Alia Forma

... Что же, пожалуй, следует приступить к повествованию к моим похождениям. Раз уж судьба моя решила обделить мою земную жизнь пестрым разнообразием происшествий и лишила ее некой привлекательности, то нашему скромному герою, стоит отметить, весьма повезло с иной, потусторонней жизнью. Но, думается мне, не следует забегать вперед, хоть некоторым моим уважаемым читателям наверняка будет, в силу их справедливого, но все несколько чрезмерного любопытства, будет невтерпеж узнать об некоторых итогах моего злосчастия. Итак, ваш покорный слуга, или же, как говаривал мой досточтимый дедушка, "Très respectueusement", изволил открыть глаза после печального обстоятельства, вынудившего его их закрыть на длительное время (правда на сколько длительное, я все же не берусь судить), о котором с прискорбием я имел честь сообщить выше, отнюдь не в том месте, где он надеялся их открыть. Насколько это было возможно умершему уже человеку, я наделся, где- то частью своего сознания, что окажусь у не раз обещанных мне в детстве набожной матерью светлых врат райских. Однако стечение обстоятельств оказалось несколько неожиданней, чем я бы мог предположить. Стоит перед описанием места, где я себя обнаружил, пояснить незначительную, но все же в какой-то мере нужную деталь - а именно, что в принципе побудило меня открыть глаза и осознать свое существование, что вместе, в совокупности, зовут нынче в свете глаголом "очнуться". Причиною такого пробуждения стала весьма неудобная поза, в которой я, судя по затекшим членам нашего скромного героя, пробыл значительное время. Вообразите, уважаемый читатель, такую "poziție caraghioasă", где одна нога, сложенная напополам и лежащая под остальным телом служит источником боли в колене, а рукою вы держитесь за ветку колючего куста. Разумеется, что ваш покорный слуга был несколько недоволен таким своим положением и возжелал отделить свое тело от земли. Прочем, следующее действие мое чуть не привело к тому, что я чуть было не соприкоснулся вторично с землею известной долей тела. Причиной этой было первое, вполне естественное мое желание осмотреть себя, и следствием этого факта стало удивительное открытие, которое в тот момент по многим причинам я счел не самым приятным. В первую очередь я поднес руку свою к глазам, ту самую, которой я так неосмотрительно хватанул колючий куст, дабы удостоверится в отсутствии в ней колючек и иных неприятных моментах, которые бы сообщили о не самом здоровом состоянии этой части тела. Каково же мое было удивление, когда вместо вполне естественной человеческой руки я обнаружил то, что имели известные персонажи одной из сказок румынского фольклора Păstrăvi (приспеи), а именно все же по очертаниям и по ощущению человеческую руку, но покрытою... черной, как смоль, шерстью. В какой-то момент в голове моей мелькнула отрешенная мысль о возможной милой шутке моего сознания, решившего привести мне в качестве нового тела тулово лесного духа, затем натренированный мозг адвоката и научно воспитанного человека (человека ли?) практически неосознанно стал подбирать возможные варианты моего странного перевоплощения. Например, я стал обдумывать несколько вероятный вариант о том, что некий Дхармараджа (с которым должен быть знаком каждый читатель, если он, конечно, как и наш скромный адвокат, из интереса изучал религию индусов и весьма интересный принципа взаимодействия кармы, сансары и действий различных божеств), решил таким интересным образом намекнуть на сущность моей жизни. Разумеется, в силу моих физических способностей, которые, судя по ощущениям, подсказываемыми моим телом, оставались все же в основном человеческими, я не мог осмотреть себя полностью, так, как того желал мой разум, не вполне удовлетворенный полученными результатами наблюдений. Так что ваш покорный слуга, будучи несколько в растерянности, возжелал изучить местность, в которую его услужливо подкинуло странное стечение обстоятельств, в поисках хоть какого-нибудь зеркала, пусть и природного характера. То, что данный очень полезный в тот момент инструмент окажется именно в природном качестве, выяснилось достаточно скоро. А причиной такого обстоятельства оказалось мое местоположение, которое я бы не назвал слишком уж приятным. Скромный адвокат Михаил Боэреску, привыкший к своему скромному, но все же уютному кишиневскому офису, имел честь обнаружить себя посреди поляны густого елового леса, что имело место для вполне ожидаемого некоторого психологического потрясения. Однако же, здесь я пожалуй, к неудовольствию возможному моего читателя прерву свое повествование, дабы подробнее описать место, куда попал наш настрадавшийся герой. Еловый лес, надо сказать, был до неприличия живописен. Слишком живописен, если честно. Словно декораторы-энтузиасты, пересмотревшие слишком