Огонь и я

      Новость о том, что Чан вернулся, ошарашила сонного Минхо, выдернув его из теплого забытья сна. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.       Он не стал тратить время на расспросы. Коротко кивнул Чанбину, без слов благодаря альфу, который рискнул принести эту весть в покои Феликса, и бесшумно выскользнул из спальни брата, стараясь не разбудить сладко сопящего омегу.       Через высокие окна в анфиладу уже пробивался бледный свет раннего утра — когда ночь уже отступила, но день еще не набрал силу, разливаясь молочной дымкой. Резиденция спала, пока Минхо буквально летел по коридорам, путаясь в полах халата и подоле ночной рубашки. Омега не замечал ничего вокруг, и в тишине слышал только стук сердца в ушах.       Мысли путались, наскакивали друг на друга, не успевая оформиться до конца. Он не мог поверить, что Чан правда вернулся. Альфа не оставил его за спиной, не шагнул в новую жизнь, пытаясь её наладить. Он добровольно вернулся в клетку к нему, к Минхо. Это сладко жгло изнутри.       Омега тихо зашипел, когда босая ступня коснулась первой мраморной ступени лестницы — холод пробил до костей, заставив на секунду поморщиться. И только в этот момент он осознал: он забыл обуться. Как ребенок. Влюбленный глупец из романов. Но желание увидеть Чана вытеснило всё рациональное из головы — омега забыл о всех приличиях, как забыл и о тапочках, оставленных у ложа Феликса. Он просто импульсивно двигался, пока в сознании крутилось одно-единственное имя.       То, как он реагировал на альфу, уже выходило за пределы логики и того, что Минхо мог объяснить. А раз у него не было объяснения, значит он делал то, что в данную минуту считал наиболее приемлемым — мчался в свои покои через спящее поместье.       Шелк ночной рубашки тихо шуршал, полы халата хлопали по бедрам, и Минхо ощущал внутри странный восторг, который разливался под ребрами пузырьками игристого вина — щекотно и пьяняще.       Если бы омега смотрел чуть глубже внутрь себя, он бы наверняка догадался, с чем это связано. Назвал бы это чувство по имени, которое так старательно избегал все последние недели. Но, наверное, впервые в жизни Минхо решил игнорировать факты и просто отдался эмоциям — пусть даже на несколько минут этого безумного, окрыляющего порыва.       На подлете к собственным покоям он чуть замедлил шаг и перевел дыхание. Пальцы нервно пригладили растрепанные пряди — жест совершенно бесполезный, потому что никакими усилиями нельзя было справиться с тем беспорядком, который остался на голове омеги после сна. Волосы торчали в разные стороны, вились непослушными завитками, и Минхо в панике представил, как выглядит со стороны. Растрепанный, босой, в ночной рубашке… он был похож на обезумевшую девицу, спешащую на свидание.       Если бы у него было чуть больше времени, он бы подготовился к встрече с альфой. Умылся бы холодной водой, привел волосы в порядок, надел что-то более приличное, чем этот дурацкий халат нараспашку. Но ожидание встречи щекотало где-то под диафрагмой, гнало вперед, не позволяя думать о таких мелочах, как собственный облик.       В комнату Минхо вошел, уже обретя привычный невозмутимый вид.       Чан стоял к нему спиной. Мокрые волосы темными змейками прилипали к бледной шее. Альфа вытирался полотенцем широкими, размашистыми движениями, и Минхо завороженно следил за игрой мышц под его кожей. Чан успел смыть с себя следы своего недельного приключения — от него пахло чистой полынью, водой и чем-то неуловимо притягательным. Следов пороха в феромоне не было, значит альфа был спокоен на самом деле, а не просто делал вид, что всё нормально.       Животный, неконтролируемый порыв толкнул Минхо к нему. Рука сама протянулась, пальцы уже почти коснулись теплой спины, желая подтвердить то, что альфа — не просто плод его ночного сна. Но усилием воли, от которого свело зубы, Минхо сжал пальцы в кулак, прижал руку к животу и прошел к столу, привалившись к нему бедром с максимально безразличным видом.       — Рад тебя видеть, — спокойно сказал Минхо, во все глаза следя за тем, как Чан надевает чистую рубаху. Ткань скользнула по плечам, скрывая то, что Минхо хотелось разглядывать вечность. — Как всё прошло?       Сказав это, омега поморщился от того, насколько холодно и по-деловому прозвучали его слова. Никаких расспросов о том, как он, чем жил, где спал и что ел. Просто сухой вопрос, который относил их к сути — поиску информации в трущобах.       Чан уловил эту интонацию. Минхо видел по тому, как на мгновение напряглись его плечи, как замерли руки, расправляющие завязки на вороте рубахи.       Он медленно обернулся, ища взглядом глаза Минхо. Чан смотрел на него долго, настолько, что омеге захотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, подойти ближе — ближе, чем позволяли приличия. В темных глазах альфы плескалось что-то, от чего внутри всё переворачивалось.       Не сосчитать, сколько раз мыслями Чан возвращался к этим глазам. Темным, сияющим внутри звездами, таким красивым и настолько принадлежащим Минхо.       — Скучал? — голос Чана прозвучал негромко, но в тишине темной комнаты был слышен, как удар молота по наковальне.       Минхо невольно поежился. И от странного вопроса, и от черных глаз альфы, что сверлили его в упор.       — Что?       — Я спросил, — Чан сделал шаг к нему. Один шаг, от которого расстояние между ними сократилось до опасного, — ты скучал по мне?       