Огонь и я

      Чан восстанавливался медленно, но с каждым днем Минхо замечал положительную динамику.       Джисон снял швы, перевязки больше не требовались — только тщательный уход за нежной, еще розоватой кожей, которая растягивалась при каждом движении, но уже не грозилась лопнуть и излиться алой кровью.       Альфа, конечно, порывался делать всё сам. Утро начиналось с его кряхтения: Чан выкручивался, пытаясь дотянуться до шрамов на лопатках, хотя физически мог достать только до поясницы. Минхо первое время просто наблюдал за этими попытками с видом кота, следящего за глупым мышонком. А потом плюнул, подошел и без лишних слов выхватил у него тряпку.       — Вот упертый, а, — фыркнул омега, самостоятельно — и очень аккуратно — промывая участки заживающей кожи.       В лазарете в такие моменты стояла тишина, нарушаемая только плеском воды и дыханием. Альфа под его пальцами вздрагивал, тихо шипел, когда ткань касалась особо чувствительных мест, но не просил остановиться.       Но даже в этом бы казалось примитивном действии Минхо видел что-то сакральное и очищающее его душу. Он сам был виновником того, что Чан получил новые ужасающие шрамы и сам должен был сделать всё возможное, чтобы изуродованная спина быстрее зажила.       Минхо уже не думал о том, что любой омега из высшего света осудил бы его за то, как он возился с альфой. Те, холодные снаружи и черствые внутри, были слишком далеки, чтобы впустить в свои сердца чувства. Да Минхо и сам был таким — держался подальше от всей этой «романтики», считая ее слабостью.       Только альфа с ямочками на щеках, которые Минхо теперь видел всё чаще, плевать хотел на мнимые установки. Он, не спрашивая разрешения, прорвался туда, куда Минхо мало кого пускал. И теперь, обосновавшись в его личном пространстве, напитывал омегу своим феромоном, бросая иногда странные взгляды, которые сложно было прочесть.       Дни тянулись в приятной лени. Минхо даже начало казаться, что так и должно быть — только они вдвоем, только тишина и тепло, только сплетенные пальцы и редкие, ничего не значащие разговоры, которые на самом деле значили всё.       Ровно до того момента, пока посеревший от усталости Сынмин не ворвался в их тихий мирок.       Дверь распахнулась без стука. Бета ввалился внутрь, неся в руках такие охапки документов, что они доставали до самого его лба. Свитки, папки, письма — всё это грозило рухнуть в любую секунду.       — Хватит прохлаждаться, — бросил он удивленному Минхо, сгружая бумаги на койку, из которой омега уже успел сделать себе вполне уютное гнездышко. Подушки, одеяло, даже любимый шерстяной плед из его покоев — Минхо обустроился основательно.       Чан, сидевший на своей койке в одной рубахе, приподнял бровь, но промолчал.       — Я понимаю, — продолжил Сынмин, переводя дух, — что у тебя отпуск по уходу за больным. Правда понимаю. Но один я не справляюсь, Минхо. Там такое творится, что…       Он замолчал, заметив, как Чан и Минхо переглянулись. В этом взгляде было что-то, отчего Сынмин на секунду почувствовал себя лишним.       К стопкам бумаг добавилась доска для письма, чернильница с рабочего стола Минхо и перо, в руках с которым омега провел долгие часы. Он и сам понимал, что его отсутствие затянулось. Сынмин не жаловался — бета вообще был не из тех, кто жалуется, — но мешки под глазами и нервный тик говорили сами за себя.       И Минхо принялся за работу.       Пока Чан отдыхал и набирался сил, Минхо пыхтел над письмами. И это было приятно — вновь погрузиться в привычную рутину, разбирать чужие судьбы, делать заметки, раскладывать по стопкам «срочно», «может подождать» и «в архив». Очень быстро его голова вновь включилась в знакомый алгоритм анализа и сортировки.       Хотя обращения граждан Империи его, по большей части, не радовали. Жалобы, доносы, прошения, слезные мольбы — всё это лилось рекой, и Минхо старался не пропускать их через себя.       Но иногда попадались действительно смешные вещи.       — Послушай, — хихикнул он, отрываясь от очередного свитка. — Чан, ты только послушай.       Чан как раз вернулся из купальни — Минхо слышал плеск воды и теперь поднял на него глаза.       