Король, слуга и советник

Три дня в «Соме» стояла звенящая тишина. Не буквальная — дети шумели, воспитатели делали объявления, скрипели двери. Но в сердцевине маленького мира, который сформировался вокруг троицы, была пустота, натянутая, как барабанная перепонка. Изана исчез. Не физически — он появлялся на обязательных мероприятиях: зарядке, приёме пищи, отбое. Но он был призраком. Он сидел за своим столом, не прикасаясь к еде, смотрел в одну точку. Его белые волосы, обычно ухоженные, теперь падали на лоб неопрятными прядями. Он не отдавал приказов. Не смотрел по сторонам. Его ледяная аура власти сменилась плотным, нездоровым холодом изоляции. Все это видели. Шёпоты ходили по коридорам: «С Королём что-то не то», «Слышал, тот мужик на мотоцикле больше не приезжает», «Говорят, Изану накрыло». Какучо стал его тенью в буквальном смысле. Он не отходил ни на шаг. Стоял сзади, когда Изана сидел. Шёл следом, когда тот молча уходил. Он не пытался говорить, не предлагал помощи. Он просто был. Живой щит, молчаливый свидетель, верный пёс, охраняющий своего хозяина в момент наибольшей уязвимости. В его красном глазу читалась не прежняя преданность слуги, а что-то более острое — решимость не допустить окончательного падения. А Такемичи… Такемичи вернулся в библиотеку. Но теперь он не читал. Он сидел за столом, глядя на свои заживающие руки. Синяк на скуле пожелтел, но память об ударе и о тех выкрикнутых словах жгла сильнее любой физической боли. Он сорвал покровы. Он выставил наружу свои сомнения и свою странную, больную ревность. И теперь он не знал, что делать дальше. Их хрупкий альянс, построенный на взаимной выгоде и уважении, треснул, обнажив сырые, неудобные эмоции, которые никто из них не умел обрабатывать. На четвёртый день Какучо пришёл в библиотеку. Он вошёл без стука, закрыл дверь и прислонился к ней. — Он не ест. Не спит нормально. Просто лежит и смотрит в потолок, — голос Какучо был хриплым от усталости и немого отчаяния. — Я… я не знаю, что делать. Это было признание беспомощности. От человека, чьей единственной функцией было знать, что делать для Изаны. — Никто не знает, — тихо ответил Такемичи. — Ты не психолог. Я — не психолог. Мы просто… дети. Которых кинули. Он только что пережил это кидание по второму кругу, но с изощрённой жестокостью. Ему дали надежду, а потом показали, что это был спецэффект. — Этот… Шиничиро, — Какучо произнёс имя с таким холодным презрением, что Такемичи вздрогнул. — Он звонил. Оставлял сообщения у воспитателей. Говорил, что хочет объясниться. Что ему жаль. — А Изана? — Не хочет слышать. Приказал сказать, что если тот появится у ворот, он его лично разнесёт. — Какучо помолчал. — И я ему помогу. В этом была вся суть Какучо. Не анализ, не переговоры. Причина — следствие. Обидели его короля — враг. Враг должен быть уничтожен. — Это не решит ничего, — сказал Такемичи, но без уверенности. Может, для Какучо это и было решением. — Что тогда решит? — спросил Какучо, и в его голосе впервые прозвучал не вызов, а искренний вопрос. Такемичи поднял на него взгляд. — Время. И… может быть, ему нужно увидеть, что не всё, что у него есть — фальшивка. Он встал, откинув стул. Решение созрело в нём внезапно, как вспышка. Он устал от пассивности. От наблюдения. Он уже вмешался, когда выкрикнул правду. Теперь нужно было вмешаться, чтобы собрать осколки. — Где он? — В комнате. Такемичи направился к выходу. Какучо не стал его останавливать, лишь отступил от двери, давая пройти. Он не стал стучать в дверь Изаны. Он просто вошёл. Комната