Омега невольно отступил назад, край столешницы больно вошел в бедро. Но даже это не помогло ему обрести привычное спокойствие и прояснить разум. В голову не приходило ни одного ответа. Ни одной связной мысли, только это дурацкое, предательское тепло, разливающееся по щекам, спускающееся к шее и груди.       Минхо привык играть на публику, делал это каждый день своей жизни с тех пор, как понял правила. Но вся игра рассыпалась от одного присутствия Чана, его дерзких, на абсолютной грани, слов. И этого взгляда. Как же Минхо страстно ненавидел этот взгляд, смотрящий мимо его маски в самую пульсирующую сердцевину.       — Я… — выдавил он и осекся, потому что голос предательски дрогнул.       Чан смотрел выжидающе. В уголках его губ дрожала тень улыбки — той самой, с ямочками, от которой у Минхо по ногам бежали мурашки.       — С чего ты взял? — фыркнул Минхо, наконец разрывая напряженный зрительный контакт и отворачиваясь. Он зажмурился до разноцветных пятен под веками и скрестил руки на груди, пытаясь закрыться. — У меня было много дел. Некогда скучать. Понимаешь?       Минхо чувствовал спиной взгляд Чана — горячий, прожигающий тонкий шелк рубашки, проникающий под кожу. Слышал его дыхание — ровное, но с какой-то особенной глубиной, будто альфа изо всех сил старался сохранять спокойствие.       — Понимаю, — раздалось наконец.       Голос альфы звучал мягко. Слишком мягко. Без обиды или насмешки, лишь с какой-то убийственной, обезоруживающей теплотой.       Минхо не выдержал, повернулся к нему.       — Понимаю, — повторил Чан. — Ты прав. У тебя действительно много дел. Бумаги, письма, незыблемое присутствие Сынмина, — он говорил это спокойно, без тени упрека, но каждое слово било в грудь омеги острым камешком. — Я просто подумал…       Он замолчал, будто решая, стоит ли продолжать.       — Что? — выдохнул Минхо против воли.       Чан опустил глаза — туда, где руки омег были скрещены на груди, сжимая плечи так сильно, что побелели костяшки пальцев.       — Я подумал, что если ты бежал через всю резиденцию босиком, в одной ночной рубашке, забыв обуться и причесаться… — Чан снова поднял взгляд, и от того, что Минхо в нем увидел, перехватило дыхание, — значит, тебе не всё равно.       Омега хотел возразить, кинуть в ответ что-то едкое и колкое. Но слова застряли, оседая на корне языка горечью. Как он мог солгать сейчас, когда Чан смотрел на него так, будто Минхо был единственным чудом в этом жестоком мире?       И вдруг альфа сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до неприличного. Минхо чувствовал тепло, исходящее от Чана, слышал его запах, смешанный с чистотой воды и той самой дымной полынью, которая преследовала его во снах.       — Минхо, — голос Чана упал до шепота, низкого, вибрирующего, от которого по позвоночнику прошла дрожь. — Посмотри на меня.       — Я смотрю, — выдохнул Минхо, понимая, что это не совсем правда. Он смотрел куда-то в район ключиц альфы, боясь поднять глаза.       — Нет. На меня.       Шершавые пальцы коснулись его подбородка, и Чан медленно, аккуратно, приподнял лицо Минхо вверх.       Их взгляды вновь встретились и мир перестал существовать.       — Ты очень красивый, когда смущаешься, — выдохнул Чан, и его большой палец провел по скуле Минхо, оставляя за собой дорожку из плавящейся кожи. — Знаешь?       Губы Минхо не слушались — он не мог ответить. Томительное ожидание наполнило его грудь, вытеснило весь воздух из легких, который вдруг стал слишком горячим внутри.       — Я не… — начал он и осекся, потому что Чан чуть наклонился к нему, и их лица оказались слишком близко.       — Не смущаешься? — шепот Чана коснулся его губ. — Или не красивый?       Минхо зажмурился, чувствуя, как проваливается в эту вязкую темноту, наполненную ароматом полыни.       — Оба варианта, — выдохнул он куда-то в пространство между ними.       Тихий, теплый смех раздался в тишине, напитывая феромон омеги приторной персиковой сладостью.       — Врунишка-зайчишка, — мягко пожурил его Чан и Минхо захотелось захныкать от того, что он, как ни старался, не мог сбросить с себя эти сети чужой нежности. — Но мне нравится, что ты всё еще пытаешься меня обмануть.       Пальцы альфы скользнули выше, от подбородка к виску, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. И Минхо почти проклял свое глупое тело, когда его голова наклонилась и он прижался щекой к грубой ладони Чана.       Стоило ли ему говорить, что он скучал каждую минуту? Что Чан не оставлял его даже во сне, бессовестно заполняя сознание омеги яркими картинками того, что никогда не произойдет?       Или, наоборот, эти сны были вещими, просто Минхо упрямо не позволял им сбыться?       — А я скучал, — вдруг сказал Чан. — Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда думал, что могу не вернуться.       От этой простой правды Минхо замер, боясь дышать. Губы пересохли, и он облизнул их, не отдавая себе отчета в этом жесте.       — Чан… — только и смог выдохнуть он, будто это могло заменить всё, что Минхо собирался сказать на самом деле.       Но альфа опять оказался решительнее его, может быть, умнее. Или просто делал то, что хотел и считал нужным. С рабским обручем на шее, но Чан был свободен от предрассудков. В отличие от самого Минхо.       — Ты не обязан ничего говорить, — продолжил Чан. Его большой палец лег на блестящие от слюны губы Минхо, будто запечатывая. — Просто хочу, чтобы ты это знал.       Они стояли так, едва касаясь друг друга. Утренний свет заливал комнату золотом, где-то за окнами просыпались птицы, а в коридорах уже начали суетиться слуги.

