скользнул по комнате — по полкам с книгами, по столу с аккуратно сложенными бумагами, по неубранной постели с гнездом из подушек.       Наконец он вновь подал голос. И этот странный, скрипучий звук прокатился по спине Минхо, покрывая кожу мурашками от затылка до самого копчика.       — Я боюсь за тебя, — признался Чан неожиданно, словно слова сами вырвались из его рта. — Потому что я знаю, как эта система ломает тех, кто думает, что может быть умнее.       Минхо смотрел на него внимательно и долго, будто хотел увидеть в чужих глазах хотя бы намек на ложь или возможность извлечь личную выгоду.       Только вот ничего из этого там не было. Чан не отводил от него напряженного взгляда. Да, он был зол, конечно. Но вместе с этим Минхо увидел главное — страх на уровне инстинктов. Страх потерять того, кого уже по какой-то нелепой, искаженной логике мира и обстоятельств начал считать своим.       Сложилось впечатление, что альфа боялся за своего омегу. Боялся его потерять. Боялся, что его переделают, лишат индивидуальности.       Это уже было абсолютно лишним. Они никто друг другу и никогда не станут чем-то большим, чем господин и его слуга. Минхо это понимал, но вот почему-то принять реальность оказалось удивительно сложно.       — Тогда привыкай, — сказал он мягко. — Потому что я не изменюсь и не передумаю.       Он аккуратно, будто боясь спугнуть бабочку с тонких лепестков цветка, коснулся напряженной челюсти Чана кончиками пальцев, заставляя альфу вздрогнуть, а потом повел плечами. Халат беззвучно соскользнул на пол, оставив Минхо в одной тонкой ночной рубашке.       И, не дожидаясь ответа, не глядя больше в эти полные бури глаза, он скрылся под одеялом в своем гнезде, демонстративно повернувшись к альфе спиной.

***

      Новый день начался, не спрашивая, готов ли он.       Очередную ночь Минхо провел почти без сна. Крутился с боку на бок, то укрываясь, то спинывая одеяло с полыхающего тела. И всё время думал.       Слова Чана засели крошечной занозой на пальце, которую он не мог вытащить. Оставалось только отрубить руку по локоть.       Слуга появился почти сразу, стоило Минхо встать с кровати и протереть сухие глаза.       — Господин, — почтительно склонился он. — Виконт ожидает вас за завтраком.       Омега кивнул, не задавая вопросов, но внутри всё неприятно сжалось. В голове вновь зазвучали предостережения Чана, но Минхо отогнал их, как назойливую муху.       Он был уверен, что никто не видел. А если всё-таки…       Если донесли. Если заметили. Если этот разговор — только формальность перед тем, как отправить его под суд?       Входя в залу для завтраков, Минхо заставил себя спокойно вдохнуть и распрямить спину. Если виконт хотел сыграть в очередную игру, он примет правила.       Его дядя уже сидел во главе стола. Он аккуратно резал спелый персик, вспарывая бархатистую кожицу острым ножом, и раскладывал сочные дольки на тарелке. Изысканный аромат холодной лилии витал вокруг старшего омеги, подавляя все остальные запахи.       — Садись, племянник, — произнес он нарочито мягким голосом, не отрываясь от своего занятия. — Ты бледен. Беспокойная ночь?       Сердце Минхо сжалось и провалилось в пустой желудок, кровь мгновенно отлила от лица. Он знает. Кто-то видел его ночью и доложил.       — Размышления не давали уснуть, дядя, — выдавил он, глядя на свою пустую тарелку.       Пальцы дрожали так сильно, что Минхо сжал ткань одеяния под столом, чтобы окончательно не выдать своего состояния.       — Размышления, — повторил виконт, откладывая нож. Сладкие капли персика ярко блеснули на полированной стали. — Пока ты, Минхо, жертвуешь собственным сном, твой альфа шляется по ночам.       Обжигающий румянец стыда и паники подпалил щеки Минхо. Он почувствовал, как под тонкой тканью нижней рубашки выступил холодный пот.       — Ч-что? Я не понимаю, дядя.       — Мои люди сообщили, что твоего альфу видели после полуночи в кухне. — Он сделал глоток чая. — Неужели в моем доме начали воровать?       — В… кухне? — голос его предательски дрогнул. — Возможно, он был голоден. Я… я не достаточно озаботился его ужином.       Виконт кивнул, словно размышляя над этим оправданием.       — Возможно. Но правила, Минхо, существуют не просто так. Альфы вне своих помещений ночью без сопровождения… это проступок. А проступок альфы — это упущение его господина. Помнишь нашу беседу?       Минхо помнил. Каждое слово отдавалось эхом внутри черепа: «Ты отвечаешь за его действия. Его проступки — твое наказание и твой позор».       Сердце с перебоями стучало уже где-то в горле, мешая говорить.       — Я помню, — прошептал он, и мир вокруг поплыл.       Что ж. Он сам добровольно на это подписался. По крайней мере, виконт не знает ту пугающую правду о том, что на самом деле происходило ночью. Это немного приободрило омегу. Но угроза наказания всё еще висела над ним, как лезвие гильотины.       Смысла отсрочивать неизбежное не было. Минхо кивнул.       — Я понесу справедливое наказание за свой проступок. Альфа оказался вне моих покоев только по моей вине. Я должен следить за ним пристальнее.       В этот момент, будто желая добавить драмы в происходящее, Чан сделал шаг вперед. Он отделился от стены и почти дошел до стола с завтраком, как двое слуг, альфы в ливреях, аккуратно, но крепко, взяли его под локти.       Посыл был совершенно ясен — больше ни шагу к виконту или его племяннику.       Чан послушно остановился, почти не замечая на себе их хватки.       — Виконт, прошу меня простить, — Чан почтительно склонил голову, а его слова звучали удивительно четко, будто он каждый день общался с кем-то, кто занимал столь высокое положение. — Виноват я. Я вышел без спроса. Накажите меня. Омега Ли ни при чем.       Минхо замер, чувствуя, как начинает кружиться голова. Он с трудом повернулся к альфе и зашипел сквозь стиснутые зубы:       — Чан. Не смей.       Виконт заинтересованно приподнял бровь. Кажется он единственный, кто искренне наслаждался разворачивающейся сценой. Будто смотрел спектакль в Императорском театре из своей ложи. Не хватало только бокала дорогого шампанского для создания нужной атмосферы.       С одним лишь отличием — люди перед ним не были актерами. Но играть в реальной жизни было даже интереснее.       — Благородно, — произнес он наконец. — И, быть может, разумно. Наказание раба — дело простое. Но урок для господина — куда ценнее. — Он повернулся к Минхо, и его взгляд блеснул острой сталью. — Ты слышал его, племянник. Он просит наказания. И я согласен его дать. Но исполнителем будешь ты.       У омеги перехватило дыхание.       — Я?..       — Да, ты, — мягко подтвердил виконт. — Десять ударов плетью для первого раза будет достаточно. Во внутреннем дворе, перед слугами. Чтобы все видели — в доме Ли поддерживают порядок. И чтобы ты, Минхо, навсегда запомнил, какая цена у твоих ошибок.       — Дядя, я… — начал он, но голос сорвался.       — Ты что, Минхо? — Виконт поднял бровь. — Отказываешься от своего долга? От ответственности за свою собственность? Или, может быть, ты считаешь, что твой альфа заслужил снисхождение к тому, что бродит ночью по моему дому, как вор?       Минхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была ловушка. Безупречная и жестокая. Любой ответ вел к краю пропасти. Отказать значило признать свою слабость и особое отношение. Чана всё равно накажут, но сделает это кто-то другой. Более опытный в таких делах человек. Но согласиться означало предать что-то хрупкое, только что родившееся этой ночью между ним и альфой.       Чан всё так же спокойно смотрел на него. Ему не было страшно, возможно, он уже принял то, что совсем скоро будет вынужден пройти через мучительную боль. И взгляд его горел, твердый и решительный.       Сделай это. Я выдержу.       Сжав пальцы до боли, Минхо кивнул.       — Ты прав, дядя, — с трудом выдавил он. — Я сделаю это.       Виконт удовлетворенно кивнул.       — После полудня на внутреннем дворе. А теперь, — он снова взял нож, — давай закончим завтрак. Персики сегодня восхитительны.