была прибрана — видимо, стараниями Какучо. Но в ней царил беспорядок другого рода — беспорядок заброшенности. Изана лежал на кровати, уставившись в потолок, как и описывал Какучо. — Выходи, — сказал Такемичи, не выбирая слов. Изана даже не повернул голову. — Убирайся. — Нет. Ты пролежал здесь четыре дня. Хватит. Вставай. На этот раз Изана медленно повернул к нему голову. Его глаза были пустыми, но в глубине тлели угли былой ярости. — Ты забыл, кто здесь главный? — Главный тут сейчас — твой вымышленный брат, который сидит у тебя в голове и не даёт дышать, — резко парировал Такемичи. — А я пришёл за своим другом. Который однажды дал мне место за своим столом и защиту. Долги нужно отдавать. Слово «друг» повисло в воздухе, странное и неожиданное. Изана моргнул. — У меня нет друзей. — Ну вот, — сказал Такемичи, разводя руками. — Значит, и Короля сейчас нет. Значит, можно не церемониться. Вставай. Мы идём. — Куда? — в голосе Изаны прозвучало слабое, почти детское раздражение. — Туда, где тебя четыре дня назад стошнило всей этой ложью. На крыльцо. Изана напрягся. — Зачем? — Чтобы увидеть, что там сейчас. Не Шиничиро. А что-то другое. Он не ждал согласия. Он просто стоял и смотрел. Какучо, появившийся в дверях, наблюдал молча, готовый в любой момент вмешаться. Изана медленно, как старик, поднялся с кровати. Он был бледен и казался хрупким. Он молча прошёл мимо них и направился по коридору. Такемичи и Какучо последовали за ним — не как слуги, а как стражи или… спутники. Они вышли на крыльцо. Был тихий, солнечный вечер. Никого. Ни чёрного мотоцикла, ни высокого мужчины с мягкой улыбкой. Была только пустая площадка, скамейка и знакомый вид на двор «Сомы». То самое место, где Изана ждал своего «брата». — Видишь? — тихо сказал Такемичи. — Его нет. И, возможно, не будет. Но посмотри, что есть. Изана молча смотрел в пустоту. — Какучо здесь, — продолжил Такемичи. — Он не ушёл, когда ты сломался. Он стоит здесь, сейчас, и готов разорвать кого угодно, кто к тебе подойдёт. Я здесь. Со своей разбитой физиономией и идиотскими сомнениями, которые я таскал в себе, как дурак. И это место — «Сома» — оно здесь. Твоё королевство. Глупое, уродливое, но твоё. Ты его построил. Не Шиничиро. Ты. Своей силой. Своей волей. Ты заставил всех этих людей слушаться тебя. Ты ввёл порядок. Ты дал мне шанс быть чем-то большим, чем жертвой. Такемичи сделал паузу, глотая ком в горле. — Он дал тебе иллюзию семьи. Но мы… мы — реальность. Мы — те, кто остался. После того как все другие ушли или солгали. Мы — твоё настоящее. И оно не идеальное. Оно дерьмовое. Оно с синяками, с молчаливым слугой, с библиотекой и сломанным деревом во дворе. Но оно — не фальшивка. Изана стоял, не двигаясь. Его взгляд медленно оторвался от пустоты и скользнул по лицу Какучо, который смотрел на него с немым воплем верности. Потом перешёл на Такемичи — на его жёлтый синяк, на его серьёзные, слишком взрослые глаза. — Ты ударил меня, — сказал Такемичи без упрёка. — А я накричал на тебя. Мы даже не умеем драться или ссориться по-нормальному. Мы — полный отстой в этом. Но мы здесь. И мы не уходим. Даже когда ты лежишь и смотришь в потолок. Даже когда ты кричишь. Даже когда твой мир рушится из-за какого-то лжеца на мотоцикле. Он выдохнул. Всё, что хотел сказать, — сказал. — Теперь твой ход, Король. Можешь снова лечь смотреть в потолок. А можешь… начать строить заново. Из того, что осталось. Из нас. Наступила длинная тишина. Вечерний ветерок шевелил белые волосы Изаны. Потом он медленно, очень медленно, повернулся