Король, слуга и советник

Изана как всегда, услышав рёв байка, мчался на улицу с лицом, на котором обычная ледяная маска сменялась почти детской оживлённостью. Он не просто шёл — он летел, и в эти моменты в «Соме» воцарялась странная тишина, будто все замирали, наблюдая за чудом: их холодный, неприступный Король превращался в обычного мальчишку, ждущего старшего брата. Однажды, в такой день, Изана вылетел из комнаты так стремительно, что забыл на столе сложенный лист бумаги. Письмо. Такемичи, зашедший через минуту, чтобы отдать книгу, увидел его. Он не собирался читать — нарушать границы Изаны было самоубийственно. Но взгляд сам упал на строки вверху листа. Отправитель: Шиничиро Сано. Получатель: Куросаки Изана. Разные фамилии. Ледяная игла сомнения, уже сидевшая в груди Такемичи, вонзилась глубже. Сано. Куросаки. Почему? Возможно, у матери была другая фамилия? Или… Он судорожно отвёл взгляд, будто бумага обожгла его, и быстро ушёл, оставив письмо лежать на том же месте. Но семя было посажено. Оно проросло тревогой, которая требовала выхода. Выходом стал гнев. Необъяснимый, ядовитый. Такемичи попросил Изану научить его драться — под предлогом самообороны. Изана, немного удивлённый, но видя в этом практическую пользу (умный советник, умеющий постоять за себя, ещё ценнее), согласился показать основы. И вот Такемичи в своей комнате бил кулаками в воздух, отрабатывая скорость. Удары были резкими, злыми. Они не приносили облегчения. Тогда он отправился во двор, к старому, корявому клёнку на задворках территории. И начал бить уже по нему. Поначалу осторожно, потом всё яростнее, пока костяшки не стёрлись в кровь. Он не понимал себя. Почему злится? Он же должен быть рад за Изану. Тот стал мягче, доступнее, иногда даже делился с ними не только приказами, но и какими-то мелочами из поездок с Шиничиро. Доброта брата как будто растопила часть льда в Короле, и Какучо с Такемичи оказались в зоне этого таяния. Это было хорошо. Но в душе у Такемичи было опустошение. Он снова чувствовал себя незначительным. Песчинкой. Всё, чего он достиг — место за столом, уважение, роль арбитра — вдруг померкло перед простым, тёплым светом, который дарил Изане чужой взрослый. Он читал горы книг по психологии, пытаясь понять мотивы людей, а сам не мог разобраться в собственных чувствах. Даже психологу нужен психолог, — с горькой иронией подумал он, глядя на свои окровавленные кулаки. Это стало ритуалом. Месяц за месяцем, когда сомнения и странная, глухая тоска накатывали, он шёл к своему дереву и вымещал на нём всю непонятную злость. Дерево молча принимало удары, став немым свидетелем его внутренней бури. А потом пришёл дождливый день. Ливень был тёплым, летним, смывающим пыль и напряжение. Такемичи не бил дерево. Он сидел под его раскидистыми ветвями, прислонившись спиной к шершавой коре, и просто слушал шум дождя. Это был редкий момент почти что покоя. Покой разбил топот быстрых, неровных шагов по мокрой земле. Такемичи повернул голову и обмер. К входу в корпус, с лицом, искажённым чем-то невероятным — болью, яростью, отчаянием — бежал Изана. Его белые волосы были мокрыми и слипшимися, одежда промокла насквозь, но не это было страшно. Страшно были глаза. В них не было ни льда, ни тепла от писем брата. В них была пустота, треснувшая по швам, из которой лилась чистая, недетская агония. Изана, не видя никого вокруг, влетел в дверь и исчез внутри. Такемичи вскочил. Инстинкт, сильнее страха и всех разумных доводов, заставил его броситься следом. Он видел, как промокшая фигура мелькнула в конце коридора и скрылась за дверью своей комнаты. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в рамах. Такемичи знал, что Какучо сейчас в душевой. Его не было рядом. Он был один. С разбитым Королем. Сердце колотилось, в ушах стучала кровь. Он подошёл к двери. Послушал. Из-за неё доносились приглушённые, дикие звуки — рвущейся бумаги, падающих вещей, сдавленного, похожего на рычание звука. Он постучал. Сначала тихо, потом чуть громче. — Изана? Ответа не было. Только звук разбивающегося стекла (лампы, вероятно). Дерзость граничила с безумием, но Такемичи медленно нажал на ручку и открыл дверь. Комната была похожа на поле после урагана. Содержимое стола сметено на пол, книги разбросаны, подушка порвана, и перья летали в воздухе. И в центре этого хаоса стоял Изана. Он тяжело дышал, его плечи вздрагивали. В руке он сжимал какой-то смятый лист — письмо. Увидев Такемичи, он не набросился. Он просто обернулся, и его взгляд был пустым и острым, как осколок. — Мичи... — его голос был хриплым, неестественно тихим, но каждое слово падало, как нож. — Солжешь — я тебя тут же прикончу. Ты знал о Шиничиро? Резкий ток страха и понимания парализовал Такемичи. Он понял. Понял всё. Изана узнал правду. Какую именно — ещё предстояло выяснить, но катастрофа уже случилась. — Было много фактов, — тихо, чётко выговорил Такемичи, глядя ему прямо в глаза. Он не мог отвести взгляд. Это была правда. — Разные фамилии. Внешность. Слишком… идеальное появление. Но я не говорил. Ни тебе. Ни Какуче. Вообще никому. Признание повисло в воздухе. Изана не двигался. Потом, одним резким, стремительным движением он пересёк комнату. Удар был не таким сильным, как мог бы быть. Но он был точен. Кулак пришёлся