***

      — Ну так что? — сразу перешел к делу Сынмин, стоило альфе и омеге оказаться на пороге его кабинета. — Нашел что-нибудь?       Минхо, уже прилично одетый в привычный ханбок советника Империи, чувствовал, как парадные шелка висят на плечах тяжким грузом. Слишком официально, правильно и неуместно после того, что было утром.       Он, не ожидая приглашения, занял один стул перед столом Сынмина и коротким жестом указал Чану на соседний.       Чан опустился рядом. Их колени почти соприкасались под столом — случайность или нет, Минхо не решился проверять. Он только сильнее сцепил пальцы в замок на коленях, пытаясь унять дрожь, которая никак не хотела проходить после утреннего инцидента.       Сынмин, слава богам, ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он уже достал свой неизменный блокнот — тот самый, с которым не расставался даже ночью, — и раскрыл его на чистой странице. Перо замерло в ожидании.       — Ну? Или мне сказать «пожалуйста»? — коротко бросил бета, глядя на Чана.       Чан откашлялся. Минхо закатил глаза — глупо было даже рассчитывать на теплый прием от Сынмина. Но оба тут же обратились в слух, стоило альфе заговорить.       — Старик жив. Тот самый, кто работал с моим отцом.       Минхо напрягся, подаваясь вперед.       — Он согласился говорить?       — Не сразу, — Чан покачал головой. — Пришлось доказывать, что я — это я. Что я не подослан. Что я не… — он запнулся, бросив быстрый извиняющийся взгляд на омегу, — не от виконта. Но в итоге он поверил. И рассказал многое.       Чан полез за пазуху и достал свернутый в трубку пожелтевший лист — то немногое, что он смог пронести в резиденцию без риска разоблачить их истинные намерения. Бумага была старой, ломкой по краям, с выцветшими чернилами.       — Это список, — сказал он, разворачивая лист на столе. — Имена тех, кто поддерживал восстание. Кто жертвовал деньги. Кто прятал людей. И тех, кто погиб.       Сынмин склонился над списком, быстро пробегая глазами по строкам. Его лицо становилось всё мрачнее с каждым именем.       — Здесь есть те, кто до сих пор в Совете, — тихо сказал он. — И те, кто владеет половиной торгового флота. И…       — И те, кто молчал все эти годы, — закончил за него Чан. — Виконт умеет закрывать рты.       — И запугивать, — добавил Минхо, вглядываясь в имена. Некоторых он знал лично. С некоторыми пил чай. Некоторым улыбался на светских мероприятиях.       Как же отвратительно.       Все они — с виду такие приличные, такие добродетельные, с тщательно выверенными улыбками и безупречными манерами — согласились испачкать руки в крови. Согласились, чтобы получить то, что имеют сейчас. Особняки в лучших кварталах, места в Совете, право решать чужие судьбы.       Минхо задавался вопросом: неужели погибшие по их прихоти альфы, все эти годы унижений, подавлений, разбитых семей, стоили кучи золотых монет? Стоили того, что сейчас они едят из серебряных блюд, пока трущобы продолжают голодать и тонуть в пороке? Стоили ли эти имена, выведенные выцветшими чернилами на пожелтевшей бумаге, жизни хоть одного погибшего за то, что они хотели жить и дать жизнь своим детям?       Феромон омеги вдруг стал приторно-горьким. Острая нота цианида, которую Минхо так тщательно учился контролировать, вышла на первый план, разъедая даже глаза.       Он смотрел в гладкую поверхность стола слишком долго. Имена расплывались на листе, смешиваясь в одну серую, грязную массу. Пальцы сцепились в замок так сильно, что костяшки побелели.       Очнулся омега только тогда, когда теплая ладонь накрыла его колено.       Минхо вздрогнул и опустил взгляд. Чан сидел рядом, не говоря ни слова, просто держал руку там, где ткань ханбока едва скрывала нервную дрожь. Минхо даже не заметил, как всё это время его нога дергалась, выдавая то, что разум так отчаянно пытался спрятать.       — Этого достаточно, чтобы начать? — спросил он, поднимая глаза на Чана.       Голос прозвучал ровно, как ни в чем не бывало. Только в глубине зрачков еще плескалась горечь.       — Начать что, Минхо? — конечно, Сынмин не мог не встрять со своей рациональностью. — Уточни-ка.       