и посмотрел на Какучо. — Ты голоден? — спросил он, и его голос был тихим, но уже не мёртвым. Какучо, ошеломлённый, резко кивнул. — Да. — Пойдём поедим, — сказал Изана. Он сделал шаг, потом остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Ты тоже, Такемичи. Это был не приказ. Это было… приглашение. Шаг. Маленький, но шаг из темноты обратно. Они пошли в столовую, где уже заканчивался ужин. Их появление — все вместе, Изана вперёди, но уже не как неприступный идол, а как уставший, но живой человек, — снова заставило всех замолчать. Но на этот раз Изана сел за свой стол, взял ложку и, преодолевая внутреннее сопротивление, начал есть. Какучо сел рядом, его поза была менее напряжённой. Такемичи сел напротив. Они ели молча. Но это молчание было другим. Оно не было пустотой. Оно было заполнено тем, что было сказано на крыльце. Оно было заполнено обещанием, пусть и хрупким, пытаться собирать осколки.

***

Прошла неделя с того разговора на крыльце. Изана по-прежнему был другим — тихим, сдержанным, его власть теперь была не громогласным указом, а тихим, неоспоримым фактом, который все признавали. Он медленно возвращался к управлению «Сомой», но делал это теперь с расчётливой, а не яростной холодностью. Какучо, как тень, был всегда рядом, его преданность прошла через огонь и стала только крепче. Такемичи вернулся в библиотеку, но теперь иногда их троица просто молча сидела там вместе — не для дел, а просто так. Это было их новое, хрупкое перемирие. Идиллию, как всегда, разорвали сирены. Это был не рев мотоцикла. Это был резкий, официальный звук полицейских машин. Две чёрные «Тойоты» Кобан резко затормозили у ворот «Сомы». Из них вышли несоциальные работники, а люди в строгой форме с невозмутимыми лицами. Воспитатели, встревоженные, выбежали навстречу. Весть разнеслась мгновенно: «Полиция! Ищут Изану Курокаву» Такемичи, сидевший с Какучо в библиотеке и объяснявшему тому основы шахматной защиты, почувствовал, как кровь стынет в жилах. Какучо вскочил, как подброшенный пружиной, его красный глаз загорелся животным страхом. Они выбежали в холл как раз в тот момент, когда полицейские, в сопровождении бледной директрисы Акиямы, поднимались на второй этаж. Через несколько минут они вышли, а между ними шёл Изана. Его руки были за спиной. На его лице не было ни страха, ни ярости. Была та же пустота, что и после истории с Шиничиро, но теперь — окончательная, ледяная. Он шёл, не глядя по сторонам, но его взгляд на секунду зацепился за Какучо и Такемичи, стоявших внизу. В нём мелькнуло что-то — не прощание, а предупреждение: «Не лезьте». — В чём дело? — сорвался с губ крик у Какучо, но его заглушил голос одного из полицейских, обращавшегося к директору: — Подозревается в доведении до самоубийства. Подробности на следствии. Доведение до самоубийства. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невероятные. Такемичи не мог в это поверить. Изана был жесток, расчётлив, холоден. Но намеренно довести кого-то до такого… Нет. В этом не было его холодной логики. Это был хаос, а Изана хаос ненавидел. Но полицейские уже уводили его. Дверь машины захлопнулась. Сирены завыли снова, и чёрные машины умчались, увозя с собой сердце их маленького мира. Весь последующий день Какучо был как зомби. Он не ел, не пил. Он просто сидел на крыльце, уставившись в точку на заборе, где когда-то останавливался мотоцикл Шиничиро. Его тело было напряжено до дрожи, но внутри, казалось, ничего не осталось. Он был пустой скорлупой, из которой вынули суть — смысл его существования. Такемичи