Альфа сидел напротив на своей койке, расслабленный, с мокрыми после мытья волосами. Крупные капли воды срывались с завитков темных прядей и падали на мощную шею, скатывались по ключицам, исчезая за воротом льняной рубахи. Ткань кое-где прилипла к влажной коже, очерчивая контуры плеч и груди.       Минхо моргнул. Сглотнул. Попытался вспомнить, о чем вообще говорил.       — Там… э-э… письмо, — выдавил он, чувствуя, как предательски теплеют щеки.       Чан заметил это, но ничего не сказал. Только откинул мокрые волосы назад — медленно, будто нарочно — и приготовился слушать.       Минхо откашлялся и уставился в свиток, отчаянно пытаясь игнорировать то, как вода блестит на шее альфы.       — Кхм. Итак. Некая госпожа Ли Хва, омега из весьма уважаемой семьи, пишет в Совет с жалобой на… — он запнулся, перечитал еще раз и прыснул. — На то, что ее новый альфа-садовник недостаточно эстетично подстригает кусты в ее розарии. Она требует заменить его на другого, потому что этот «портит общий вид своими корявыми работами».       Чан моргнул. А потом фыркнул.       — Она серьезно?       — Абсолютно, — Минхо уже смеялся, размахивая свитком. — Слушай дальше. «Прошу также принять во внимание, что его феромон имеет отталкивающий оттенок старого дерева, который диссонирует с нежным ароматом моих белых роз. Я не могу наслаждаться чаепитием в саду, когда меня окружает такая вульгарность».       Чан закрыл лицо рукой. Плечи его тряслись.       — Боги, — выдохнул он сквозь смех. — Эти люди… они правда существуют?       — О, это только начало, — Минхо уже рылся в стопке, выуживая новые «жемчужины». — Вот, пожалуйста. Омега жалуется на соседа, чей альфа слишком громко колет дрова по утрам. «Это нарушает мой утренний медитативный настрой и мешает моим тонким материям настроиться на гармонию с миром».       Запрокинув голову, Чан захохотал в голос. Громкий, раскатистый звук отразился от каменных стен. Капли с мокрых волос брызнули в стороны, а Минхо смотрел на него — на эту живую, настоящую радость — и чувствовал, как внутри разливается что-то невыразимо нежное.       — А вот этот шедевр, — продолжил он, входя во вкус. — Омега пишет, что ее альфа-кучер отказывается носить ливрею с золотым шитьем, потому что она «колется». Она требует наказать его за неподобающее поведение и отсутствие чувства прекрасного.       Чан вытер выступившие от смеха слезы.       — И что, все эти письма правда рассматриваются?       — Представь себе, — Минхо отложил свиток. — На это уходят часы работы Совета. Пока где-то в трущобах альфы умирают с голоду, здесь омеги спорят о том, какой оттенок феромона подходит к их розам.       Он вздохнул, и смех утих, оставив после себя горьковатое послевкусие.       — Поэтому Сынмин и я делаем то, что делаем, — тихо добавил омега. — Потому что эта система больна и нуждается в лечении с самых верхов.       Но чем больше Минхо читал обращения, тем яснее видел тенденцию: в Империи что-то происходило. Альфы писали об увеличении количества рабочих часов и снижении оплаты. Условия становились нечеловеческими, очень тяжелыми, настолько, что рабочих без стыда могли оставить без пайка. Без достаточного количества пищи альфы слабели, травмировались, но вместо того, чтобы чиновники хоть как-то обратили на это внимание, они предпочитали их «списывать» за ненадобностью. И находили кого-то на их места.       В представлении омег всё было просто — незаменимых рабочих не существовало, а если кто-то не справлялся с титанической нагрузкой, просто удалялся.       Как сломанный винтик из ладного механизма.       Всё стало еще хуже, когда однажды вечером Сынмин принес ту самую, их особую папку, которая, признаться, уже трещала по швам.       Чан лежал на своей койке, отвернувшись к стене — Джисон настоял, что после полученных ран сон лучше любого лекарства. Дышал он ровно, глубоко, и Минхо даже завидовал этой способности альфы отключаться от реальности, когда та становилась невыносимой. Сынмин сидел рядом на шатком табурете, с неизменной чашкой остывшего чая и сосредоточенным выражением на лице.       И чем мрачнее становился бета, тем больше нервничал Минхо. Он знал — хмурый Сынмин не сулит ничего хорошего.       Темные глаза беты пробежали по очередному письму из папки и выражение их стало жестче.       — Это из северных провинций, — начал он негромко. — От нашего человека. Говорит, что в шахтерских поселках зреет недовольство. Новые законы ударили по всем, но альфам приходится хуже всего — работают за еду, живут в бараках, детей забирают в приюты «для правильного воспитания».       Минхо молчал, только желваки заходили на скулах.       — И вот тут самое интересное, — продолжил Сынмин, понижая голос. — Местный староста, альфа, написал пространное письмо. Он спрашивает: сколько это еще будет продолжаться? Сколько еще альфы и омеги будут ненавидеть друг друга, делить людей на «годных» и «негодных»? Он пишет, что в его молодости на севере всё было иначе. Альфы и омеги работали вместе, создавали семьи, уважали друг друга. А потом пришли законы столицы, которые рассорили всех.       Минхо выпрямился, впиваясь взглядом в письмо.       — Дальше, — велел он, вспоминая, рассказывали ли об этом на университетских курсах. И не смог.       — Он говорит, что были попытки сопротивляться, — тихо добавил Сынмин. — Были люди, которые пытались остановить этот беспредел, напомнить, что мы не враги. И одна из таких попыток… — он запнулся, — была там же, на севере. Лет пятнадцать назад. Кровавое восстание, которое возглавил генерал Бан.       Тишина в лазарете стала какой-то другой — густой и тяжелой.       Минхо медленно перевел дыхание.       — Я знаю эту историю, — сказал он глухо. — Мой дядя любит хвастаться, как он «навел порядок» в северных провинциях. Как лично выследил главарей и передал их в руки правосудия. — Он криво усмехнулся. — Для него это была высшая точка карьеры. После этого его и повысили.       — Да, но для Бана, для сопротивления, это был конец, — возразил Сынмин жестко. — Его убили. Его жену — тоже. Всех, кто был с ним, перебили или отправили в рабство. Целые семьи уничтожили, чтобы другим неповадно было. А тех, кто выжил… — он покачал головой, — пятнадцать лет гнета сделали свое дело. Север уже не тот.       — Ты прав, — произнес Минхо, и в голосе проскользнула горечь. — И я не горжусь тем, что моя семья к этому причастна.       — Я не про то, — отмахнулся бета. — Я про то, что этот староста прав. Омеги и альфы не должны быть врагами. И если мы хотим что-то изменить, нам нужно понять, почему те, кто пытался раньше — проиграли. Нужны документы. Нужны свидетельства. Нужно знать, как виконт…       — Как дядя их уничтожил, — закончил Минхо. — Архивы наверняка строго засекречены. А то, что осталось, точно приведено в стерильный порядок — дядя умеет очень убедительно врать.       Он замолчал, уставившись в одну точку. Сынмин тоже молчал, помешивая уже холодный чай.       И в этой тишине вдруг раздался голос.       — Бан не был просто «главарем банды».       Минхо подскочил на месте, будто в него попал разряд молнии. Сынмин расплескал чай, резко обернувшись.       Альфа сидел на своей койке. Он не спал. И судя по налитым гневом, осмысленным глазам, не спал уже давно.       — Чан… — выдохнул Минхо. — Ты… ты слышал?       — Весь разговор, — его голос был пугающе спокоен. Только феромон горчил тлеющим порохом. — Говорите, вам нужны свидетельства? Нужно знать, как виконт подавил восстание?       Он медленно поднялся, игнорируя боль в спине, и сделал шаг к ним.       — Я расскажу.       Минхо и Сынмин переглянулись. В комнате разлилось тягостное напряжение, как перед скорой грозой.       — Откуда тебе знать? — осторожно спросил Сынмин. — Тебе тогда сколько было? Лет десять?       — Тринадцать, — поправил Чан. — Достаточно, чтобы запомнить, как убили моих родителей.       Тишина между ними зазвенела.       Минхо смотрел на Чана и чувствовал, как по коже ползет холод. Потом что-то щелкнуло, сложилось — север, восстание, ненависть в глазах при первой встрече, это несвойственное для обычного альфы умение держаться, воспитание, которое тот явно скрывал…       — Твой отец… — выдохнул он одними губами. — Генерал Бан. Это был твой отец. А ты…       — Бан Чан, — кивнул альфа. — Сын человека, которого твой дядя убил пятнадцать лет назад за то, что он посмел требовать равных прав для альф и омег.       Сынмин замер с чашкой в руке, глядя на Чана так, будто видел призрака. А Чан продолжал смотреть только на Минхо — и в этом взгляде было всё: боль, ярость, годы ненависти и… что-то еще, чему Минхо боялся дать имя.       — Я не знал, — выдохнул омега. — Чан, клянусь, я не знал, кто ты, когда покупал тебя.       — Я и сам не знал, кто ты, — голос Чана дрогнул. — До того момента, пока ты не привел меня в резиденцию и я не увидел виконта в зимнем саду. Тогда я понял, в чей дом попал. И вспомнил, где уже видел ваш фамильный герб.       — И ты молчал? — Сынмин подался вперед. — Все это время? Знал, что перед тобой семья убийцы твоего отца, и молчал?       — А что мне было еще делать? — горько усмехнулся Чан. — Убить его во сне? Сбежать? И что бы это изменило? Мой отец не вернулся бы. А я… — он перевел взгляд на Минхо, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у омеги перехватило дыхание. Но продолжать альфа не стал и Минхо был ему благодарен.       В голове омеги мысли роились и жужжали, как мухи. Да, поначалу Чан сильно напугал его одним своим присутствием. И взгляды альфы будто снимали с него кожу каждый раз, когда они пересекались глазами. Но потом… Потом Чан так отчаянно защищал его от виконта, той жестокости, которого должен был потворствовать. Просто наблюдать из-за угла, пока их семья не разрушила бы сама себя до основания.       А предпосылки к этому были. Чан наверняка быстро понял, что дядя и племянник — вовсе не друзья. И должен был плести интриги против обоих. Возможно, должен был сдать Минхо и рассказать про его ночную вылазку, но не сделал этого, подставив собственную спину под плеть.       Минхо усиленно думал, но пазл в голове не складывался окончательно. Чего-то не хватало. Какой-то важной части мозаики.       — Почему ты не сказал раньше? — спросил он тихо.       — А когда? — Чан покачал головой. — Когда кормил тебя с ложки? Когда ты выхаживал мой труп? Или когда мы мылись в купальне? — его голос сел. — Я хотел. Каждый день хотел. Но боялся, что ты… что ты увидишь во мне только сына врага. Что все эти дни потеряют смысл.       — Не потеряют, — вырвалось у Минхо раньше, чем он успел подумать.       Чан замер. Сынмин отвел взгляд, чувствуя, что слышит то, чего не должен.       — Твой отец… — Минхо заставил себя говорить ровно. — Он был простым человеком? Рабочим?       — Нет, Минхо. Он занимал высокий пост в армии, — в голосе Чана впервые зазвучала гордость. — Сынмин прав — он был генералом. Но его уважали не за титул, а за честь и слово. Когда из столицы пришли первые наработки законов, он сразу сказал, что это — неправильно. Альфы не звери, чтобы нас запирать в клетки. И люди слушали его и шли за ним. Альфы, омеги, даже некоторые беты. Они собирались по ночам, обсуждали, писали письма в Совет…       — Письма, которые никто не читал, — зло вставил Сынмин.       — Лучше бы так всё и оставалось, — с горькой усмешкой отозвался Чан. — Только письма всё же дошли до виконта и он понял — если не ударить первым — север поднимется. И тогда хрупкий мир превосходства омег рухнет.       Минхо закрыл глаза. Картина выстраивалась страшная, но логичная.       — Он напал ночью, — продолжил Чан ровно, будто рассказывал о чужой жизни. — Они ворвались в наш дом, когда все спали. Отца убили на пороге, мать — швырнули в повозку к другим женщинам-альфам. Меня… меня просто оставили на улице. Потому что кому нужен сын предателя, правда?       — Чан… — Минхо протянул руку, но не коснулся, пальцы замерли в сантиметре от его плеча.       — Но я выжил, — альфа посмотрел на него с легкой грустью. — Рос в приютах, на улицах, в казармах для сирот. А потом меня поймали и продали в первый раз. И вот я здесь.       Тишина повисла в лазарете, тяжелая, как могильная плита.       Спустя долгий, гнетущий момент Сынмин кашлянул, привлекая внимание.       — Ты сказал про письма, — осторожно начал он. — Твой отец… он вел переписку? Могли остаться документы? Имена тех, кто был с ним и кто мог бы засвидетельствовать произошедшие зверства?       Чан посмотрел в пустоту долгим взглядом, вспоминая. Минхо видел тень прошлой боли в глазах альфы, и, кажется, чувствовал эту боль сам. Всё нутро омеги ныло от жалости к этому сильному человеку, который был вынужден пройти через ад, длившийся годами. И который по воле случая оказался рядом с ним.       — Были, — сказал он наконец. — У союзников отца могло что-то остаться, но… столько лет прошло. Повезет, если они не спились и не умерли за это время.       — И где они? — пытливо поинтересовался Сынмин.       — В трущобах Нижнего города. Там раньше собирались те, кто пересылал информацию из столицы.       Минхо и Сынмин переглянулись. Оба понимали: бете из Совета и омеге из знати путь в трущобы заказан. Их не пустят просто так в места, куда может пройти только альфа. Альфа, который знал, куда идти и где искать. Альфа, у которого был личный счет к виконту.       — Кажется, — медленно проговорил Минхо, — судьба только что дала нам то, что мы искали.       Чан горько усмехнулся, но глаза его загорелись огоньком.       — Судьба, — повторил он. — Или месть. Какая разница, как называть, если цель одна?       — Уничтожить виконта, — закончил Сынмин.       — Уничтожить систему, — поправил Чан, глядя прямо на Минхо. — Чтобы больше ни один ребенок не терял родителей из-за того, что кто-то решил делить людей на высших и низших.       Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Сквозь шок, сквозь боль, сквозь осознание всей чудовищности ситуации в груди омеги было тепло.       — Значит, — сказал он, медленно подбирая слова, — мы идем туда вместе.       Альфа изогнул бровь и Минхо покраснел от этого игривого жеста.       — Вместе? — переспросил он на всякий случай, если неправильно понял. — Минхо, омега может появиться в трущобах только как пара альфы. Или…       Чан замолк, но Минхо уже был слишком взвинчен. Он резко подался вперед, заглядывая в глаза альфы и ища ответы.       — Или — что, Чан?       — Или как проститутка.       Минхо задохнулся, отпрянув, словно от огня. Его круглые глазки распахнулись от возмущения, длинные ресницы запорхали, пока он пытался осмыслить эту наглость. Знатный омега в костюме куртизанки? Немыслимо.       Совершенно, категорически, абсолютно невозможно.       Только мысли Минхо мчались быстрее, чем он мог их поймать.       Он представил темный переулок и тусклый свет редких, горящих факелов. И себя, одетого в откровенный, цветастый ханбок, который обычно носили развязные омеги. С подведенными глазами и накрашенными киноварью губами, шелковая ткань скользила по телу, открывая круглое плечо и холмики грудей. Вечерний ветерок щекотал кожу, но от сильной руки альфы, собственнически лежащей на талии — ему тепло. Чан заслонял его шириной своих плеч от всего мира. А потом наклонился к лицу и прошептал…       Минхо возмущенно распахнул губки, чтобы выдать достойную отповедь этой наглой альфьей выходке, но в голове было пусто. Только это дурацкое, позорное, тянущее тепло внизу живота и бешеный стук сердца.       — Я… ты… — выдавил он, чувствуя себя полным идиотом.       Чан смотрел на него с неприкрытым удовольствием. Кажется, эта реакция забавляла его даже больше, чем сама шутка.       — Даже не рассматриваешь такой вариант? — его голос внезапно скользнул бархатом по горячей коже омеги.       Метания обоих прервал Сынмин — кашлянув в кулак и галантно подавляя усмешку, чтобы не смущать друга еще больше.       — Думаю, — дипломатично начал он, стараясь не смотреть на альфу и омегу, которые переглядывались и вели ожесточенный спор без слов. — Для первого раза Чан может отправиться на разведку один. Без лишней… эм… поддержки.       Минхо выдохнул с облегчением. Чан, кажется, разочарованно вздохнул.       — А мы, — продолжил Сынмин, — поищем всё, что сможет помочь, здесь, в резиденции.       — Спасибо, — сипло выдохнул Минхо, чувствуя, что голос всё еще дрожит.       — Всегда пожалуйста, — Сынмин криво усмехнулся. — А теперь, может, вернемся к плану, пока кое-кто тут не сгорел со стыда?       Чан фыркнул, но кивнул. Минхо же уткнулся в бумаги, делая вид, что изучает документы с невероятным интересом.       Но краем глаза он видел Чана. И в голове, назло всему, снова всплывала та картинка — темный переулок, шелк на коже, и сильные руки, которые обещают защиту.       Никто и никогда не должен узнать, что он хотя бы подумал о чем-то столь похотливом и не счел идею с переодеванием безумной сразу же.       — Итак, — голос Сынмина вырвал его из опасных грез, — Чан идет один. Ищет свидетелей, а мы работаем здесь. Вопросы?       — Вопросов нет, — хором ответили Чан и Минхо, думая каждый о своем.       Но мысли у них, кажется, были очень похожи.

