В моей тишине

      Линель уговорила моих родителей перевести меня в лучший в мире реабилитационный центр, квалифицирующийся именно на таких случаях, как у меня, в Канаду. Из-за работы им было сложно поехать со мной, по крайней мере, я оправдываю их этим. Если долго себе говорить одно и то же, то начинаешь в это верить, вот и я решил убедить себя в том, что у них просто были веские причины снова выбрать не своего сына.       Линель успокаивала меня всю дорогу. Хоть я никак не мог ей ответить, кроме как моргать один или два раза, она всё равно, как и всегда, разговаривала со мной как с равным. Она очень нервничала, как будто от этого зависела её жизнь, а не моя. Не буду врать, мне было приятно, не просто приятно, я был счастлив и благодарен ей. Я так долго был один, брошенный и забытый в тёмной комнате, что её забота, её неравнодушие и старания заставили меня поверить в чудо.       Реабилитация и лечение шли очень хорошо, я был полон решимости вернуть свою жизнь, и Линель мне помогала в этом. Каждый шаг, каждую процедуру, каждый день она была со мной, всегда весёлая и оптимистичная. Через несколько месяцев после начала я уже мог издавать какие-то звуки сродни мычанию, я был счастлив. Ещё месяц, и я уже открывал рот и вертел головой. С конечностями, да и вообще с подвижностью всего тела, всё было сложно, но не невозможно. Я готов был работать и потратить всё время, отведённое мне, лишь бы встать на ноги и вернуться домой, к моей любимой семье, которая бросила меня, и к моему брату Наое, любовь к которому превратилась во всепоглощающую ненависть. Не знаю, чего я от них хочу, не думаю, что отомстить. Я просто вернусь и покажу, что я в порядке, и уйду, брошу их, как они бросили меня. Сердца моих родителей будут разбиты, они осознают, что сделали, и не смогут простить себя. Похоже, это ложь, что я не хочу мести. Именно она мне и нужна, пусть испытают боль от своего выбора. А что касается их любимого сына, я верну всё, что принадлежит мне: дом, семью, деньги, должность в моей же компании. Всё это он забрал у меня, но это ненадолго. Я приложу все свои усилия, чтобы вернуться.       Два года пролетели незаметно. За это время я снова научился говорить. Это оказалось не так сложно, как побороть ожидаемые последствия болезни. В моём случае это зависание, так я это называл. Я просто замирал на какое-то время, это могло длиться от нескольких секунд до минуты. Чаще всего это происходило во время разговора: мы говорили с Линель о чём-то, и на середине своего монолога я просто замирал, а потом, когда приходил в себя, продолжал, как будто ничего и не было.       Я теперь всегда говорю "мы", потому что Линель всегда со мной; что бы я ни делал, мы всегда вместе. Думаю, она мне нравится, и уверен, что это взаимно, но я ещё не в том состоянии, чтобы признаваться в чувствах. За то, что она ухаживает за мной, она получает деньги, хотя я и знаю, что она это делает не только из-за них. Любая другая просто как робот делала бы всё в пределах инструкции, как это было со всеми до неё. Иногда я чувствую неудобство и смущение, но она сиделка, и выпавший катетер или переодевание не так меня смущают. Но если я признаюсь, она превратится в несчастную девушку вечного инвалида, а я – в жалкого парня. Я не испытываю к ней страсти, нет такого, что я хочу её поцеловать или заняться сексом, хотя в моём состоянии это пока всё равно невозможно. Она мне просто нравится, мне с ней спокойно.       Прошёл ещё один удачный год, я поборол своё зависание и начал передвигаться на коляске самостоятельно, теперь я мог управлять своими руками. Я начал вести свои записи, я записывал всё, начиная с того дня, когда повредил ногу на баскетболе, всё то, что было на острове и потом. На удивление, я очень хорошо всё помнил: все свои ощущения, то, в каком я был замешательстве, то, как сильно я хотел его, самые мельчайшие детали: кед, который он швырнул в меня, людей, которые окружали нас на острове. Я помнил всё так ясно, как будто это было вчера.       