Король, слуга и советник

Мичи сидел за своим столом в тишине комнаты. Гул от свалки ещё стоял в ушах, тело ныло от усталости и мелких ушибов, но в голове царил ледяной, методичный порядок. Казутору доставили в больницу — живой, что уже было победой. Новый нож, отобранный у него, лежал на дне тумбочки, прикрытый старыми тетрадями. «Пригодится, — подумал Мичи без эмоций. — Или станет экспонатом». Он взял новый стикер и ручку. Его левая рука, хоть и неловкая, выводила чёткие буквы: «31.10. Битва на свалке. Провокация с Казуторой → попытка убийства Баджи → героическое спасение Майки Кисаки. Подстроенный приезд полиции. Цель: укрепить авторитет Кисаки в Тосве, окончательно сломить Казутору (и Майки?), дискредитировать Баджи. План почти удался. Вмешательство: нейтрализовано.» Он приклеил листочек к стене, протянул от него красные нити к «Кисаки Тэтта», «Казутора Ханемия», «Баджи Кейске», «Манджиро Сано». Паутина становилась ещё гуще, ещё запутаннее, но для него картина прояснялась. Куртка «Тосвы», уже постиранная и аккуратно сложенная, лежала в пластиковом пакете — её нужно было вернуть Мицуе. Это была одноразовая акция. По крайней мере, он так себе внушал. — Бу-бу-бу… — тихо, с усталой издёвкой над самим собой, прорычал он, потирая виски. Он подрался, выпустил пар, даже, кажется, немного помог. Но облегчения не было. Только тяжесть. Тяжесть от понимания, как глубоко всё зашло, и как много ещё предстоит сделать. Теперь на очереди были три сложных узла: Баджи, Казутора и Майки. Каждый со своей болью, виной и ролью в этой игре. И ему, Мичи, предстояло с ними разобраться. Не для «Тосвы». Не для их блага. А для своей собственной, далёкой пока цели. В голове всплыли образы. Изана с его белыми волосами и холодной решимостью. Какучо с его чёрными вихрами и тихой, но железной верностью. Поднебесье. Их общая мечта, их будущая сила. Всё, что он делал здесь — вся эта ложь, манипуляции, риск, — всё это было кирпичиками для того фундамента, на котором они когда-нибудь построят своё царство. Он втирался в доверие, становился «своим», чтобы в нужный момент иметь рычаги. Чтобы стать для Изаны не просто другом, а незаменимым стратегом, тем, кто уже подготовил почву в самом сердце вражеской территории. Мысль о том, что потом придётся предать это доверие — Майки, который, несмотря на всё, смотрел на него с какой-то надеждой; Дракен, с которым у него установилось странное понимание; даже Мицуя, который без вопросов дал ему форму, — эта мысль вызывала неприятный холодок в груди. «Будет жалко потраченных усилий», — поправлял он себя мысленно, стараясь заглушить слабый голос чего-то, похожего на сожаление. — Но всё сделаю. Для Изаны. Для Какучо. Для Поднебесья. Это единственный путь». Он откинулся на стуле, уставившись на свою стену связей. Лицо его было каменным, в глазах — та самая решимость, которую никто, кроме него самого, не видел. Игра входила в новую, ещё более опасную фазу. И ему нельзя было ошибаться.