***

      Их разлучили сразу после завтрака, на котором Минхо не смог сделать даже глоток воды.       Двое безликих слуг молча увели Чана вниз, в сторону служебного крыла. Он, скорее всего, будет ждать своего часа под открытым небом, под ледяными порывами ветра, который безжалостно свистел за окнами. А Минхо аккуратно проводили в его комнату.       Омега не видел ни Феликса, ни Сынмина и решил, что этим тоже озаботился лично сам виконт — разлучить его со всеми, кто был дорог, не дать племяннику получить поддержку хотя бы сочувствующим взглядом.       Он остался один в мучительном ожидании.       Оказавшись в своей комнате, Минхо, как ребенок, спрятался в гнезде, накрывшись одеялом с головой.       Зубы стучали, руки похолодели, а всё тело объяла агония. Что ему делать? Выйти и наказать Чана? Но за что? За его, Минхо, поступки, которые уже начали вредить всем вокруг него?       Омега тихо, по-звериному завыл, уткнувшись лицом в подушку, впиваясь в ткань зубами, чтобы заглушить звук.       Чан не должен был этого делать. Не должен был снова подставлять свою и без того израненную спину. Эта мысль вызвала омерзение к самому себе. Потому что Минхо с ужасом осознавал: он не уверен, что выдержал бы так же. От одной мысли о свисте плети, о том, как грубая кожа вопьется в живую плоть, его мутило от собственной слабости. Черт бы побрал этого благородного, глупого альфу!       На пару мгновений в его груди вспыхнула бешеная, иррациональная ненависть к Чану. За эту силу. За эту готовность принять боль. За то, что он выставил напоказ всё его, Минхо, ничтожество. А затем весь этот яд обратился внутрь, разъедая внутренности. Он вцепился короткими ногтями в запястья, безжалостно царапая нежную кожу до алых полос.       И затих.       Все эти долгие минуты он не двигался, просто ожидая, когда за ним придут.       Когда же в дверь постучали, Минхо послушно поднялся с ложа. Его щеки стали белее снега, руки тряслись, а глаза горели таким адским пламенем, в котором сплетались решительность и жажда мести.       Он отомстит виконту за всё, через что тот заставил его пройти. За каждую непролитую слезу. За каждый взгляд сверху вниз. За годы, когда он чувствовал себя марионеткой на шелковых нитях, безжалостно врезающимися в суставы.       Когда придет время, рука Минхо не дрогнет. Он расплатится сполна. А пока… Пока ему предстояло пройти через огонь и выйти из него не пеплом, а закаленной сталью.

***

      Внутренний двор заполонили слуги. Все, по указанию виконта, должны были быть там.       Минхо не смотрел на них, боясь увидеть осуждение и порицание в чужих глазах. Наверняка Феликс тоже был там, наверняка уже плакал просто от самой мысли о том, через что предстояло пройти брату и его альфе.       Это извращенное представление, разыгранное так умело, предназначалось не только одному Минхо. Это был урок для всех в этом доме.       И виконт наслаждался каждой минутой, восседая на бархатном стуле и кутаясь в меховую накидку.       Снаружи оказалось холоднее, чем Минхо предполагал. Грязь на земле уже застыла, в воздухе пахло конским потом и приближающейся зимой.       И в самом центре импровизированной сцены, у столба для привязи лошадей, стоял обнаженный по пояс Чан. Его руки были унизительно связаны, грубая веревка тянулась к верхней перекладине. Будто альфа стал бы вырываться, как обезумевшее животное.       Замерзший, он стоял спиной к собравшимся слугам, к виконту, ко всей этой жестокости. Стоял, глядя прямо перед собой — на бледного, как полотно, Минхо.       Ему без слов подали плеть. Рукоять из черного дерева идеально легла в ладонь, будто там ей было самое место. Девять хвостов из сплетенной сыромятной кожи свисали вниз, тихо позвякивая свинцовыми горошинами на концах. Кажется, кто-то всерьез озаботился тем, чтобы следы наказания не сошли с кожи Чана никогда.       Минхо не смотрел вокруг — он смотрел только на Чана.       