Сначала я начал писать ручкой в дневнике, но быстро понял, что для этого ещё рано. Получившиеся каракули даже я не мог расшифровать, поэтому решил печатать на ноутбуке. Пока я печатал эти несколько страниц, я погружался в прошлое, на это время я забывал всё плохое, что со мной случилось. Я снова любил и был любим, играл в баскетбол, ходил в школу, развлекался с друзьями и строил планы на будущее. Воспоминания о Наое встали комом в горле, сердце больно сжималось. Почему он заставляет меня так сильно его ненавидеть, а заодно и себя за то, что даже на долю секунды испытываю к нему прежние чувства.       Мой дневник, мемуары, собрание воспоминаний, или как ещё можно назвать то, на что я тратил по несколько часов в день после болезненных занятий по растяжке мышц. Эти записи причиняли мне гораздо большую боль, чем эти адские упражнения. Я как будто заново переживал все эти события. Прошло уже больше семи лет, а они были всё такими же яркими: дурацкие приколы моих друзей, школьные коридоры, подсобка для спортивного инвентаря, где я стал мужчиной, моя комната, обклеенная постерами, и "1984" на прикроватной тумбе с торчащим из неё билетом с концерта 30 seconds to mars. Я погружался в эти воспоминания и сливался с ними, я снова был счастливым подростком, у которого всё было: любящие родители, друзья, человек, из-за которого не только бабочки в животе порхали, а самое главное – возможность двигаться. Но как только мой разум возвращался в реальность, злость, ненависть, печаль накрывали меня, сердце сжималось от боли. Я не мог не ненавидеть себя за то, что потерял всё это, но ещё хуже становилось от понимания того, насколько фальшивыми были окружающие меня люди, мои друзья и даже родители; все они забыли меня. Они сторонились меня, как будто я был какой-то болезнью или чем-то надоевшим и бесполезным, от чего нужно было избавиться. И если мои родители делали это постепенно, то друзей я своих не видел с того дня, как открыл глаза.       Прошло ещё полгода, я продолжал добавлять страницы своих воспоминаний, и впоследствии это погрузило меня в глубокую депрессию. Я расклеился, реабилитация начала приносить всё меньше результатов. Все, включая Линель, говорили мне, что это из-за моего эмоционального и психического состояния, да я и сам знал это. За последние полгода я полностью погрузился в себя. Линель пыталась уговорить меня перестать вести этот дневник прошлого, мы ссорились из-за этого, эти ссоры ни к чему не приводили, а потом я просто перестал обращать внимание на её слова. Я просто не мог перестать жить прошлым. Счастливые воспоминания были для меня как наркотик, и после того, как действие его заканчивалось, реальность в моих глазах становилась всё отвратительнее, и в ожидании новой дозы я становился то депрессивным, то агрессивным. Все эти оздоровительные процедуры мешали мне вернуться в палату и снова стать счастливым и жалким.       Остался месяц до моего двадцать шестого дня рождения. А вместе с тем я стал ещё более раздражительным и депрессивным. Каждый год я надеялся, что хоть в этот день мои родители вспомнят обо мне, захотят приехать и увидеть своего сына-овоща, но по прошествии пяти лет этого ни разу не случилось. Думаю, они приехали бы, если бы узнали, что я пришел в себя, но я запретил Линель сообщать им об этом, поэтому они всё ещё думают, что я лежу и пускаю слюни. Линель, как и положено, отправляла им отчёты раз в месяц. Как-то я попросил её не делать этого пару месяцев, думая, что они забеспокоятся и позвонят узнать в чём дело, но нет, скорее всего, они даже ни разу не открывали их. Два года назад она втайне от меня начала отправлять настоящие отчёты, о чём призналась мне в последнюю нашу ссору, но, как видите, я всё ещё один. Уверен, они даже не открывают эти письма. Линель сказала, что это