***

На следующий день, вернув форму Мицуе (тот лишь удивлённо поднял бровь, но, помня слова Мичи о «ненадолго», лишь вздохнул и принял свёрток), Мичи решил, что пора разбираться с самым проблемным звеном — Баджи. Он позвонил Чифую. — Чифую, ты знаешь, где живёт Баджи? — Ну, да… — в голосе Чифую послышалось лёгкое напряжение. — А что такое? — Погнали к нему. Мне нужно теперь пообщаться с этим оболтусом. — Окей! Через пятнадцать минут они уже шли по тихому жилому району. Подойдя к нужной двери, они постучали. Дверь открыла женщина. Длинные чёрные волосы, усталое, но милое лицо. И красные, явно заплаканные глаза. Вид её был настолько несчастным, что оба парня на секунду засомневались, стоит ли сейчас беспокоить. — Здравствуйте, Рёко-сан, — первым оправился Чифую, слегка поклонившись. — А почему вы плачете? Женщина, будто спохватившись, потёрла глаза и смущённо улыбнулась. — Чифую, а разве ты не знаешь? — тихо спросила она. — А что я не знаю? — Чифую насторожился. Женщина лишь молча отступила от двери, жестом приглашая войти. — Не нужно стоять в подъезде. — Затем её взгляд упал на Мичи. — А это кто? Мичи сделал вежливый, короткий поклон. — Извините за бестактность. Я Такемичи Ханагаки. — Ты тоже друг Баджи? Какой голубчик, — её улыбка стала чуть теплее, но в глазах оставалась грусть. Она впустила их. Чифую, явно знавший квартиру не понаслышке, прошёл прямиком на кухню. Мичи последовал за ним. Пока Чифую ставил чайник, женщина, представившаяся Рёко, куда-то ненадолго вышла. Мичи молча уселся за стол. — Ты тут не первый раз? — спросил он, наблюдая, как Чифую ловко управляется на чужой кухне. Тот, доставая чашки, улыбнулся. — Я же был его замом. Конечно, тут бывал. Этот дом уже мне почти как родной. Тебе какой чай? — Зелёный, — кивнул Мичи. Чифую заварил три чашки и расставил их на столе, усевшись напротив Мичи. Вскоре вышла и Рёко. В её руках был небольшой, помятый листок бумаги, сложенный как письмо. Лицо её снова стало печальным, будто она заново переживала момент, когда впервые его прочла. — Вот… — протянула она листок Мичи. — Вы простите, что я в таком состоянии. Просто… это для меня стало слишком сильным ударом. Мичи взял листок, развернул его и начал читать. Почерк был неровным, торопливым, будто писалось на эмоциях. С первых же строк стало ясно — это не просто письмо. Это была исповедь и прощание. Баджи писал о той самой старой ране — смерти Шинчиро. О том, как с тех пор между ним, Майки и Казуторой выросла стена. Он чувствовал себя виноватым, даже если удар нанёс не он. Он был там. Он был частью того рокового вечера. И с каждым годом эта стена становилась выше, а тишина между ними — громче. Он писал, что не может больше выносить этого. Что хочет «помирить» их, но не знает как. И пришёл к ужасающему выводу: единственное, что может снова соединить Майки и Казутору — это общая потеря. Его потеря. Его смерть в бою станет той трагедией, которая заставит их отбросить взаимные обиды, объединиться против общего горя — пусть даже это горе будет им самим. А потом появился Кисаки. Его холодное, расчётливое присутствие стало последней каплей. Баджи увидел в нём угрозу для «Тосвы», для Майки, но не мог ничего доказать. И тогда этот чужак, с его интригами, стал идеальным предлогом. Уйти из «Тосвы» громко, демонстративно, как предатель. Уйти в стан врага. И погибнуть там, в предстоящей битве, сделав вид, что это месть или несчастный случай. Его смерть, на фоне предательства, должна была выглядеть менее суицидальной, но при этом всё равно стать тем клеем для старых друзей, о котором он грезил. Мичи дочитал и медленно опустил листок. Шок сменился не яростью, а леденящим пониманием всей глубины этого идиотизма. Какая-то извращённая, болезненная жертвенность, приправленная чувством вины и отчаянием. Он передал письмо Чифую, чьё лицое стало похоже на восковую маску. Рёко, мать Баджи, сидела, сжимая