много открыток с видами Швейцарии, решили воссоздать альпийскую идиллию в самом сердце… ну, где бы я ни был. Ели стояли, выстроившись в идеально ровные ряды, словно солдаты на параде, и, подозреваю, тихонько посмеивались над моим беспомощным видом. Их стволы, обтянутые корой, напоминающей грубую мешковину. А ветви… о, эти ветви! Они были настолько густыми и пышными, что казалось, будто каждая ель пытается перещеголять соседку в количестве хвои. Это был какой-то еловый конкурс красоты, и я, пожалуй, был не самым здесь вписывающимся в этот конкурс участником. Солнце, пробиваясь сквозь эту зеленую завесу, рисовало на земле узоры, достойные кисти импрессиониста. Но, признаться, эти узоры больше напоминали хаотичные мазки художника, решившего для большей одухотворенности приложиться к бутылке достойного народного изобретения, зовущегося Țuică. Под елями, в полумраке, росла трава, такая зеленая и сочная, что казалось, будто ее подкрасили искусственным красителем. А среди травы прятались грибы – шляпки, ножки, платочки… целая грибная компания, устроившая тайное чаепитие. Я подозревал, что они обсуждали мою нелепую ситуацию и делали ставки, сколько времени мне понадобится, чтобы выбраться из этого елового плена. В воздухе витал запах смолы, такой концентрированный, что казалось, будто меня окунули в бочку с елочным маслом. Запах был, безусловно, приятный, но в таких дозах он начинал вызывать легкую тошноту. И, конечно же, этот запах смешивался с ароматом влажной земли и прелой листвы, создавая коктейль, который мог бы сбить с толку даже самого опытного парфюмера. Запах влажной земли, прелой листвы и смолы. Этот запах был настолько насыщенным и пьянящим, что казалось, будто можно его потрогать. Он проникал в легкие, наполняя их свежестью и энергией... ... Впрочем, довольно же мне умиляться над красотою девственной природы. Стоит упомянуть тот не особо примечательный факт, что ваш покорный слуга некогда, а вернее, чего уж скрывать очевидный факт - в прошлой своей жизни по причине несколько слабых сил своего зрения носил такую полезную при подобных прискорбных обстоятельствах вещь, как пенсне. В силу своей потерянности и отвлеченьем в сторону любования красотами местности я, прежде не особо склонный к рассеяности по отношению к вещам и внешнему своему виду, успел отойти шагов на десять от того места, где первоначально находился, прежде чем ощутил некоторое неудобство, связанное с отсутствием того самого пенсне, о котором я так опрометчиво забыл, что побудило меня вернуться обратно. Вам приходилось, когда-либо, уважаемый читатель, искать среди палых листьев и веток утерянное по неосторожности своей пенсне, учитывая, для чего оно вам нужно? ... Итак, я, видимо, решил, что лучший способ познакомиться с флорой и фауной елового леса – это ползать на четвереньках, словно потерявшийся мотылек. И все ради чего? Ради моего пенсне! Да, да, вы не ослышались. Я, интеллигентный человек, оказался в ситуации, когда моя жизнь зависит от поиска пары кусочков проволоки и стекла. Поляна, надо сказать, оказалась гораздо более коварной, чем казалось на первый взгляд. Ковер из прошлогодней хвои, который с первого взгляда выглядел таким уютным и мягким, на деле оказался минным полем из шишек, веточек и прочих лесных колючек. Каждая попытка продвинуться вперед заканчивалась достаточно болезненным столкновением с очередным препятствием. Ели, как я уже заметил, наблюдали за мной с нескрываемым весельем. Их ветви покачивались, словно они хохотали над моей беспомощностью. А шишки, кажется, специально падали мне на голову, словно говоря: "Ну что, интеллигент, как тебе наша лесная жизнь?" Я пытался сохранять достоинство, но это было сложно, когда твои штаны зацепились за корень дерева, а лицо украшает слой хвои и грязи. Я чувствовал себя не героем приключенческого романа, а скорее персонажем немого кино, попавшим в абсурдную ситуацию. В какой-то момент я наткнулся на гриб. Огромный, красный мухомор, который смотрел на меня с немым укором. Я решил, что он, вероятно, считает меня идиотом. И, знаете, он был прав. И вот, когда я уже был готов сдаться и признать свое поражение, мои пальцы наткнулись на что-то твердое и гладкое. Я замер, затаив дыхание. Неужели это оно? Неужели я нашел свое пенсне? Я вытащил из земли… шишку. Огромную, тяжелую шишку. Я посмотрел на нее с отчаянием. Ели, кажется, разразились хохотом. В этот момент я понял, что моя судьба – быть посмешищем елового леса. И, знаете, я решил, что это не так уж и плохо. В конце концов, смех продлевает жизнь. А мне, судя по всему, предстоит прожить в этом лесу еще очень долго. И, пожалуй, стоит начать привыкать к мысли о том, что я – лесной отшельник, который ищет пенсне. Это, как минимум, звучит экзотично. И вот, в момент абсолютного отчаяния, когда