неправильно, они должны знать, что мне лучше, что они тоже люди и им сложно было видеть меня в таком состоянии, поэтому они и отдалились от меня, но когда они узнают, что я иду на поправку, то пожалеют о том, что были так равнодушны, исправят всё, и мы будем счастливы. Когда она это говорила, я смеялся, мне было так смешно, я не мог остановиться, как будто был заколдован вечно и безумно смеяться. Прошли годы, но эти люди так и не приехали. Не потому, что не хотели: я уверен в своих родителях, я знаю, что они сильно любили прежнего меня, и если бы они узнали, что я вернулся, прилетели бы первым же рейсом. Причина, по которой я всё ещё один в этой палате, в том, что они просто не открывали писем.       Человек, который помогал мне все эти годы, что я провёл в этой больнице, внезапно уволился. Мы с ним были не больше, чем сиделка и больной, поэтому я не испытал ничего кроме раздражения. Придётся привыкать к новому человеку, объяснять ему, как и что нужно делать. Раньше этим занималась Линель, но из-за моего поведения она появляется в моей палате всё реже и реже. Она всё так же хорошо выполняет свои обязанности, но не более того. Я тоже охладел к ней, но не из-за ссор между нами, просто в моём сердце для неё остаётся всё меньше и меньше места. В итоге мы стали похожи на прожившую вместе тридцать лет супружескую пару: вместе, но каждый живёт своей жизнью, рады бы расстаться, но взаимная зависимость не позволяет. Я – это её работа, а она – единственная связь моя с внешним миром.       На самом деле я давно мог покинуть реабилитационный центр. Недавно я начал ходить, сначала с костылями, а теперь я использую только трость, но уверен, что ещё несколько месяцев, и она мне больше не понадобится.       Причина, по которой я всё ещё нахожусь здесь, проста – месть. Не знаю, как это будет. Я перебрал в голове множество сценариев, и один безумнее другого. Может, я просто приду на своих двоих в один день и скажу им: “Я выздоровел, все эти годы я ждал, пока вы придёте за мной, но вы так и не пришли, я был вам не нужен, а теперь вы мне не нужны”, и с этими словами просто развернусь и уйду. Зная свою мягкотелость, скорее всего, я так и сделаю, но чтобы выплеснуть гнев, в своей голове я переживаю более жёсткие сценарии, намного более жестокие, иногда это целые продуманные истории, как будто сценарий фильма, с диалогами и развёрнутыми сценами. Я представляю себе Наою, ползущего ко мне на четвереньках и вымаливающего у меня прощение после того, как я уничтожу всю его идеальную жизнь, украденную у меня. Он прижимается к моей ноге, весь в слезах, я отталкиваю его, но он всё равно не отстаёт от меня. Я улыбаюсь ему, протягиваю руку, хватаю его за шею и начинаю душить. Он пытается что-то сказать, но я сжимаю его горло слишком сильно, я отпускаю его.       Но мне этого мало, он должен быть унижен, должен страдать. Я швыряю его на кровать, приковываю цепями, разрываю на нём одежду и резко, с силой вхожу в него. Он кричит от боли и пытается сопротивляться, но я не останавливаюсь. Этот сценарий прорабатывался в моей голове год, благодаря ему я мог немного погасить гнев в моей душе, но со временем эта жестокая история, полная мучений и унижений Наои, начала превращаться в трогательный роман. Он просил прощения и целовал меня, тянулся ко мне и так мирно спал в моих объятьях, что мне снова захотелось оберегать его, любить и не отпускать. Цепи исчезли, как и боль на его лице. Когда я осознал, что это превратилось в историю любви, то возненавидел себя ещё сильнее. Я стёр эту историю из своего сознания и придумал новую, более жестокую, и так снова и снова…       Моё нынешнее состояние – это череда событий. Могу ли я кого-то винить в недостаточной любви, в том, что не оправдали моих ожиданий, или же лишь себя, ведь это результат принятых мной решений?       Вся эта история длиной в девять долгих и мучительных лет началась с небольшой травмы…