чашку в дрожащих пальцах, её глаза снова наполнились слезами. — Он… он написал, что хочет, чтобы они снова стали друзьями… Ценой своей жизни… Какой же он дурак… мой мальчик… — Рёко-сан, — тихо, но очень твёрдо сказал Мичи, снова касаясь её руки. — А где сейчас Баджи? — Он ушёл в магазин… — она вытерла глаза. — Вчера, когда он вернулся… мы ужасно поссорились. Я накричала на него, сказала страшные вещи… Я, наверное, плохая мать… Я не смогла понять, что творится у него в душе… — Вы — не плохая мать, — перебил её Мичи, и в его голосе звучала не просто вежливость, а убеждённость. — Вы — мать, которая любит своего сына. А он — кретин, который решил, что может всех примирить, просто исчезнув. Мы с ним поговорим. Обещаю, он больше не будет думать о таком. — Последние слова прозвучали как приговор, в котором не было места возражениям. — Я с ним тоже поговорю! — тут же подхватил Чифую, всё ещё бледный, но с загоревшимся в глазах огнём. — Как он мог! Как он мог так поступить с вами, с нами… с собой! Нужно было его сразу отпинать хорошенько, чтобы дурацкие мысли вылетели! Рёко слабо улыбнулась сквозь слёзы, глядя на этих двух парней, которые вдруг ворвались в её кухню с решимостью спасти её сына от него самого. — Не могу я так с сыном… — повторила она тихо. — Бить его… Даже если он тысячу раз не прав… Я просто хочу, чтобы он жил. Чтобы он был счастлив. — Он будет, — сказал Мичи, вставая. Его лицо было серьёзным. — Мы обеспечим. Но для этого сначала нужно найти этого идиота и хорошенько вправить ему мозги. Не кулаками, — он посмотрел на Чифую, — а словами. А если не поможет… тогда кулаками. Он уже знал, что скажет Баджи. О том, что его смерть ничего не изменит. Что она разобьёт сердце матери, а Майки и Казутора, вместо примирения, могут погрузиться в ещё большую пропасть вины и ненависти. Что он играет на руку Кисаки, который, скорее всего, только и ждёт, чтобы «Тосва» ослабла от внутренних ран. Баджи хотел стать жертвой-спасителем, но в реальности он был готов стать всего лишь пешкой в чужой игре и причиной ещё большей боли для тех, о ком он якобы заботился. И Мичи собирался выложить ему это всё полочкам. Без жалости. Мичи взял письмо из рук Чифую, внимательно посмотрел на искажённые болью строчки ещё раз, а затем, без лишних слов, резко порвал его на несколько частей и бросил обрывки в мусорное ведро под раковиной. — Такие вещи нужно сразу же выбрасывать, — сказал он ровно, но в его голосе прозвучала твёрдая, не терпящая возражений решимость. Внутри же кольнула странная, чужая грусть — за эту женщину, за её материнскую любовь, которую её сын так готов был растоптать. Мичи сам уже почти забыл, каково это. Последние воспоминания о чём-то подобном терялись где-то в тумане времени, до детдома. В этот момент на кухне раздался звук открывающейся входной дверии и лёгкого стука пакета о пол. Чифую обернулся к Рёко и, положив руку ей на плечо, тихо сказал: — Рёко-сан, можете, пожалуйста, пока отдохнуть в комнате? Мы сейчас тут… немного поболтаем. — Да, конечно, — кивнула она, вставая. Её взгляд скользнул по направлению к прихожей, полный беспокойства. — Это всё-таки вы к нему пришли. Только… не чудите, пожалуйста. И… мне кажется, Баджи сейчас тоже нелегко. Она ушла в свою комнату, тихо прикрыв дверь. Мичи и Чифую переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же понимание: слова, возможно, уже запоздали. Нужны были действия. Более весомые. Они встали и направились к прихожей. Баджи как раз разувался, возле него на полу лежал белый пластиковый пакет из круглосуточного магазина. Услышав шаги, он поднял голову. Увидев их, сначала удивлённо моргнул, а затем его лицо приняло привычную маску настороженности и лёгкой агрессии. Он поднялся во весь рост. — Что вы тут забыли? — спросил он, стараясь звучать грубо. Мичи и Чифую снова переглянулись. На этот раз в их глазах вспыхнула одна и та же, невесёлая