Глаза омеги чернели на белом лице темными озерами, в которых плескалась целая буря чувств. Горечь. Стыд. Ярость. И непролитые слезы. Они не текли по щекам, а стояли в этих глазах, делая их блестящими, живыми, невыносимо красивыми. В них, казалось, отражалось небо, мириады невидимых днем звезд и вся боль этого несправедливого мира.       И Чан смотрел в эти глаза, забывая обо всем.       Он забыл о ненависти к виконту, о страхе перед болью, о скором унижении. Он видел только Минхо. Омегу, которого мир хотел сломать, заставить быть палачом. И который, даже сейчас, даже с плетью в руке, выглядел не палачом, а жертвой. Самой прекрасной жертвой из всех, что Чан когда-либо видел.       Никогда не видел никого красивее, — пронеслось в его сознании с откровенной ясностью. Не только внешняя красота Минхо была за пределами этого мира. Его чистая, сияющая душа, которая была красивее любого заката, сейчас была выставлена напоказ. Обнажена до самых костей и поставлена на плаху.       Омега не сломался, а будто застыл, превратившись в лед и звездную пыль. Он стал тем человеком, который был вынужден причинять боль, и мучился от этого сильнее, чем тот, кому эта боль предназначалась.       Голос виконта, отдающий приказ, прозвучал как далекий гул.       Время растянулось, стало вязким, как смола. В этом промежутке Чан успел подумать, что если боль будет ценой за то, чтобы Минхо продолжал жить — это даже не плата. Это подарок.       Внезапная острая, обжигающая полоса огня от первого удара рассекла спину. Чан вздрогнул, мышцы живота непроизвольно напряглись. Он не закричал — воздух с шипением вырвался из легких. Взгляд на мгновение помутнел от шока, но он снова заставил его сфокусироваться.       Второй удар. Третий. Минхо будто заново учился дышать каждый раз, когда заносил плеть.       Боль нарастала, сливаясь в один сплошной, пульсирующий сгусток. Кожа лопнула и Чан почувствовал теплые струйки крови, текущие вдоль позвоночника. Во рту тоже стоял медный привкус от того, как крепко он стиснул зубы.       Альфа терпел, ощущая присутствие своего палача за спиной.       Минхо не останавливался. Удары были неумелыми, возможно слишком слабыми, но этого хватило, чтобы пустить кровь. Особенно, когда свинец впивался в кожу, оставляя поверх старых шрамов новые раны.       С каждым взмахом лицо Минхо становилось всё белее, а звездное озеро в глазах штормило. Казалось, он чувствовал каждый удар на собственной коже, чувствовал мучения альфы как свои собственные. Его рука дрожала от напряжения, а в уголках плотно сжатых губ появилась капля крови — он отчаянно кусал щеку изнутри, чтобы не закричать.       Чан ловил феромон Минхо и хватался за него, как за нить, что еще связывала его с реальностью.       Это не твоя вина.       Седьмой. Восьмой.       Дыхание Чана стало прерывистым, в глазах поплыли темные пятна. Его тело накренилось, но сам он не упал, продолжая стоять. Потому что Минхо стоял прямо за ним, калеча и давая силу одновременно.       Красивый, — думал Чан сквозь пелену боли, вспоминая капризное личико омеги, когда они встретились в первый раз. Самый красивый. И самый одинокий.       Последний, десятый удар, обрушился на измученное тело альфы тяжестью стотонной плиты.       Во дворе воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только свистящим дыханием Чана.       Минхо опустил руку, плеть с глухим стуком упала на промерзшую землю. Он продолжал смотреть на Чана. На его спину, исчерченную кровавыми полосами. На его лицо, покрытое испариной, но всё еще обращенное к нему.       И в этот момент Чан, превозмогая головокружение и тошноту, кивнул. Едва заметное движение, которое заметил только Минхо. Будто он благодарил его за то, что тот выдержал. Смог сделать то, что разрывало омежью душу на лоскуты.       Потом мир накренился, и Чан позволил темноте наконец накрыть себя. Но падая на холодные камни, он ощутил смутную уверенность — в этом аду он увидел нечто, ради чего стоило продолжать стоять.       Даже если стоять пришлось бы против всего мира.