***

      Спустя еще пару дней Чан ушел.       Просто выскользнул из выхода для прислуги и растворился в густых сумерках. Взял с собой только небольшой узел, который заботливо собрала Анита, чтобы не заботиться о своем пропитании, и несколько монет, если придется добывать информацию деньгами.       Минхо стоял в тени коридора и смотрел.       Смотрел, как Чан надевает простую, но чистую одежду — темные штаны, грубая рубаха, куртка из поношенной кожи, которую Анита где-то раздобыла. Смотрел, как он собирает волосы в короткий хвост, открывая линию челюсти и острые скулы. Как натягивает сапоги, которые ему немного жали — он морщился, но молчал, потому что выбор обуви был невелик.       И с каждым мгновением Минхо понимал: он узнает его всё меньше.       Не потому, что Чан менялся, а потому что альфа вновь становился собой. Тем, кем был до рабства, до унижений в доме семьи Ли. Тем, кому не нужно было притворяться кем-то другим, чтобы сойти за своего в трущобах. Потому что он уже был своим. Только серебряный обруч на шее выдавал реальное его положение.       Чан знал тот мир. Вырос в нем, потерял там семью, но выжил назло всем. А Минхо, который читал тысячи писем о страданиях альф, строил планы и писал манифесты, не видел этого мира никогда. Только через чужие слова, горькие строки и сухие отчеты.       Остановившись на пороге, Чан обернулся, но не произнес ни слова. Просто смотрел на Минхо так, будто хотел выжечь его образ на сетчатке, впечатать в память каждую черточку встревоженного лица омеги, тень от ресниц, изгиб розовых губ. Запомнить на случай, если они больше не увидятся.       А Минхо стоял, вцепившись побелевшими пальцами в ткань халата, и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.       — Будь осторожен, — негромко сказал омега, пряча дрожащие руки в широких рукавах.       «Будь осторожен» вместо рвущегося с языка «Я буду переживать за тебя каждую секунду». «Будь осторожен» вместо слабого, откровенного, выставляющего душу наружу «Возвращайся ко мне». Вместо «Я не переживу, если с тобой что-то случится».       Чан кивнул и улыбнулся, давая Минхо возможность увидеть игривые ямочки на его щеках, а потом ушел, не оборачиваясь и скрываясь во тьме.       Минхо стоял в пустом коридоре, слушая, как затихают шаги. Стоял долго, пока не понял, что пальцы онемели от того, как сильно он сжимал рукава. Пока не осознал, что в груди болит — физически, ощутимо, будто кто-то сжал сердце ледяной рукой.       — Возвращайся, — прошептал он в тишину одними губами.       Но Чан был уже слишком далеко, чтобы услышать.

***

      И после его ухода Минхо вернулся к привычной жизни.       Оказалось так просто снова погрузиться в распорядок, который он повторял изо дня в день годами. Утром — завтрак, днем — бумаги, вечером — светские мероприятия. Отлаженный механизм работал сам, почти не требуя участия души.       Он снова присоединялся к дяде на завтраках, дышал холодным ароматом его лилии, от которого першило в горле. И, конечно, получал тонкие словесные уколы, но улыбался в ответ, не показывая, как каждое слово впивается занозой под кожу.       Лишь однажды дядя вскользь заметил отсутствие Чана.       — Кажется, твой альфа куда-то запропастился? Я не вижу его уже несколько дней.       Сердце кольнуло страхом, но внешне Минхо никак не отреагировал. Просто отмахнулся с нарочитой ленцой:       — Всё еще восстанавливается после воспитательной процедуры. Джисон сказал, что еще как минимум неделю он пролежит пластом.       Виконт кивнул, удовлетворенный ответом. Проверять никто не стал — зачем? Альфа есть альфа, вещь есть вещь. Кому какое дело, если у вещи сломалось несколько деталек?       Минхо вдохнул поглубже и вернулся к еде.       Днем он корпел над бумагами, но теперь каждые полчаса ловил себя на том, что смотрит в окно. Туда, где виднелась темная дорожка, по которой ушел Чан.       Вечерами Минхо вновь появлялся в салонах и на званых ужинах. Натянуто улыбался, цедил комплименты, сплетничал ни о чем, делая вид, что его безумно интересует новая мода на шляпки и то, кто с кем переспал в Совете. Говорил нужные слова нужным людям, пожимал руки, кивал, смеялся в ответ.       Только внутри было пусто.       