решимость. Уголки губ Мичи дёрнулись в подобии улыбки. — Баджи, — одновременно сказали они, и их голоса прозвучали неестественно синхронно. — Пошли, выйдем. — Да. У нас есть кое-что тебе сказать. Важное. — Вы че, при… — начал Баджи, но не успел договорить. Чифую, который всё это время стоял сзади, резко шагнул вперёд, впился пальцами в воротник его футболки и с силой потянул в сторону, направляя не к выходу, а прямиком в комнату Баджи. — Эй! — Баджи от неожиданности потерял равновесие и плечом врезался в дверной косяк, но Чифую, не останавливаясь, почти втащил его внутрь. Мичи последовал за ними, закрывая за собой дверь. В небольшой комнате воцарилась напряжённая тишина. Чифую, оказавшись сзади Баджи, обхватил его подмышки, зажимая в плотном захвате, не давая развернуться или вырваться. — Мы, конечно, говорили, что с тобой поговорим, — начал Мичи, его голос был спокоен, почти обыденен, пока он медленно закатывал рукава своей кофты. — Но, кажется, для начала нужно вложить в тебя пару базовых понятий. Более ощутимо. — Э, пацаны, вы че, совсем охренели?! — попытался вырваться Баджи, но захват Чифую был крепким. Ответом стал не удар, а сначала короткий, хлёсткий шлепок ладонью по затылку от Чифую, а затем — резкий, точный удар Мичи в скулу. Удар прозвучал глухо, но звонко. — Аах! Вы что, блять! — взревел Баджи, тряся головой. Кровь выступила у него на губе. — Кто из нас охренел, кретин?! — прошипел ему прямо в ухо Чифую, и в его обычно весёлом голосе впервые прозвучала чистая, неудержимая ярость. — Суициднуться решил?! Прекрасная идея! Особенно для твоей матери! Давай, Мичи! Мичи не заставил себя ждать. Его лицо было серьёзным, в глазах — холодный, методичный расчёт. Он не бил в ярости, не избивал. Каждый удар был чётким, контролируемым и направленным не чтобы покалечить, а чтобы «достучаться». В живот (чтобы вышибить дух), по корпусу (чтобы запомнилась боль), снова по плечу, по бедру. Это была не драка, а жёсткая, безжалостная коррекция поведения. Баджи вырывался, пытался ударить в ответ, но захват Чифую и точные движения Мичи, который уворачивался от его контратак, сводили все попытки на нет. — Прекращай выёбываться и слушай! — рявкнул Мичи, блокируя его попытку лягнуть, и снова отправил короткий, болезненный удар в солнечное сплетение. — Ты думал, что станешь героем? Мучеником? Ты стал бы просто трупом, из-за которого твоя мать сломается! А Майки и Казутора возненавидели бы друг друга ещё сильнее! Ты играешь в какую-то долбаную мелодраму, а вокруг настоящая война! И ты своим «жертвенным уходом» играешь на руку тому, кто хочет всех вас раздавить! Понял, долбоёб?! Баджи, получив удар в солнечное сплетение, согнулся пополам с хриплым всхлипом, но Чифую не дал ему упасть, продолжая держать. — Я… я не… — попытался он что-то выговорить, но голос был прерывистым от боли и нехватки воздуха. — Заткнись и слушай! — Мичи не дал ему опомниться. Он встал прямо перед ним, его лицо было всего в сантиметре от лица Баджи. — Твоя мать там, за стеной, ревёт в подушку, потому что её сын-идиот написал ей письмо с прощанием! Она думает, что это её вина! Ты представляешь это? Мичи отступил на шаг и снова ударил — не сильно, но достаточно, чтобы звук был отчётливым. По плечу. — Майки вчера чуть не стал убийцей! Из-за той самой раны, которую ты хотел «залечить» своей смертью! Ты думаешь, твой труп что-то изменит? Он загнал бы его ещё глубже в эту яму! Ещё один удар. По предплечью. — А Казутора? Он уже на грани. Он вчера с ножом на тебя бежал! Твоя смерть добила бы его окончательно. Он либо сошёл бы с ума, либо сел бы навсегда. Это та «помощь», которую ты им хотел оказать? Мичи остановился, тяжело дыша. Ярости в его глазах не было — только холодное, беспощадное презрение к этой глупости. — И знаешь, кто бы обрадовался твоему благородному самопожертвованию больше всех? Кисаки. Тот самый, из-за кого