подошёл к нему вечером. — Я пойду за ним, — тихо сказал он. Какучо медленно повернул к нему голову. Его красный глаз был мутным. — Как? — хрипло спросил он. — Ты несовершеннолетний. Тебя не посадят просто так. — Найду способ, — ответил Такемичи, и в его голосе была та же холодная, отчаянная решимость, что когда-то была у Изаны. — Кто-то должен быть рядом. Чтобы этот чудак ничего с собой не сделал от отчаяния. И чтобы… чтобы он знал, что он не один. — Ты… болван, — выдавил Какучо, но в его голосе не было силы. Было только немое признание того, на что готов пойти этот «умник», этот книжный червь, ради их сломанного Короля. — Может быть, — согласился Такемичи. — Но я не позволю ему остаться там без совета. И без слуги. Хотя бы одного из двух. Он не стал объяснять план. Он просто развернулся и ушёл. Улыбки на прощание не было. Было только ледяное спокойствие человека, принявшего точку невозврата. План был простым, жестоким и эффективным. В «Соме» был один тип — старший воспитанник по кличке «Буйвол». Грубый, тупой, жестокий задира, который всегда был на грани вылета. Он ненавидел Изану и всех, кто с ним связан. Он был идеальной мишенью. Рано утром, когда ещё только светало, Такемичи подстерёг его у выхода из душевой. Он не стал говорить. Он просто набросился. Со всей яростью, копившейся месяцами — от побоев отца, от унижений в школе, от собственного бессилия, от боли за Изану. Он бил не как умелец, а как одержимый, используя всё, чему мельком научил его Изана, и всю свою слепую ярость. Он бил до тех пор, пока «Буйвол» не перестал двигаться, хрипя на полу в луже собственной крови. Такемичи стоял над ним, тяжело дыша, его костяшки были снова разбиты в кровь, а в душе была только ледяная пустота. Он сделал это. Теперь он — преступник. Его сдали свои же. Испуганные свидетели побежали к воспитателям. Приехала та же полиция. На этот раз они приехали за Ханагаки Такемичи. Когда полицейские вошли в библиотеку, где он, казалось, спокойно ждал, в дверях появился Какучо. Его лицо было искажено такой болью и яростью, что полицейские на секунду насторожились. — ТЫ БОЛВАН! — закричал Какучо, и его голос, обычно хриплый, сорвался на высокую, отчаянную ноту. — ИДИОТ! ЗАЧЕМ?! Такемичи, уже с манжетами на запястьях, медленно повернулся к нему. И тогда, только тогда, на его лице появилась улыбка. Не гадкая, не хитрая. Какая-то удивительно простая и печальная. — Какосик, — сказал он так тихо, что только Какучо мог расслышать. — Я не позволю Королю остаться без советчика и слуги. Теперь у него будет один из двух. Присматривай за этим местом, пока нас нет. Его увели. Какучо стоял, вцепившись руками в косяк двери, и смотрел, как чёрная машина увозит второго человека, которого он… который был ему небезразличен. В его красном глазу не было слёз. Была только клятва. Клятва молчания, верности и ожидания. Он остался один. Страж пустого трона. Но теперь он знал — трон не пуст. Там, в колонии, были двое. Его Король. И его… друг. Болван, который пожертвовал всем, чтобы не оставить своего Короля одного в аду. А в машине, мчавшейся по утренним улицам Токио, Такемичи смотрел в решётчатое окно. Он не думал о будущем. Он думал о том, что в единственной исправительной колонии для несовершеннолетних в их префектуре он с вероятностью в сто процентов окажется с Изаной. И тогда, в том новом, страшном аду, они будут вдвоём. Король и его безумный Советник, который доказал свою преданность не словами, не информацией, а кровью и преднамеренным падением на самое дно. Чтобы быть рядом.