Светлым пятном во всем этом фарсе стал Феликс.       Минхо заметил его еще до того, как брат увидел его. Тот стоял в углу зала на одном из приемов, переминаясь с ноги на ногу и откровенно скучая, пока какие-то омеги обсуждали южные кружева. Его взгляд то и дело скользил к выходу, к альфам, которые ждали в тени колонн.       А когда Феликс увидел Минхо, его лицо вспыхнуло такой искренней, детской радостью, что у старшего брата кольнуло в груди.       — Хён! — Феликс тут же прилип к нему, уцепившись за локоть тонкими пальчиками. — Наконец-то! Я уже думал, ты совсем забыл, как выглядит твой любимый братик!       Минхо улыбнулся впервые за вечер по-настоящему и испытал жгучий стыд.       Со всем, что происходило, он отодвинул младшего братишку на задний план. А ведь у него помимо всего этого был тот, о ком Минхо должен был заботиться. Тот, кто смотрел на него с такой преданностью, будто Минхо был центром вселенной.       Был брат.       — Прости, — тихо сказал Минхо, прижимая Феликса к себе. — Я был занят.       — Знаю, — Феликс вздохнул, утыкаясь носом ему в плечо и вдыхая горячо любимый, родной аромат персика. — Но ты все равно дурак.       — Дурак.       Они постояли так несколько мгновений — два омеги в центре бального зала, приклеенные друг к другу, будто вокруг никого не было. Кто-то косился, кто-то шептался, но Минхо было плевать.       С этого момента он пользовался любой возможностью, чтобы восстановить временно потерянную связь с братом.       Их привычные разговоры — ни о чем и обо всем сразу — тоже вернулись. Феликс рассказывал сплетни, которые Чонин подкидывал ему, Минхо делал вид, что ужасно шокирован, хотя сам эти сплетни давно знал. Они смеялись вместе — звонко и по-детски, забывая о правилах.       Они начали выбираться на прогулки по серому зимнему саду. Просто бродили по дорожкам, усыпанным гравием, дышали холодным воздухом, молчали или болтали — неважно. Важно, что снова были вместе.       Альфы Феликса, конечно, всё время были где-то поблизости. Чанбин и Хёнджин держались в тени, не мешая, но Минхо чувствовал их присутствие. Они видели, как Феликс расцвел рядом с братом, и не отвлекали внимание господина. Только иногда переглядывались и улыбались, когда Феликс заливался смехом, а его аромат — сладкий, солнечный, искрящийся мандаринами — окутывал всех троих, делая серый сад чуточку теплее.       После одной из прогулок Феликс буквально притащил Минхо в свои покои.       — Мы так давно не спали в одном гнезде, братик! — заявил он, втаскивая упирающегося Минхо за руку. — Это нечестно! Я по тебе скучал!       Минхо попытался возразить — он уже взрослый омега, у него дела, у него планы, у него, в конце концов, есть достоинство. Но Феликс посмотрел на него своими огромными глазками, полными такой отчаянной надежды, что все аргументы рассыпались в прах.       — Ладно, — сдался Минхо. — Но если ты опять будешь храпеть, я уйду.       — Я не храплю! — возмутился Феликс.       — Еще как храпишь, Ёнбок-а.       — Не храплю!       — Храпишь как старый кабан.       Феликс обиженно надулся — точь-в-точь как в детстве, когда Минхо отказывался отдавать ему последнюю конфету. Только теперь надутые губы дрогнули, и через секунду брат заливисто рассмеялся — Минхо, не выдержав этого зрелища, кинулся щекотать его худые бока.       — Хён! — взвизгнул Феликс, извиваясь в его руках. — Хён, прекрати! Я сейчас лопну от смеха!       — Не лопнешь, — довольно ответил Минхо, продолжая атаку. — Будешь знать, как дуть губы на старшего брата.       Вечером они устроились в гнезде младшего омеги — огромной кровати, заваленной подушками, пледами и мягкими игрушками, которые Феликс отказывался убирать, несмотря на свой возраст. Минхо ворчал, что подушка слишком мягкая, что одеяло колется, что в комнате душно, но уже через десять минут лежал, расслабленный, глядя в потолок и слушая ровное дыхание брата, голова которого покоилась на его груди.       Минхо ощущал, как через веселый аромат мандаринов пробиваются еще два, чуть приглушенных — теплого дуба и ветивера. И невольно задался вопросом: как часто альфы Феликса делят с ним гнездо? Каждую ночь? Скорее всего, да. Засыпают рядом, обняв его с двух сторон и чутко охраняя своего господина, который давно стал чем-то большим. Стал их возлюбленным и главной ценностью.       