ты, по-твоему, ушёл. Ослабленная, деморализованная «Тосва» с двумя психологическими калеками во главе — это именно то, что ему нужно. Ты не жертва. Ты — идеальная пешка в его игре. И ты чуть не поставил мат сам себе и всем, кто тебя, как ни странно, до сих пор любит. Чифую, слушая это, тоже перестал просто держать. Он тряхнул Баджи, заставив того встрепенуться. — Ты слышишь его, придурок?! Ты всё слышишь?! Мама Рёко плачет из-за тебя! Я готов был на всё, чтобы тебе помочь, а ты… ты просто хотел сбежать! Как трус! Баджи больше не сопротивлялся. Он висел в руках Чифую, его тело обмякло. Он не плакал, но его лицо, искажённое от боли и стыда, говорило само за себя. Он смотрел в пол, избегая их взглядов. Мичи выдохнул, разжал кулаки. Его костяшки были красными. — Всё. Выпускай его, Чиф. Чифую неохотно, но ослабил хватку. Баджи, пошатываясь, сделал пару шагов и прислонился к стене, сползая по ней на пол. Он сидел, сгорбившись, обхватив голову руками. Мичи подошёл к нему, присел на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Твоя вина — не в том, что случилось тогда с Шинчиро. Твоя вина — в том, что ты сдался. В том, что ты решил, что твоя жизнь — разменная монета, а не что-то ценное. Исправляй ошибки, дебил, а не добавляй новых. Живи. И помогай жить другим. Это в миллиард раз сложнее, чем просто умереть. Но это единственный способ что-то исправить по-настоящему. Он встал, потянулся, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя усталость. — И если ты ещё раз подумаешь о такой херне, мы придём снова. Но в следующий раз я позвоню не Чифую, а Мучо. И приведу с собой Казутору. И вы вдвоём на пару объясните ему, почему его планы — говно. Понял? Баджи из-под рук, всё ещё закрывающих лицо, тихо, но отчётливо пробормотал: — Понял… — Громче, — потребовал Чифую, всё ещё стоявший над ним. — Понял! — выдохнул Баджи, опуская руки. Его лицо было мокрым — от слёз, пота и крови. Но в глазах, наконец, появилось что-то кроме пустоты и отчаяния. Стыд. Сожаление. И, возможно, первый проблеск понимания. — Хорошо, — кивнул Мичи. — Теперь иди умойся. А потом выйдешь к матери и скажешь ей… что угодно. Но чтобы она больше не плакала. Или мы вернёмся. Он развернулся и вышел из комнаты, Чифую бросил на Баджи последний оценивающий взгляд и последовал за ним. В прихожей они молча надели обувь. Слышно было, как в дальней комнате тихо включился телевизор. Рёко давала им время. — Думаешь, дошло? — тихо спросил Чифую уже на улице. — Дошло, — ответил Мичи, закуривая. — По крайней мере, сейчас. Остальное — уже его выбор. Наше дело — предупредить. И, если что, — он сделал затяжку, — выполнить угрозу. Они зашагали прочь от дома Баджи. Одна проблема, казалось, была решена. Но впереди были другие. Казутора. Майки.

***

Мичи и Чифую молча шли по направлению к городской больнице. После «разговора» с Баджи в воздухе всё ещё витало тяжёлое послевкусие. Теперь предстояла более тонкая и, возможно, более сложная задача — работа с Казуторой. В палате Казутора лежал, уставясь в потолок. Его лицо, изуродованное синяками и повязками, было маской отрешённости. Он даже не взглянул на вошедших. Мичи постоял секунду у кровати, оценивая обстановку, а затем повернулся к Чифую. — Чиф, выйди, пожалуйста, на минутку. Подожди в коридоре. Чифую кивнул, без вопросов развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь. Теперь они были одни. Тишину нарушал только равномерный писк монитора. — Живёшь, — констатировал Мичи, подходя ближе. Казутора медленно перевёл на него пустой взгляд. — А тебе какая разница? — его голос был безжизненным. — Потому что вчера ты пересёк черту, — сказал Мичи прямо. — И не одну. И если ты снова её перейдёшь, следующей остановкой будет не больничная палата, а тюремная камера. Или морг. Мне не всё равно, потому что эта черта касается и тех, кого ты, кажется, всё ещё считаешь своими. — Своими? — Казутора горько, беззвучно