в скулу, отбрасывая Такемичи к косяку двери. Боль вспыхнула белым огнём, в глазах потемнело. Такемичи, ошеломлённый, прижал ладонь к горящей щеке и поднял на Изану взгляд, полный непонимания и боли. — Почему ты этого раньше не сказал?! — крикнул Изана, и это уже был не холодный гнев, а сдавленный, хриплый рёв раненого зверя. В его глазах, помимо ярости, читалось что-то худшее — предательство. — Почему?! Ты же всё видишь! Ты же всё понимаешь! Ты… ты должен был сказать! Боль, обида и месяцы копившегося внутреннего напряжения взорвались в Такемичи. Он вскочил, оттолкнувшись от стены, и закричал в ответ, впервые за всё время повышая на Изану голос: — А что я должен был сказать, Изана?! Что твой идеальный брат, возможно, врун?! Когда ты смотрел на него, как на бога?! Когда ты впервые за все эти годы улыбался по-настоящему?! — Его голос срывался, в горле стоял ком. — Кто я такой, чтобы отнимать у тебя это?! Чтобы сказать тебе: «Эй, твоё счастье — фальшивка»?! Ты думаешь, мне было всё равно?! Изана, шокированный этой вспышкой, отступил на шаг. Но Такемичи не остановился. Гнев выплёскивался наружу, смешиваясь с отчаянием. — Ты думаешь, я не видел, как ты менялся?! Как таял?! Я был РАД за тебя, идиот! Да, у меня были сомнения! Разные фамилии! Он ни разу не обмолвился ни о твоей матери, ни о том, куда пропал! Но я молчал, потому что… потому что даже фальшивое солнце лучше вечной зимы! Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Потом, с резким движением, он закатал рукава своей простой серой кофты и протянул к Изану окровавленные, в ссадинах и старых мозолях кулаки. — Вот! Видишь?! Это не от драк с обидчиками! Это от дерева во дворе! К которому я ходил каждый раз, когда видел, как ты ждёшь его писем! Когда ты рассказывал о его уроках! Я бил по нему, потому что не понимал, почему мне так больно видеть тебя счастливым! Почему я злюсь! Может, я завидовал? Может, боялся, что ты, найдя настоящую семью, забудешь про нас? Про «Сому»? Про меня? Я не знал! Но «всё равно» мне не было никогда! Его голос снова сорвался, переходя в шёпот, полный хриплой искренности: — Я молчал, потому что боялся ошибиться и разрушить твоё счастье. И потому что боялся оказаться правым и увидеть вот ЭТО — твои глаза сейчас. Я предпочёл глодать свои сомнения в одиночку, чем сделать тебе больно. И да, я ошибся. Страшно ошибся. Но не потому, что мне было всё равно. Такемичи стоял, выставив вперёд свои избитые руки, как живое доказательство своей мучительной вовлечённости. Дождь за окном лил стеной, заливая свет уличного фонаря. Изана смотрел то на его лицо, искажённое болью и гневом, то на его окровавленные костяшки. Ярость в его глазах медленно угасала, сменяясь шоком, затем — мучительным пониманием и, наконец, той самой пустотой, но теперь наполненной осознанием другого измерения этой трагедии. Его собственное предательство (со стороны Шиничиро) столкнулось с молчаливой, искалеченной верностью Такемичи. — Он… — голос Изаны был беззвучным шепотом. — У него есть своя семья. Настоящая. Жена. Сын… Манджиро. Дочь… Эмма. Я видел фото в его бумагах. Он просто… взял меня из жалости. Или из какого-то своего долга. Всё это время… я был для него проектом. Благотворительностью. Такемичи опустил руки. Вся злость из него ушла, оставив только леденящую усталость и сострадание. — Тогда он дурак, — тихо, но твёрдо сказал Такемичи. — Потому что ни одна благотворительность не заставит взрослого мужчину каждую неделю приезжать на мотоцикле, писать письма и учить кататься. Жалость так не выглядит, Изана. Но ложь… ложь остаётся ложью. И это больно. В дверном проёме возникла тень. Какучо. Он стоял, замерший, с полотенцем на плечах, его красный глаз перебегал с разгромленной комнаты на Изану, на окровавленную скулу и руки Такемичи. На его обычно каменном лице читался шок и нарастающая, тихая ярость. — Что… произошло? — хрипло спросил он, но вопрос уже был риторическим. Он всё понял. Изана ничего не ответил. Он посмотрел на Такемичи, потом на свои собственные, сжатые в бессильные кулаки, руки. Всё его королевство, вся его броня из силы и неприступности лежали в руинах, как эта комната. А перед ним стоял тот, кого он ударил, и показывал свои раны, нанесённые не врагами, а собственным молчаливым участием. — Всё кончено, — просто сказал Изана. Он развернулся и, на этот раз не бегом, а медленно, пошатываясь, как очень уставший человек, вышел из комнаты. Направляясь не на улицу, а куда-то вглубь корпуса, в темноту. Какучо бросился к Такемичи. — Твоё лицо… и руки… Он что,… — Это не важно, — перебил его Такемичи, всё ещё глядя в пустой дверной проём. — Иди за ним. Не оставляй одного. Пожалуйста. Какучо кивнул, бросив на Такемичи последний сложный взгляд — в нём было и признание, и благодарность за то, что тот был рядом, и вина за то, что не уберёг, — и скрылся в коридоре вслед за Изаной. Такемичи остался один среди разгрома. Он медленно опустился на пол, прислонившись к стене. Щека горела, руки ныли. Но внутри было странное спокойствие. Тайное стало явным. Ложь разрушена. Боль — выкричана и показана. Он больше не был тенью, хранящей секреты. Он стал частью этой боли. Частью падения их Короля. И, возможно, теперь, когда все маски сброшены, им втроём предстоит строить что-то новое. Не