Омега зыркнул на него почти зло. Он резким движением скинул руку Чана, пытаясь вернуть себе самообладание. Но Чан снова положил ладонь туда, где она лежала, и сжал бедро Минхо сильнее, будто пытаясь усмирить.       — Мы вернемся к этому позже. — Он красноречиво посмотрел на Минхо, а потом продолжил. — Старик сказал, что виконт уничтожил почти все документы. То немногое, что уцелело, спрятано в его личном архиве. Но туда нужен доступ. А доступ…       — Есть только у него самого, — закончил Сынмин. — И у тех, кому он доверяет.       — А он не доверяет никому, — Минхо вздохнул, чувствуя, как тяжесть возвращается на плечи.       Архивы, что хранились в библиотеке, оказались абсолютно бесполезны. Как и предполагал Сынмин, виконт озаботился тем, чтобы выставить первое северное восстание альф как попытку скомпрометировать власть. Как угрозу для мирных граждан, от которых омег спас гениальный план виконта по зачистке территории.       Теперь граждане могут спать спокойно, ведь установлен полный порядок, — писали газеты тех времен, отражая картину так, как ее хотели видеть. Но Минхо знал, что каждый выпуск выходил только после тщательного согласования с Советом. Что каждая строчка была выверена, каждое слово отточено, каждая цифра подогнана под нужный результат.       Пропаганда. Чистая, безупречная, работающая годами.       После долгой, напряженной паузы Минхо поднял взгляд. Сынмин, читавший его как открытую книгу, напрягся — он слишком хорошо знал это выражение лица. Чуть сумасшедшее сияние решимости в темных глазах друга, когда тот затевал что-то опасное.       — Нам нужно попасть в его личный проклятый архив.       — Минхо… — протянул Сынмин, откидываясь на спинку стула с тяжелым вздохом.       Но Минхо уже не слушал. Он поднялся порывисто, едва не опрокинув стул, и принялся мерить кабинет шагами. Остановился у окна, глядя в серое ноябрьское небо, потом подошел к книжному шкафу, провел пальцами по затейливым корешкам.       — Что, по сути, нам нужно? — принялся рассуждать вслух омега. И голос его звучал быстро, отрывисто, как у человека, который собирает разбегающиеся мысли в кулак. — Первое: отсутствие виконта. Второе: доступ в его кабинет. Третье…       — Тот, кто сможет вскрыть замок, если он там будет, — продолжил Сынмин, скрещивая руки на груди.       Оба — омега и бета — теперь выжидающе смотрели на Чана. Тот еще несколько мгновений молчал, переводя взгляд с одного на другого, и хмыкнул почти весело.       — Как повезло, что я жил на улице и научился влезать туда, куда лезть нельзя, — он коротко хохотнул, и в этом смехе звучала горечь человека, которому выживание преподало не те уроки, что полагались.       А потом Чан сжал пальцы в кулак, и льняная ткань рубашки натянулась на бицепсах, обрисовывая каждую впадинку.       — Да и эти мышцы не просто для красоты, — добавил он с таким самодовольством, что Сынмин едва заметно закатил глаза.       Минхо отвернулся. Встал к Чану спиной и уставился в стену, с преувеличенным интересом разглядывая рисунок на темно-зеленых обоях, который видел уже тысячу раз.       — Идиот, — буркнул он в пространство, чувствуя, как щеки предательски нагреваются.       Точно не от смущения, лихорадочно убеждал он себя. Абсолютно не из-за этого бесстыдного бахвальства альфы. И уж точно не из-за того, как хорошо Чану идет эта уверенность на грани с самоуверенностью, но такая естественная, не свойственная рабу. Такая… его.       Он так и стоял, разглядывая обои, пока Сынмин не кашлянул в кулак.       — Допустим, — протянул бета, многозначительно поглядывая на затылок Минхо и едва заметную красноту, проступившую на ушах друга. — Найдем мы бумаги. А дальше?       Минхо вздохнул. Так далеко он не думал. Вернее — думал, но каждый раз обрывал эту мысль, не давая ей разрастись. Слишком страшно и масштабно. Слишком окончательно.       А теперь пути назад не было.       — Дальше мы начнем игру, — сказал он, опускаясь на стул с напускным спокойствием, которое плохо скрывало дрожь в пальцах. — Не прямую атаку — это самоубийство. Сначала подорвем его авторитет.       Сынмин сощурился. Перо замерло над блокнотом.       — И как же? Выйдем на улицы и начнем кричать?       Минхо фыркнул — нервно, почти истерично. Закинул ногу на ногу, откинулся на спинку стула и посмотрел на друга из-под полуопущенных ресниц. Взгляд был дерзким, почти вызывающим, но в глубине плясали искорки.       — Как тебя вообще управляющим взяли, а? — голос его вибрировал от возбуждения, которое никак не удавалось спрятать. — Распустим слухи. Это будет гораздо эффективнее, чем кричать у каждого столба.       Не удержавшись, Чан коротко хихикнул. Но тут же прикусил губу, напуская на лицо бесстрастие. Сынмин метнул в него уничтожающий взгляд.       Сейчас они все замолчали — Сынмин уставился в пространство невидящим взглядом, Минхо вцепился пальцами в подлокотник стула, чувствуя, как внутри всё искрит. Будто вместо крови по венам текло шампанское. Будто каждая клетка тела кричала: наконец-то.       А потом они оба почти в унисон произнесли:       — Чонин.       Минхо рассмеялся.       — Наш светский лев точно сможет посеять смуту, — он откинулся на спинку, раскинув руки, будто уже праздновал победу. В голове кружилось, в груди распирало, и он почти не замечал нервной дрожи в мышцах. — На званых обедах, в салонах, в будуарах омег Чонин может говорить с теми, кто согласится слушать. Что виконт ворует из казны. Или укрывает и спонсирует работорговцев. Или вообще болен и неадекватен.       — Ему по силам нарисовать картину красивее, чем та, что висит на стене.       Улыбка Минхо стала шире, почти безумной. Чан, глядя на него, невольно залюбовался — этим сиянием в глазах, этой опасной, хмельной энергией, которая исходила от омеги волнами.       Но он вовремя взял себя в руки.       — Потом, — вступил в разговор Сынмин, делая короткие пометки на испещренном записями листе, — можно организовать что-то более серьезное.       Минхо подался вперед, вцепившись в край стола.       — Сжечь этот салон красоты в центре, который был открыт по особому распоряжению Совета, — выпалил он, и голос его звенел, как натянутая струна. — Он мне никогда не нравился.       — И подбросить первые улики, — кивнул Сынмин, даже не моргнув. — Например, письмо с печатью виконта о скрытых активах.       Снова повисла напряженная пауза.       Чан нервничал. Слушая этот дерзкий, самоубийственный план, он чувствовал, как внутри разгорается что-то темное. Порох в его аромате стал острее, горче, наполняя комнату дымом. Будто они уже были там — на площади, стояли на пепелище, которое должно было поглотить Империю.       — Нам нужны союзники, — наконец произнес он, смотря на Сынмина. Голос стал низким и напряженным. — Втроем, даже с безумством Минхо, мы не справимся.       Минхо уже открыл рот, чтобы возмутиться, но Сынмин перебил его, не удостоив даже взглядом:       — Рынок рабов — следующая цель. — Он снова что-то записал в блокнот, и перо пугающе скрипнуло по бумаге. — Бунт на невольничьем рынке освободит сотни альф, которые смогут пополнить ряды повстанцев.       Сердце Минхо пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.       — Об этом точно будут говорить, — выдохнул он. И вдруг повернулся к Чану, глядя на него в упор. — Если они узнают, что ты — выживший сын генерала Бана, за тобой пойдут, Чан. Альфы жаждут мести не меньше тебя.       Чан сжал кулаки. Мышцы на челюсти заходили ходуном.       Сынмин наконец отложил перо и посмотрел на них обоих. Лицо его было спокойным, но в глазах — в этих вечно усталых, проницательных глазах — против воли загорался тот самый огонь.       — Нам нужно будет спрятать всех этих людей, вы же понимаете?       Чан кивнул, сглотнув ком в горле.       — Я уже думал об этом. Есть места в трущобах, куда даже стражники не суются. Если что — мы спрячем их там.       — А если дойдет до открытого противостояния? — напирал Сынмин, не отводя взгляда. — Если виконт применит силу?       Кабинет наполнился звуком их почти синхронного дыхания. Минхо чувствовал, как потеют от напряжения ладони и он аккуратно вытер их о ткань ханбока.       — Тогда мы должны быть готовы ударить первыми, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, но пальцы, сжимающие шелковый турумаги, дрожали. — Не оружием, — добавил он, заметив, как напрягся Чан. — Когда влиятельные омеги начнут терять свои «игрушки», они начнут давить на Совет. Не потому что им внезапно станет жалко альф. Их комфорт и положение окажутся под угрозой.       — Тогда начнет нервничать и виконт, — медленно произнес Сынмин. — Он начнет ошибаться и станет уязвимым.       Он задумчиво потер подбородок, затем снял очки. Тонкая серебряная цепочка тихо звякнула, и тусклый солнечный свет скользнул по стеклам, разбиваясь на блики.       — Это безумие, — бета вынес вердикт с тихой обреченностью в голосе. — Абсолютное безумие.       Минхо посмотрел на него. На Чана. На свои дрожащие руки, которые никак не могли успокоиться.       — Знаю, — выдохнул он. И улыбнулся той самой, дерзкой, безумной улыбкой, от которой у Сынмина заныло под ложечкой, а у Чана перехватило дыхание. — Но разве не для этого мы жили все эти годы? Не об этом мы с тобой говорили, когда сбегали с лекций, Сынмин?       Сынмин покачал головой, но губы его дрогнули в ответной усмешке.       — Помнится, ты говорил, что хочешь выйти замуж за альфу и жить свободно, друг мой.       Хоть обстановка и не располагала, но плечи Чана затряслись от смеха. Он прикрыл губы ладонью, что мало помогло в моменте. Этот омега… Был настолько же прекрасен, насколько оказался и безумен.       Кажется, Чан совсем пропал в нем и не хотел спасаться.       — Помню, — язвительно отозвался Минхо, чувствуя, как бешеный пульс постепенно выравнивается. — И сместить диктатуру виконта и омег — моя единственная надежда воплотить эту мечту в жизнь.       Они сидели втроем в маленьком кабинете, заваленном бумагами, и строили планы, которые могли стоить им жизни.       За долгое время Минхо чувствовал не страх, а азарт.       И огонь, щекочущий кончики пальцев. Который, возможно, поглотит своим заревом и их тоже.

***

      Терпение всегда было самым страшным врагом Минхо — еще с младенчества он просто не умел ждать.       Конечно, годы воспитания и муштры, когда гувернеры пытались сделать из него примерного омегу на государственной должности, подавили его импульсивные порывы, но не до конца. Сейчас он мог высидеть три часа в Совете и не шелохнуться. Мог чинно ужинать и обедать, пока стрелки настенных часов отсчитывали бесконечные минуты. Мог, правда мог. Но ждать для Минхо всегда было невыносимо.       Вот и сейчас, после того, как они в общих чертах обрисовали план, отдав его на детальную проработку Сынмину и Джисону, Минхо не знал, куда себя деть.       Выполнять привычные обязанности стало мучительно скучно. Он постоянно отвлекался: замирал посреди фразы, сверлил пустым взглядом в стену и проваливался в себя, пока в голове прокручивались сцены, которые могли развернуться в скором будущем. Неизвестность манила и пугала одновременно.       Чан это замечал. Коротко хмыкал и забирал у Минхо очередное письмо, чтобы заняться прошениями самому. Альфа уже освоился, понял принципы работы, и теперь тщательно, почти педантично, читал и отвечал на входящую корреспонденцию. Иногда, когда взгляд Минхо становился осмысленным, Чан спрашивал у него совета по формулировкам, и омега даже отвечал, прежде чем снова провалиться в свои мысли.       Но в остальном Минхо был далеко. Очень далеко.       Чан не пытался вытащить его из этого состояния. Он просто позволял Минхо тонуть в размышлениях, пока сам спокойно делал работу, которая громоздилась на столе. Что, на удивление, изо дня в день получалось у него всё лучше.       Когда-то давно отец сам занимался его образованием. Учил альфу письму, потом математике. Потом — законам и гуманности, которые, по его словам, должны были дополнять друг друга, а не враждовать.       Чан помнил эти уроки. Помнил спокойный и уверенный голос отца. Помнил, как тот говорил: «Сила без справедливости — это тирания. А справедливость без силы — это слабость. Найди баланс, сын».       Найти баланс не получилось. Система, которую строили омеги, превратилась в орудие подавления. И теперь Чан сидел в кабинете советника Империи и разбирал бумаги, которые писали люди, возможно, причастные к гибели его семьи.       Жизнь всё же была чертовски странной штукой.

