Если бы мы смогли

Глаза Оли распахнулись резко, словно её выдернули из глубокого сна. Первое, что она почувствовала – нежность. Нежность мягкого воздуха, который нежно поглаживал кожу, нежность света, льющегося откуда-то сверху. Она сидела на пушистом ковре, и ощущение было настолько реальным, что девушка с трудом подавила желание потрогать его пальцами. Медленно оглядевшись, Серябкина обнаружила, что находится в просторной, залитой утренним светом комнате, где доминировали тёплые, пастельные тона. Напротив неё, в точно таком же состоянии растерянности, стояла Лена. Стены молочного цвета оттеняли мебель из светлого дерева, а огромные окна с легкими занавесками открывали вид на пышную зелень сада. Мягкий бежевый диван с разбросанными подушками манил присесть, а рядом с ним стоял низкий журнальный столик из светлого дерева. На стенах, оформленные в простые деревянные рамки, висели десятки фотографий, каждая из которых запечатлевала моменты их общей жизни: вот они обе смеются на концерте, вот обнимаются на берегу моря, а вот просто дурачатся, измазанные кремом. Лена, словно зачарованная, медленно двинулась по комнате, её взгляд скользил по каждой детали интерьера. Он зацепился за полку, уставленную всевозможными музыкальными наградами. Среди блестящих статуэток и дипломов выделялась одна, сделанная из матового стекла, с гравировкой:«Номинация Песня Года 2025: Ольга Серябкина и Елена Темникова».  Лена надолго задержала на ней взгляд, её лицо исказилось в странном выражении – то ли недоумения, то ли чего-то более глубокого. «Неужели сейчас двадцать пятый год?» — пронеслось в голове. Оля тем временем заметила на журнальном столике тонкий диск. Рука сама потянулась к нему. На глянцевой поверхности черным маркером были небрежно выведены цифры: 25.03.21. Почерк был до боли знакомым, почти идентичным её собственному. Сердце ёкнуло. Затем взгляд скользнул к тумбе под большим телевизором, где сиротливо стоял DVD-привод. Не раздумывая, Оля опустилась на ковер перед ним и вставила диск. Щелчок пульта, экран вспыхнул. Лицо Серябкиной охватил шок. Глаза округлились, а губы приоткрылись. Лена, услышав звук включившегося телевизора, резко обернулась. Её взгляд упал на экран, и та же волна потрясения пробежала по её лицу. Медленно, словно не в силах сопротивляться, она опустилась рядом с Олей на ковер. На экране их счастливые лица. Париж. Весна. — Всем привет! Это наш... наш влог! Так правильно, да? Влог же это называется? — Оля смотрит на Лену, которая едва сдерживает смех, кивая. — Точно! Наш парижский влог! Мы только что объелись круассанами, и Лена выглядит так, будто проглотила целую пекарню! — Сама такая! — Лена смеясь, отталкивает Олю плечом. — У тебя мороженное тает, блогерша. Лена задевает плечом Олю, и тут же, шар с вафли падает на белую футболку.  — Ой! Ой-ой-ой! Мышь, прости! Оля изображая ужас, тут же начинает смеяться: — Моя любимая футболка! Это же шоколадное! Ты теперь будешь моим ходячим пятновыводителем! Лена обнимает Олю, пытаясь вытереть пятно пальцем. — Я тебе куплю десять таких футболок! Вот, смотри, зато как гармонично смотрится на фоне моих коричневых брюк! Мы теперь фешн-близнецы. — Близнец, который попортил мне всю одежду! — смеётся Оля отстраняясь. — Покажи людям вид! Темникова берёт из её рук камеру и  разворачивает на себя, потом на вид из окна их номера. — Смотрите, какая красота! С балкона вид на Монмартр! Оля, а помнишь, как мы в первый раз сюда одни приехали и чуть не заблудились в метро? — Ой, не напоминай! — отмахнулась Оля, продолжая вытирать пятно с футболки. — Я тогда так испугалась, что мы пропустим наш самолёт, а ты стояла и фотографировала голубей!  — Ну они же были такие красивые! И вообще, ты же тогда сказала, что это наш счастливый знак! Серябкина улыбается и отрицательно качает головой. — Нет! Но зато мы нашли ту маленькую кафешку с лучшими в мире блинчиками. — Да! А потом ты чуть не подавилась, пытаясь съесть пятый блинчик за раз!  Обе расхохотались, Лена подошла и обняла Олю за плечи. Девушки на ковре, невольно начали улыбаться. Их смех на экране заражал, и скоро из их собственных губ вырывались тихие, несмелые смешки. — Помнишь их вкус? — почти шепнула Лена, кивая на экран, где Оля счастливо ела блинчики. Оля лишь пожала плечами.  — Не совсем… Оля посмотрела на экран, где они, взявшись за руки, с трясущейся камерой, бежали по мостовой. Но тут видео резко оборвалось. Черный экран. Тишина. Оля изменилась в лице. Улыбка сползла, оставив лишь печать глубокой боли и опустошения. Она резко встала, отворачиваясь от экрана, от этих призрачных воспоминаний. Двинулась к столешнице, где стоял прозрачный графин с водой. Руки дрожали, когда она наливала себе стакан. Сделала большой, обжигающий глоток, пытаясь смыть горечь, которая с новой силой поднялась из глубины души. Эта ситуация была ей знакома – когда реальность становилась невыносимой, когда раны прошлого кровоточили слишком сильно, она всегда пыталась утопить боль в алкоголе, в работе, в чем угодно. Но сейчас, в этом призрачном доме, где оживали самые счастливые моменты, было по-другому. Она не могла отпустить. Не могла отпустить Лену. Даже спустя столько лет, даже после всего, что произошло. Образ той, счастливой Темниковой из прошлого, был слишком силён. Лена, до этого сидевшая у дивана, опустила голову, её взгляд, казалось, прожигал блестящий ламинат. Несколько секунд тишины, наполненной лишь невысказанными словами, и она медленно подошла к Оле. — Даже телефона нет, — прозвучал голос Лены, ровный, но с едва уловимой хрипотцой. Оля резко обернулась, посмотрев прямо в глаза Лене. Ее взгляд был пронзительным, полным отчаяния. — Ты бы правда хотела забыть всё? — вопрос сорвался с ее губ, словно выстрел. — Я не знаю… — Лена отвела взгляд, снова уставившись в пол. Темникова всегда была стеной. Стеной, за которой прятались самые искренние, самые ранимые чувства. Её маска – колкая, саркастичная, равнодушная – была непробиваемой. Только Оля, благодаря привязанности, интуиции, или просто той невидимой нити, что их связывала, видела, что за этой маской скрывается другая Лена. Та, что боялась, та, что любила, та, что нуждалась. Но эта хрупкая истина рухнула, погребенная под грудой лжи, которую Лена сама же и воздвигла. — Думаешь, мы бы вот так и жили? — Оля вернулась к теме, её голос дрожал. — Вот так, вместе, в этом… доме? — Ну, раз мы это видим… — Лена обвела взглядом комнату, словно ища подтверждения. — То, наверное, да. Внезапно Оля начала плакать. Не тихо, не сдержанно. Громко, задыхаясь, захлебываясь слезами, которые, казалось, не прекратятся никогда. Она схватилась за голову, пыталась вдохнуть, но слезы душили её. — Эй, ты чего? — Лена, забыв о своей маске, шагнула к ней.  Она подошла, взяла её за плечи, пытаясь заглянуть в глаза, скрытые за потоками слёз.  Оля не отвечала, лишь продолжала биться в истерике. И вдруг, словно вырвавшись из клетки, она начала со всей силы бить Лену кулаками по плечам, по груди. Слабые, но наполненные всей накопившейся болью удары. Лена сначала отшатнулась, растерянная, не зная, как реагировать. Но затем, увидев, насколько глубока рана, обхватила руки Оли, мягко, но крепко скрутила их. Оля вырывалась, кричала, билась в её объятиях, но Лена не отпускала, крепко обнимая, прижимая к себе. — Я устала! — крикнула Оля, её голос сорвался в надрывный стон. — Я так устала! — Успокойся, — прошептала Лена, её голос был удивительно мягким, почти нежным. — Успокойся, — второй раз сказала уже громче. Где-то, в совсем другом измерении, за стенами призрачного дома и эхом воспоминаний, раздавались голоса. — У Ольги кровь из носа, — прозвучал слегка дрожащий голос ассистента, его взгляд был прикован к девушкам, лежащим на кушетках. Врач, импозантный мужчина в безукоризненно белом халате, не отрываясь от бумаг, лишь мельком взглянул на экраны, где отображались физиологические показатели пациенток. — Это побочка, так бывает, — спокойно произнес он, кивнув. — Но редко. Кажется, в том «мире», который они видят, у них что-то происходит слишком интенсивно. Ассистент с испуганным взглядом, снова проверил показания. — Загрузка уже пять минут на шестнадцатом проценте, — он нервно почесал затылок. — Это нормально? Врач нахмурился, его спокойствие слегка пошатнулось. — У нас такого ещё не было, — вздохнул он, откладывая папку с бумагами. — Ситуация, кажись, серьёзная. Но в любом случае, если процент не увеличится, мы выведем их из этого состояния. Это же не смертельно. — заключил он, снова возвращаясь к каким-то записям. Ассистент не отрывал глаз от девушек. Он узнал их. Как мог не узнать? Эти лица, эти голоса были саундтреком его детства. Те самые певицы, которые, казалось, души не чаяли друг в друге, с экрана телевизора, из динамиков магнитофона. Их песни были о дружбе, о любви, о том, как они всегда будут вместе. И вот теперь они лежали здесь. По его щеке, прокатилась горячая, почти невидимая слеза. Эта слеза была не только о фанатской любви, но и о разочаровании, о сломанной сказке. Он чувствовал жгучую боль от того, что две души, которые, казалось, были созданы друг для друга, так безнадежно потерялись, что дошли до этого – до стирания общих воспоминаний. Боль от осознания, что даже самые крепкие узы могут разорваться, оставив за собой лишь пепел и желание забыть.