От этой мысли под ребрами кольнуло.       Он с грустью подумал о том, как там его альфа. Наверняка Чан ютился в какой-то каморке, если вообще не спал прямо на улице.       И вместе с легкой грустью Минхо гложило еще кое-что — он не был уверен в том, что Чан вообще захочет вернуться. Сейчас он был свободен. Относительно, да — обруч с гербом семьи Ли всё еще был на его шее, делая его практически неприкасаемым для стражников и патрулей. Даже если они и были дураками, никто не хотел связываться с семьей Ли и портить их «имущество». Чан мог уйти куда угодно, мог затеряться, мог начать новую жизнь. Мог просто исчезнуть, оставив Минхо позади.       Феликс, очевидно, уловил изменения в феромоне брата и завозился, заглядывая в глаза Минхо. Его острый подбородок больно уперся в грудь, но старший омега не сделал ничего, чтобы согнать с себя братишку.       — Хён, — сонно пробормотал Феликс. Его реснички сонно трепетали, но омега держался изо всех сил — ему было важно задать мучающий юную душу вопрос.       — М?       — Ты ведь не оставишь меня?       Минхо невольно встрепенулся и нахмурился. Брови сошлись на переносице некрасивой складкой, но тонкие пальцы Феликса быстро ее разгладили. В полумраке спальни лицо брата показалось Минхо совсем юным, беззащитным, как в детстве, когда они прятались под одним одеялом во время грозы.       Солгать ему было бы отвратительно, но и всей правды Минхо сказать не мог.       Он обнял брата крепче, притягивая к себе, укутывая одеялом почти с головой. Ладонь легла на затылок Феликса, пальцы зарылись в мягкие светлые волосы, поглаживая, успокаивая. Собственный феромон Минхо постарался смягчить, сделать теплее, уютнее, чтобы Феликс чувствовал только защиту, а не тревогу.       — Когда придет время, — негромко и медленно начал Минхо, покачивая брата в объятиях, как новорожденного щенка, — будь сильным, ладно? Просто помни, что я всегда вернусь за тобой, Ёнбок-а.       Минхо понимал, что играет грязно, называя брата нежным прозвищем, которое всегда использовала их мать, но не видел другого выбора.       Феликс затих и замолчал, и Минхо уже подумал, что брат уснул.       А потом тихий, дрожащий голос раздался у самого его уха:       — Ты уйдешь, да? Не сейчас, но скоро. Я чувствую.       Минхо сглотнул.       — Феликс…       — Я не слепой, хён, — брат поднял голову, и в полумраке блеснули глаза — они влажно сияли, но слез не было. — Я вижу, как ты смотришь на этого альфу. Как меняешься рядом с ним. Ты даже пахнешь иначе, когда думаешь о нем. И я знаю, как ты ненавидишь дядю. Это всегда было в тебе, но теперь всё стало по-другому.       Минхо молчал. Возражать было бессмысленно.       — Я не знаю, что вы затеваете, — продолжил Феликс, и его голос звучал неожиданно взросло. — И не хочу знать. Потому что если узнаю — меня могут заставить говорить. А я не хочу тебя предавать, хён.       — Ты бы никогда этого не сделал, Бокки, — выдохнул Минхо, кладя ладонь на щеку брата и ласково поглаживая нежную кожу.       — Точно, — Феликс слабо улыбнулся. — Поэтому не говори мне ничего. Просто… просто пообещай.       — Что?       — Что вернешься. Не сразу, может быть, а когда появится возможность. Но вернешься ко мне, братик.       Минхо посмотрел в эти глаза — такие родные и доверчивые, но со скрытой под всей этой детской наивностью силой — и кивнул.       — Обещаю.       Феликс выдохнул, уткнулся носом ему в плечо и через минуту задышал ровно — уснул, вымотанный этим разговором.       А Минхо еще долго лежал, глядя в потолок, чувствуя, как в стороне от гнезда дежурят Чанбин и Хёнджин, охраняя сон своего омеги.       И думал о том, что его альфа сейчас где-то там, в холоде и темноте, и неизвестно, увидятся ли они когда-нибудь вновь.

***

      Разбудило Минхо легкое касание к плечу.       Он поморщился, разлепил сонные глаза — в комнате еще стоял полумрак, но очертания предметов угадывались достаточно ясно. Поэтому Минхо без труда разглядел Чанбина, который стоял рядом с гнездом, приложив палец к губам.       — Чан вернулся, — шепотом произнес он, — и у него есть, что тебе рассказать, Минхо-хён.