***

      К концу недели Минхо окончательно извелся ожиданием.       Его феромон метался по комнате, как загнанный зверь, выдавая возбуждение, которое омега никак не мог подавить. Холодный персик становился то приторно-сладким, то горьким, то вдруг исчезал вовсе, сменяясь резкой, тревожной нотой.       Даже Феликс заметил. На очередном званом ужине брат вдруг наклонился к нему и шепнул на ухо:       — Хён, у тебя глаза горят. Как в детстве, когда ты задумывал очередную пакость.       Минхо моргнул, выныривая из своих мыслей. В хрустальных люстрах отражались тысячи искр, и его глаза действительно горели каким-то нездоровым, лихорадочным огнем.       — Скоро течка, — отмахнулся он, придумав первое, что пришло на ум. — Не обращай внимания.       Феликс посмотрел на него долгим, понимающим взглядом, но развивать тему не стал. Только коротко сжал его руку под столом.       Минхо выдохнул и снова провалился в планирование.       В голове, как сломанные механизмы, прокручивались детали. Каждую ночь он засыпал с мыслью о том, что завтра — может быть, завтра — всё начнется. И каждое утро просыпался с горьким осознанием: нет, не сегодня.       Все — Минхо, Чан и тем более Сынмин — понимали: просто так влезть в архив виконта не получится. Слишком высоки были ставки. Скорее всего, что-то пойдет не по плану, и тогда им придется покинуть резиденцию.       И готовились к этому заранее.       Анита, верная Анита, которая видела, как Минхо рос, и, кажется, догадывалась о большем, чем говорила, — заботливо припрятала в конюшнях тюки с теплой одеждой, сменным бельем и особыми снадобьями, любезно приготовленными Джисоном. Теми самыми, которые рано или поздно могли понадобиться любому омеге.       За своим нерегулярным циклом Минхо почти не следил. Он предпочитал переживать течку естественным путем — считай, скулящей, размазанной субстанцией на простынях в объятиях Сынмина, который терпеливо сносил периодические мучения друга. Но теперь… теперь он боялся.       Боялся, что природа сыграет против него в самый неподходящий момент. В трущобах, среди незнакомых альф, без лекарств, без защиты, без привычного комфорта. Одна мысль об этом заставляла внутренности сжиматься в тугой узел.       Минхо молился, чтобы этого не произошло. Или произошло, но позже. Когда всё закончится, а они смогут вздохнуть свободно.       Но быть уверенным он не мог.       Поэтому скарб со всем необходимым уже ждал их в конюшнях. Кони стояли наготове — достаточно вывести и оседлать. Всё, что оставалось — ждать подходящего момента.       Ждать.

***

      Удача пришла за завтраком в пятницу.       Виконт чинно отпил чай из изящной фарфоровой чашечки, промокнул губы салфеткой и, словно между делом, объявил:       — Сегодня вечером я приглашен в поместье госпожи Ян, — он сделал паузу, окинув племянников цепким взглядом.       Минхо замер, стараясь не выдать внезапно вспыхнувшей надежды. Только на лице отразилась спокойная заинтересованность.       — Ваш дорогой Чонин тоже там будет, — продолжил виконт довольно, постукивая аккуратным ногтем по краю чашки. — Его матушка умеет устраивать настоящие пиршества. Не желаете присоединиться? Вам будет полезно выйти в свет. Особенно тебе, Минхо. А то скоро совсем превратишься в канцелярскую крысу.       Виконт снисходительно хихикнул. Минхо заставил себя улыбнуться в ответ, чувствуя, как поднимается к горлу тошнота.       — Я… — он замялся, вспоминая уроки Сынмина. Минхо опустил взгляд, смущенно покраснев. Ресницы затрепетали, щеки залил нежный румянец. Идеальный образец идеального омеги. Лишь бы не заигрываться. — Мне… Мне нужно подготовить гнездо и всё необходимое для… Ну, ты понимаешь, дядя.       Он замолчал, давая недосказанности повиснуть в воздухе между ними. Трепеща длинными ресницами, старший из братьев опустил взгляд еще ниже, непревзойденно играя невинность и покорность. Играя ожидающего альфу омегу.       И отпустил феромон.       Сладчайший персик заполнил небольшую столовую — приторный, тягучий, почти дурманящий. Минхо чувствовал, как его феромон окутывает комнату. Присутствующие альфы поспешно отвернулись, прикрывая носы, чтобы не поддаться на провокацию. А виконт вдохнул этот аромат с явным удовольствием.       — Конечно, конечно, племянник! — Виконт улыбнулся. В его глазах блеснул расчет, и Минхо понял: дядя купился. — Оставайся здесь. Приготовь для себя и своего альфы самое уютное гнездо.       Он перевел взгляд на Чана, стоявшего поодаль у стены. Альфа замер, не двигаясь, — безупречная картина покорного раба, ждущего приказа.       — Твой альфа, — виконт окинул Чана оценивающим взглядом, от которого у Минхо внутри всё перевернулось, — достаточно силен и одарен природой, чтобы дать тебе достойное потомство.       — Дядя! — Минхо взвизгнул тонко, по-омежьи, закрывая лицо влажными ладонями. — Это… это так смущает!       Он почувствовал, как кончики ушей горят совсем не притворным смущением, как сердце колотится где-то в горле. Но не от стыда, о нет. Если бы виконт только знал…       — О, мой милый, — виконт по-отечески провел по его волосам узкой ладонью. — Главное — доверься природе. И она сделает всё за тебя.       