рассмеялся, и этот звук был похож на стон. — У меня никого нет. Родители… они смотрят на меня как на чудовище. Случайного убийцу. И они правы. Я убил брата своего лучшего друга. А вчера… вчера я чуть не убил самого друга. — Его голос дрогнул, и он отвернулся к стене, но Мичи видел, как его плечи напряглись под тонкой больничной простынёй. — У меня ничего не осталось, понимаешь? Ничего. Только эта… эта дыра внутри. И вина. Которая никогда не кончится. Он говорил тихо, отрывисто, выплёскивая наружу то, что, видимо, годами копилось и гноилось внутри. Это была не драматизация, а констатация его личного ада. Мичи слушал, не перебивая. Потом он медленно подошёл к кровати и, вместо того чтобы продолжать читать нотации, сделал нечто неожиданное. Он осторожно, но твёрдо обнял Казутору за плечи — недолго, не сентиментально, а с той суровой, мужской солидарностью, которая иногда значит больше любых слов. Казутора замер от неожиданности, его тело на мгновение окаменело. — Неправда, что ничего не осталось, — тихо, но чётко проговорил Мичи, отпуская его и отступая на шаг. — Есть люди, которые, несмотря на всё, готовы тебя принять. Или, по крайней мере, дать шанс. Баджи — один из них. Он сам в такой же дыре сидел, пока мы с ним вчера не… не поговорили. Есть Чифую, который, кажется, верит в тебя больше, чем ты сам. И даже Майки… — Мичи сделал паузу, — …даже он, под всей этой яростью, застрял в том же моменте, что и ты. Он не двинулся дальше. Вы оба застряли. И пока вы будете просто гнить в этом болоте, ничего не изменится. Казутора смотрел на него, и в его единственном глазу, полном боли, мелькнула искорка чего-то — не надежды, нет, но maybe растерянности. Как будто ему впервые за долгое время показали не тупик, а какой-то, пусть страшный и трудный, но выход. — Я… не знаю, что делать, — признался он шёпотом. — Куда идти. Мичи вздохнул. Он ненавидел давать советы, но сейчас это было необходимо. — Начни с того, что можешь. Выздоравливай. Потом поговори с Баджи. Просто поговори. Без ножей, без драк. Потом… посмотрим. Но первое правило — перестань быть удобной мишенью. Для собственного отчаяния и для таких, как Кисаки. При имени Кисаки Казутора нахмурился. — Кисаки… он что-то говорил… перед дракой. Что-то такое… что задело. — Он мастер на такие слова, — кивнул Мичи. — Держись от него подальше. Он не твой союзник. Несколько секунд длилось молчание. Потом Казутора медленно, с трудом, кивнул. Он снова посмотрел на Мичи, и в его взгляде появилась не привычная агрессия или пустота, а какая-то новая, тяжёлая решимость. — Мичи… — он начал неуверенно. — Я… если ты куда-то идешь… если ты что-то делаешь… я могу… следовать за тобой? Не как подчинённый. А просто… чтобы не сбиться с пути снова. Чтобы было видно, куда хоть шагать. Просьба была неожиданной и показательной. Казутора, потерявший все ориентиры, инстинктивно тянулся к тому, кто показал хоть какую-то твёрдость и понимание в этом хаосе. Он искал якорь. Мичи на секунду задумался. Ещё один «попутчик», да ещё с таким багажом? Это была ответственность и потенциальная проблема. Но и возможность. Возможность повлиять, направить, получить ещё одну фигуру на своей доске, пусть и очень уязвимую. — Не «следовать», — наконец сказал он. — Идти рядом. И смотреть, куда ставишь ноги. У меня свои цели, и они не всегда… благородны. Но если ты хочешь выбраться из ямы, то да. Можешь идти рядом. Пока не найдёшь свой путь. Казутора слабо кивнул, и в этом кивке было больше облегчения, чем он, наверное, готов был показать. — Хорошо… — выдохнул он. Мичи похлопал его по неповреждённому плечу — жест скорее деловой, чем дружеский. — Отдыхай сейчас. Остальное — потом. Он вышел из палаты, где его уже ждал Чифую. Тот вопросительно поднял бровь. — Всё нормально? — Пока что да, — ответил Мичи, направляясь к выходу. — Он будет жить. И, кажется, даже начнёт что-то с этим делать. Медленно.

