Если бы мы смогли

2019.  Воздух сгустился от яда. Каждое слово, брошенное друг в друга, было острее бритвы, оставляя кровавые раны на истерзанной душе. После очередного интервью, когда обиды осели едкой пылью, Оля вспомнила обрывок разговора визажистов. Шепот о какой-то технологии, способной стереть воспоминания. О конкретном человеке. Эта мысль, словно заноза, не давала покоя.  С детства Серябкина была той, кто всегда искал выход. Не из страха, но из глубокого, почти животного желания сохранить хрупкий мир, который она так ценила, даже если этот мир был иллюзией. Она была из тех, кто потеряв любимую игрушку, не плакал, а часами сидел, пытаясь вспомнить, куда положил её, чтобы не потерять вновь. Эта черта, эта привычка к сохранению, боролась с острым желанием забыть. Добыть информацию оказалось сложнее, чем она предполагала. Недоверие, туманные намеки. Казалось, процедура охраняется так же тщательно, как государственные тайны. Но упрямство, закаленное в детских поисках потерянных вещей, помогло. И вот, когда она уже была готова сдаться, ей удалось найти нужные контакты. Договорившись с представителями врача, оставалось самое сложное. Договориться с ней. Переборов дрожь в руках, зашла в мессенджер. Сердце колотилось где-то в горле. Серябкина набирала сообщение с тяжелым сердцем, каждое слово давалось с трудом. Она знала, что это будет больно, но другого выхода не видела. В груди сжималось от предчувствия неизбежного конфликта, но решимость бороться дальше была сильнее страха. — Лена, нам нужно это прекратить. — Прекратить что? Бесконечное нытьё? — холодная отстраненность в её словах была щитом, скрывающим усталость от этой бесконечной борьбы. Оля чувствовала, как её обвиняют, и ей хотелось оттолкнуть эту тяжесть. Но главное было не в том, кто прав, а в том, что это должно закончиться. Надежда на спасение, пусть и радикальная, уже зародилась в её душе. — Игру в эту войну. Я знаю, что ты только это и делаешь. Ответ пришёл моментально. — А, так это я всё начала? — Я что-ли? Но мне не важно, кто начал. Мне важно, что это должно закончиться. Я нашла выход. Лена не отвергла её сразу. "Выход", – это слово звучало как мантра, как последняя ниточка, за которую она готова была ухватиться. Она собрала всю свою волю, чтобы донести эту мысль, надеясь, что Темникова услышит её. — Выход? Она решила проверить, насколько серьезно Оля настроена. Может, это попытка манипуляции, а может, она действительно что-то придумала. Любопытство смешалось с лёгким скептицизмом. — Есть способ стереть всё. О нас. Серябкина смотрела на экран, представляя, как Темникова читает эти слова, и боялась её реакции. Но она уже решила – пути назад нет. — Ты серьёзно? Это как, укол в вену или что? Лена отложила телефон. "Стереть всё"? Это звучало дико, но в то же время... заманчиво? После конфликтов, мысль об обнулении казалась невероятной. Её мозг лихорадочно перебирал варианты, пытаясь понять, что может скрываться за такой фразой. Слова "укол в вену" были скорее сарказмом, попыткой приземлить абсурдную идею. — Что-то вроде. Мне нужно, чтобы ты согласилась. Это единственный шанс. "Единственный шанс". Оля повторяла это про себя, как молитву. Ей было страшно, но ещё страшнее было представить, что они будут продолжать жить так, как живут сейчас.  Ответа не было долго. Слишком долго. — А какая цена? — высветилось на экране. Эта пауза была не пустой. Лена перебирала в уме все возможные последствия. Отказаться от воспоминаний? Это как умереть? Но что она теряет сейчас? Только боль. Она не верила в лёгкие решения. За всё должно быть расплачено. Её цинизм боролся с зарождающейся надеждой на облегчение. — Мы обе забываем воспоминания друг с другом, а через время и друг друга. Но это лучше, чем продолжать так. Она не могла врать. И не хотела. "Мы обе забываем". Это правда. Но она видела в этом не столько потерю, сколько освобождение. Она надеялась, что Лена поймет это. — Хорошо. — долго не колебалась Лена. — Я отправлю адрес. Завтра. — напечатала Оля с неким облегчением. Город встретил их промозглым, серым дождем. Мелкие, холодные капли стекали по стёклам автомобилей, по лицам прохожих, словно отражая состояние мира. Они стояли у высокого, обтекаемого здания из стекла и бетона, которое казалось чужеродным элементом в привычном городском пейзаже. Лена была одета в строгий, тёмный брючный костюм, подчеркивающий её решимость, но в глазах читалась глубокая усталость. Оля, в чёрном, коротком платье и пиджаке того же цвета, стояла чуть поодаль. Они не поздоровались. Просто стояли, глядя друг на друга. В глазах Лены плескалась ненависть, холодная и непримиримая. Оля смотрела с горьким разочарованием, словно видела результат, которого так боялась. Молча, как два незнакомых человека, вошли в здание. Лена, задержавшись у массивной двери, всё же открыла её, пропуская Олю вперёд. Их провели в комнату, где единственной мебелью были две кушетки и длинный, тёмный стол, уставленный кучей мониторов и замысловатым оборудованием. Мерцание экранов создавало сюрреалистическую атмосферу. Мужчина лет пятидесяти протянул небольшую коробку. — Положите сюда всё, что вам может напоминать друг о друге, что бы вы точно всё забыли, — раздался ровный, безэмоциональный голос. — Оставлять ничего у себя нельзя. Оля положила телефон, затем, с лёгким трепетом, сняла два кольца с безымянного пальца. Их тепло казалось последним якорем. Лена, не колебаясь, положила телефон и изящный серебряный браслет. Оля на мгновение замерла, узнав подарок, который когда-то ей самой пришлось дарить. Удивление промелькнуло в глазах, но она не стала заострять на этом внимание. На запястья надели странные, гладкие браслеты. — На время удаления воспоминаний, — произнес голос, — Вы будете видеть то, что могло бы случиться, если бы вы остались вместе. В том мире, вам предстоит провести один день, но в реальности на это потребуется не больше двух часов. Извините, по другому никак. Тихий щелчок. Браслеты активировались. Глаза обеих девушек, словно подчиняясь невидимой силе, закрылись. Мир вокруг растворился.