Минхо кивнул, не поднимая глаз. Только крепче сжал пальцы, зарытые в рукава халата.       Вслух он произнес только тихое, благодарное:       — Спасибо, дядя.       Виконт удовлетворенно кивнул, поднялся из-за стола и направился к выходу. У двери он обернулся.       — Я вернусь завтра утром. Надеюсь, к тому времени… — он многозначительно посмотрел на Чана, — всё будет идти по плану.       — Конечно, дядя, — Минхо улыбнулся. Тепло, покорно и очень лживо.       Идти по плану. Омега был готов рассмеяться вслух от этой иронии. Очевидно, у него и у его дяди планы были диаметрально разные.       Виконт мечтал, что его старший племянник наконец спарится и отойдет от дел Империи, в которых уже начал оставлять заметные следы. А сам Минхо… Сам Минхо уже чувствовал в руках тяжесть документов, которые превратят недостижимого виконта в пепел под стопами свободных людей.       Осталась всего лишь пара деталей, чтобы дать их самоубийственному плану ход. И тогда… тогда…       — Ты в порядке? — Чан подошел ближе, и в его голосе была тревога.       Минхо позволил себе нервный смешок и всё же поднял взгляд на Чана. И этих черных озерах, полных сияющих звезд, альфа увидел не страх или колебания, а сокрушительную, ликующую радость.       — Он поверил. — Минхо порывисто сжал пальцы Чана и отпустил, успокаиваясь. Даже его феромон, словно по волшебству, пришел в норму, переливаясь гранями персика и холодной стали. — Это главное.       — Значит, сегодня ночью? — уточнил Чан так, будто озвучивал приговор смертнику.       Минхо кивнул, коротко, не давая себе передумать.       — Сегодня ночью.       Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: обещание, надежда и то самое сумасшествие, которое вело их вперед.       — А что насчет меня? — раздался тихий голос с другого конца стола.       Феликс сидел на своем месте, бледный, но решительный. Его светлые волосы рассыпались по плечам, глаза блестели, но не от слез, а от того самого огня, который Минхо видел в зеркале каждое утро.       — Ёнбок-и, — Минхо поднялся, сделал шаг к брату. — Ты должен остаться.       Оказавшись рядом, старший омега опустился перед Феликсом на колени и сжал его крошечные ручки в своих. Минхо с огромной горечью, виной и любовью смотрел в медово-карие глаза обожаемого братишки, но не мог объяснить ему всё прямо сейчас. Правда жгла язык, слова разрывали грудную клетку, но Минхо молчал — не имел права рассказать ему слишком много. Ведь эта горькая, опасная правда навредит в первую очередь Феликсу.       А рисковать им, его здоровьем и благополучием Минхо не мог.       — Помнишь, о чем мы говорили в твоем гнезде? — голос Минхо стал тихим, чутким. Он пристально смотрел в глаза брата, ожидая кивка. И Феликс кивнул, несмело, будто не хотел признавать их прошедший разговор, который они разделили в интимной тишине ночи. — Я вернусь. Чего бы мне это ни стоило, Ёнбок-и, твой брат будет рядом.       Феликс всхлипнул, сжал пальцы Минхо и кивнул. И Минхо так гордился им в этот момент, своим маленьким, но таким храбрым воином.       — Я останусь здесь и буду притворяться, что ничего не происходит. — Минхо видел, что младший брат был на грани слез, но держался кажется из последних сил. — Я буду хорошо себя вести, но когда придет время… Не проси меня оставаться в стороне, хён.       Минхо замер, смотря в глаза брата и видя там незнакомую решимость. Минуты текли, напряжение росло, но Минхо только улыбнулся. А потом рассмеялся.       Он распахнул объятия, сгребая любимого братишку в охапку, уткнулся носом в его макушку и сделал долгий, жадный вдох. Впитал в самое сердце аромат искрящихся мандаринов.       — Обещаю, что не буду. — Минхо прикрыл глаза, баюкая Феликса в объятиях и укачивая, словно собственного щенка. — Ты не будешь один, Бокк-и, Сынмин-и и Джисон-и будут рядом. И…       — И мои альфы, — добавил Феликс, вцепившись пальцами в ханбок брата. — Они позаботятся обо мне. Не переживай, хён.       — Как я могу не переживать, глупышка? — Минхо снова посмотрел долгим взглядом в глаза брата, понимая, что, наверное, пройдет еще немало времени перед тем, как они получат возможность снова обняться и просто быть рядом. — Ты поймешь меня, Ёнбок. Не сейчас, но поймешь, что я делаю это ради…       — Тс-с-с… — Феликс перебил его, накрыв узкой ладошкой горячие губы Минхо. — Не надо, ладно? Хочу узнать об этом из газет. И максимально натурально отыграть изумление и шок.       Они замолчали, глядя друг на друга с нежностью, а потом рассмеялись. Минхо нагнулся к брату, нежно и долго целуя его в лоб, и отстранился, прощаясь до лучших времен. Феликс разжал руки, отступил на шаг, и на его лице снова появилась привычная беззаботная маска. Та самая, которую он носил годами, притворяясь, что ничего не видит. Притворяясь тем легкомысленным, счастливым, ни о чем не подозревающим омегой.       — Удачи, хён, — сказал он. — Удачи вам обоим.       Чан кивнул с благодарностью. Минхо хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле.       Они развернулись и вышли готовиться к ночи, которая изменит всё.