***

Следующим по списку был Майки, но вести Чифую с собой на такую встречу было бы верхом безумия. Поэтому Мичи, выйдя из больницы, остановился и повернулся к напарнику. — Иди домой. Остальное я сам. Чифую наклонил голову набок, явно разочарованный, но не спорящий. — Эхх… Ладно, всё равно я тут ничем не смогу помочь. — Он сделал пару шагов, потом обернулся и, широко ухмыльнувшись, махнул рукой. — Пока, партнёр! Мичи лишь кивнул в ответ и, дождавшись, пока тот скроется за углом, развернулся и направился в район, где стоял внушительный дом семьи Сано. Дорога была недолгой, но каждая минута давалась ему в напряжении. Подойдя к знакомым воротам, он нажал на звонок. Через несколько минут дверь открыла Эмма. Увидев его, её лицо озарила искренняя, тёплая улыбка. — Мичи! Какая неожиданность! — Она выскочила на порог и по-дружески, легко обняла его. — Что-то случилось? — Майки дома? — спросил Мичи, стараясь звучать нейтрально. Эмма кивнула и жестом пригласила его во двор. — Да, дома. Тебе прям срочно надо с ним? Мичи слегка поднял бровь, изучая её лицо. — Ну, скажем так, я хочу с ним поговорить. И потом уже пойду домой. — Понятно, — Эмма снова кивнула, но вместо того чтобы вести его в главный дом, она направилась к отдельно стоящему гаражу. — Когда Шинчиро умер… Майки переделал его гараж. Сделал тут свою комнату. Так что не удивляйся обстановке. Мичи лишь кивнул, принимая эту информацию. Подойдя к двери гаража, Эмма остановилась. — Спасибо, — сказал он. — Дальше я сам. Эмма помахала ему на прощание и пошла обратно к дому, оставив его один на один с тяжёлой, неизбежной беседой. Мичи вздохнул, собрался с духом и, не став стучаться, просто толкнул дверь. Она не была заперта. Внутри было именно то, чего он ожидал — и не ожидал одновременно. Пространство было переоборудовано в спальню и что-то вроде личного кабинета. Но главное — Майки. Он сидел на краю кровати, спиной к двери, и смотрел куда-то в пустоту. Со стороны он выглядел абсолютно спокойным, даже расслабленным — «как огурчик», как бы подумал кто-то другой. Но Мичи знал эту привычку. Привычку быть скалой перед всеми, даже когда внутри всё рушится. Привычку скрывать боль за непробиваемой маской силы. Услышав скрип двери, Майки медленно повернул голову. Увидев Мичи, на его лице сначала мелькнуло неподдельное удивление, а затем — широкая, почти детская улыбка облегчения. Он встал и, не говоря ни слова, подошёл и крепко обнял Мичи, похлопывая по спине. — Мичи! Какими судьбами? — отступив, он смотрел на него с искренней радостью. — Вот ко мне ты так запросто приходишь, а к тебе в гости даже подступиться нельзя! Несправедливо! Мичи закатил глаза, аккуратно высвобождаясь из объятий. — Потому что я не ты. И мой дом — не штаб-квартира банды. Внутри он уже начинал сомневаться: а зря ли он пришёл? Может, лучше было оставить всё как есть? Но нет. Нужно было удостовериться. Удостовериться, что этот человек, этот «непобедимый» лидер, не сломлен окончательно, не превратился в ту самую бомбу замедленного действия, которую вчера едва удалось обезвредить. И, возможно, донести до него несколько неприятных истин. Мичи опустился на старый диван, дав себе секунду осмотреться. Комната была аскетичной, но в ней чувствовалась личность — убежище, а не просто помещение. — Прикольно ты обустроился, — констатировал он. Майки слабо кивнул, приняв это как комплимент. — Круто, да? Здесь… тихо. Пауза повисла в воздухе. Мичи решил не тянуть. — Что ты думаешь по поводу Казуторы? После вчерашнего. Не как лидер «Тосвы». Как Майки. Маска спокойствия на лице Майки дрогнула. Он сел на кровать напротив, сцепив руки. — Что я думаю… — он выдохнул. — Что вчера я чуть не стал тем, кого ненавижу. Видел его с ножом, видел, как он бежит на Баджи… и во мне что-то сорвалось. Я хотел его стереть. Чтобы больше не помнить. Он посмотрел на Мичи, и в его глазах была неприкрытая боль. — А когда ты бросил тот амулет… я увидел старую фотку. И понял, что мы оба застряли в том моменте. Он — в роли убийцы. Я — в роли мстителя. И это нас убивает. — Значит, понимаешь, что так нельзя, — сказал Мичи. — Понимаю. Но не знаю, как остановить этот маховик, — признался Майки. — Особенно теперь, когда он снова здесь, с «Вальхаллой». — Он не твой главный враг, — твёрдо сказал Мичи. — Враг — тот, кто вчера всё это подстроил. Кто использовал вас обоих как марионеток. Кисаки. При этом имени лицо Майки стало мрачным. Он опустил голову. — О Кисаки… есть кое-что, что ты должен знать. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я принял его в банду не просто так. Он… он подошёл ко мне после истории с Пачином. Сказал, что у него есть связи. Что он может помочь — сделать так, чтобы Пачина не посадили. Чтобы дело замяли. Взамен он просил всего лишь место в «Тосве». Чтобы «исправить её слабости изнутри». Я… я не мог отказать. Пачин — мой человек. Старый друг. Мичи несколько секунд просто смотрел на него, а потом медленно, с холодной, нарастающей яростью, спросил: — Ты серьёзно? Ты принял в банду неизвестного типа, который шантажом втерся к тебе в доверие? Пачина никто не ранил серьёзно. Там не было трупа, не было необратимых увечий. Его бы максимум отправили в спецшколу или на исправительные работы, но никак не в тюрьму для взрослых! Вы же сами всё уладили на месте! Это был чистый блеф! Майки сжался под этим взглядом, полным презрения к такой наивности. — Он говорил так убедительно… Говорил про «тяжкие телесные», про «суды», про то, что у «Мёбиуса» есть связи в полиции, чтобы раздуть дело. Я… я испугался за Пачина. Он и так из-за меня пострадал. Я не мог допустить, чтобы он ещё и сел. — И поэтому ты впустил волка в стаю, — констатировал Мичи, его голос был ледяным. — И этот волк тут же начал резать овец. Сначала Пачина (косвенно, но он выиграл от его ухода), потом Дракена, теперь Казутору с Баджи. И ты всё это видел, но не мог выгнать его, потому что он держал над тобой этот дурацкий «долг». — Да! — вырвалось у Майки, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Я понимал риски! Видел, что он опасен! Но как я мог его вышвырнуть без повода? Он же формально ничего не сделал напрямую против банды. Наоборот, вчера «спас» меня. Теперь он герой. Если я выгоню его сейчас, без железных доказательств, это выглядит как паранойя или неблагодарность. Это расколет «Тосву» изнутри. Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла тягостная тишина. — Я загнал себя в угол, Мичи. И загнал туда же всех остальных. Мичи долго смотрел на него, оценивая. Гнев понемногу отступал, сменяясь всё тем же холодным расчётом. Майки был не злодеем, а человеком, принявшим глупое, эмоциональное решение под давлением и попавшим в ловушку. Теперь эту ловушку нужно было обезвредить. — Ладно, — наконец сказал Мичи, его тон стал деловым. — Что сделано, то сделано. Сидеть и жалеть себя — бесполезно. Поводы для его изгнания… они уже есть. Просто их нужно правильно оформить и предъявить. Он играет грязно. Значит, и мы можем позволить себе не чиститься. Майки поднял на него взгляд, в котором читалась надежда. — Ты… ты что-то придумал? — Я разберусь с этим, — коротко бросил Мичи, вставая. — Не лезь пока. Веди себя как обычно. Не показывай, что ты что-то знаешь или подозреваешь. А особенно — не пытайся с ним выяснять отношения. Этот тип опаснее, чем кажется. Он играет в другую игру. Он направился к двери, но обернулся на пороге. — И насчёт Казуторы… запомни. Он — симптом, а не болезнь. Болезнь — тот, кто решил, что вашей болью можно торговать. Сначала вылечим болезнь. Потом разберёмся с симптомами. Майки кивнул, и в этом кивке была не только благодарность, но и смирение — понимание, что ему, «непобедимому» Майки, пришлось положиться на того, кто всегда держался в стороне. — Спасибо, Мичи. И… прости. — Не за что прощать, — отозвался Мичи, уже выходя. — Просто не мешай. И в следующий раз, прежде чем заключать сделки с дьяволом, подумай дважды. Или позови меня. Я хоть знаю, какова цена у таких сделок. Он вышел из гаража, оставляя Майки наедине с его тяжёлыми мыслями, но теперь уже с чётким направлением действий. Информация о шантаже меняла всё. Теперь у Мичи был не просто подозреваемый, а чёткий мотив и метод работы Кисаки. Оставалось найти доказательства. И убрать этого «спасителя» раз и навсегда.