мишень птицы

мне пятнадцать. и у меня есть тайна, которая живёт у меня под левой лопаткой. это не родинка и не шрам. это синяк, который не проходит. точнее он проходит, но возвращается. каждое утро я проверяю его в зеркале ванной, пока родители спят. сегодня он цветёт фиолетово жёлтым, как гнилой персик. красиво, вобщем то. меня зовут Намнай. это значит "постоянно существующий" смешная шутка. меня колеблет всё: резкий звук звонка, чей-то взгляд, задержанный на секунду дольше, ветер, бьющий в лицо. особенно ветер. он несёт голоса. говорю же, есть тайна. это началось не с драк и не с обидных кличек. всё гораздо скучнее. это началось с тишины. не внешней, а внутренней. той, что образуется, когда ты слишком долго молчишь в ответ. сначала ты молчишь, потому что не знаешь, что сказать. потом потому что знаешь, но понимаешь, что твои слова споткнутся об их лица и разобьются. а потом наступает третья стадия, ты молчишь, потому что слова больше не имеют смысла. они просто шум, такой же, как гул школьных коридоров. школа в посёлке лесозаготовителей северный, обычная кирпичная двухэтажка, которую лет двадцать не красили. 2008 год на дворе, а здесь как будто застряли где-то в девяностых: облупленные стены, похабные надписи в туалете, запах старых яблок и пота из спортзала. моя вселенная. и я здесь один такой. единственный. единственный, у кого разрезы глаз идут не так. единственный, кто молчит. мой одноклассник, Денис, не бьёт меня просто так. у него есть система. в понедельник словесные издевки. "китаец", "узкоглазый", "на родину пора". во вторник лёгкие подзатыльники. среда "одолжение" денег. четверг затишье, будто он копит силы. пятница кульминация. обычно это что то мелкое, но унизительное. стянуть рюкзак и вытрясти содержимое в лужу. или "случайно" толкнуть. Лена, его подружка, не отстаёт. её оружие шепот. она не кричит чурка. она шепчет что то подружкам, глядя на меня, и они все дружно смотрят, потом хихикают. её взгляд скользит по мне, как по неодушевлённому предмету. по стулу или урне. и от этого синяк под лопаткой начинает ныть, будто её взгляд это холодное лезвие, которое его касается. сегодня пятница. кульминация. на последнем уроке, литературе, когда все уже ментально свалили на выходные, Денис кидает в меня смятый бумажный шарик. попадает в висок. учительница, Елена Анатольевна, делает вид, что не заметила. шарик отскакивает на парту. я его разворачиваю. там криво нарисованная рожица с узкими глазами и надпись: "намнайчик, не грусти. как поедешь в бурятию научишься рисовать нормально". тихий смешок пробегает по рядам. синяк под лопаткой загорается внезапным, острым жаром. не болью, а именно жаром, будто туда влили раскалённый металл. я вжимаюсь в стул, стараясь не дёрнуться. нужно просто не двигаться. нужно переждать. после звонка собираюсь быстрее всех, пытаюсь проскользнуть в толпу, раствориться. не получается. Денис ловит меня у раздевалки, упирается ладонью в стену над моим плечом, блокируя выход. — китайка — тянет он, пахнущий сигаретным перегаром и чем то кислым. — ты шарик мой взял? это же моё творчество. интеллектуальная собственность. — отдал тебе. бормочу я, глядя на его грудку, на значок с черепом на рюкзаке. — а я не видел. наверное, потерял. расстроился. компенсируй моральный ущерб. штуку. — нету. — ври больше. у тебя всегда есть. копил, да? его рука опускается мне на плечо, сжимает. не сильно. но это прикосновение… оно отвратительное, липкое, как прикосновение слизня. всё внутри меня сжимается в один плотный, горячий комок ненависти. и синяк под лопаткой пульсирует в такт сердцебиению. в этот момент лена проходит мимо, окидывает нас взглядом. — Денис, не приставай к человеку говорит она сладким, фальшивым голоском. — он же и так… другой. они переглядываются, и денис фыркает, убирает руку. — ладно. в понедельник. не забудь, намнайчик. а то напомню. они уходят, смеясь. я стою, прислонившись лбом к холодной стенке. в ушах звон. не от удара. от тишины, которая обрушивается после их ухода. она густая, тяжелая, как вода. иду домой не торопясь. путь лежит через промзону, мимо молчащих цехов лесопилки, через пустырь с ржавыми бочками. люблю эти места. здесь нет людей. только бездомные собаки, вороны да ветер, гоняющий по земле опилки и пакеты. сегодня ветер особенно сильный, с севера, с тайги. и он несёт голоса. не слова, а обрывки, эмоции. злость от мужиков в цеху, у которых план не выходит. скуку девчонок у магазина. усталость пьяного дядьки, бредущего по обочине. я слышу это. не ушами. той самой отметиной под лопаткой. она вибрирует, как камертон, улавливая чужие внутренние бури. вначале это пугало. теперь… теперь просто утомляет. шум чужой жизни, который лезет без спроса. особенно чужой злобы. она самая громкая. дома пусто. родители, хайдан и янжай, ещё на работе, сойжин в своей комнате зубрит на поступление. тишина. наконец то моя, а не их. снимаю куртку, рубашку, подхожу к зеркалу в прихожей. разворачиваюсь боком. синяк… изменился. фиолетово жёлтое пятно стало четче, и в его центре проступили темные, тонкие линии. как прожилки. или… как контур пера. я тщательно моюсь каждый день, это не грязь. я трогаю пальцем. кожа там горячее чем вокруг. и под пальцем чувствуется… лёгкое, едва уловимое движение. будто что то перекатывается под кожей. крошечное, твёрдое. голова слегка кружится. сажусь на табурет в прихожей, уставившись в пол. понимаю, что это не просто синяк от случайного удара о угол парты. это что-то другое. и оно связано с той тишиной внутри. с тем, как я впитываю их взгляды, их слова, их тихую, скучающую ненависть. моё тело не выводит это наружу. оно копит. и прорастает этим. из кухни доносится голос сойжина: — намнай, ты дома? чайник вскипел. — да отвечаю я, и голос звучит чужим. — щас. надеваю футболку. ткань трётся о отметину, и по спине бежит неприятный холодок. я иду на кухню, к брату, к свету, к нормальному звуку чайника. но уже знаю, что нормальным это будет недолго. отметина живая. и она голодная. а вокруг меня целый мир, полный той самой еды, которой она питается. и я даже не знаю, кто кого кормит