я уже был готов объявить себя почетным гражданином елового леса и завести дружбу с мухоморами, случилось чудо. Мои пальцы, измазанные в земле и хвоинках, наткнулись на что-то знакомое. Что-то гладкое, холодное и… дурацкое. Я замер, словно олень перед фарами автомобиля. Неужели? Неужели это оно? Неужели я, после всех этих унижений, падений и столкновений с шишками, нашел свое проклятое пенсне? С замиранием сердца я вытащил из земли предмет своего поиска. И да, это было оно. Мое пенсне. Мои верные, старомодные очки, которые я так глупо потерял, попав в этот еловый кошмар. Оно было немного поцарапано, покрыто слоем земли и хвои, но, черт возьми, оно было моим! Я прижал его к груди, словно нашел потерянное сокровище. И тут я понял, насколько абсурдна вся эта ситуация. Я, интеллигентный человек, ползал на четвереньках по еловому лесу, в поисках пары кусочков проволоки и стекла. И я нашел их! Это было настолько нелепо, что я не смог сдержать смех. Я надел пенсне. И мир вокруг меня… не изменился. Ели все так же насмешливо покачивали ветвями, шишки все так же падали мне на голову, а мухоморы все так же смотрели на меня с укором. Но теперь я видел все это в более четком свете. И это делало все еще более смешным. И, знаете, уважаемый читатель мой, я чувствовал себя великолепно. ... Теперь же, после вышеописанного бедствия, так внезапно постигшего меня, следовало наконец-то собраться с мыслями, и решить, что же мне делать дальше. Тут ваш покорный слуга вспомнил, что он желал осмотреть себя, и что его побудило к такому желанию. Придерживая пенсне рукой, на случай, если судьба моя решит еще раз в некотором роде поиздеваться надо мною и моим бедным пенсне. Скромный адвокат решил испытать себя в роли натуралиста-наблюдателя и отправился на поиски озера. Хоть наш герой в силу известных уже уважаемому читателю жизненных своих обстоятельств и не имел даже в малой доли практической профессиональной подготовки выживания в еловом лесу, его мозгов в известной степени хватило предположить, что искомое природное зеркало имеет свойство издавать определенного рода звуки, сообщающие о его присутствии, а именно журчание воды. Так что я решил испытать себя на достойном поприще путешественника и наконец-то покинул полянку, ставшую невольною свидетельницей моего позора. Цель была поставлена: найти источник воды. Озеро, ручей, хотя бы лужица с приличной водой. Но, как оказалось, девственный лес не слишком заботится о потребностях интеллигентных людей, страдающих от жажды. Первые десять минут я пытался идти, сохраняя достоинство. Прямая спина, подбородок гордо приподнят, взгляд устремлен вдаль. Но уже через пятнадцать минут мои безупречные туфли покрылись слоем грязи, брюки были исцарапаны ветками, а галстук, казалось, решил покончить с собой (или же со мною) и запутался во всем, что только можно. Я споткнулся о корень дерева, совершил эффектный кувырок и приземлился прямо в куст черники. Черника, надо сказать, оказалась на удивление липкой и не собиралась отпускать меня. Я вылез из куста, похожий на фиолетового монстра, и понял, что достоинство – это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. Дальше – хуже. Я попытался пробраться через заросли крапивы, решив, что небольшое жжение – это приемлемая цена за воду. О, как я ошибался! Крапива оказалась коварной и безжалостной. Я бегал по лесу, как сумасшедший, пытаясь избавиться от зуда, и случайно врезался в дерево, от ее страшной мести не спасла ни ткань моих штанов, ни густая шерсть на ноге, что заставило меня усомниться в ее полезности. Дерево, надо сказать, не оценило моего энтузиазма. Оно ответило мне падением шишки прямо в лоб. Я пошатнулся, схватился за голову и понял, что моя жизнь превратилась в комедию абсурда. В какой-то момент я наткнулся на болото. Болото выглядело заманчиво, но, к сожалению, оказалось слишком глубоким. Я сделал шаг и… провалился по колено в грязь. Мои туфли, которые еще недавно были предметом моей гордости, теперь напоминали два грязных комка. Я вытащил ногу из грязи с огромным трудом, оставив в болоте часть своей самооценки. И тут я заметил, что на меня смотрит лягушка. Лягушка смотрела на меня с таким выражением лица, словно я – самый глупый человек, которого она когда-либо видела. В этот момент я понял, что я окончательно и бесповоротно потерялся. Я был грязным, мокрым, исцарапанным и униженным. И все ради чего? Ради воды? И тут, словно по волшебству, я услышал журчание. Я пошел на звук и… увидел его. Небольшой ручей, с кристально чистой водой. Я упал на колени и жадно начал пить. Вода была восхитительной. Она смыла с меня всю грязь, усталость и отчаяние. И я понял, что даже самый интеллигентный адвокат может найти счастье в самом диком лесу. Главное – не бояться испачкаться. И, пожалуй, в следующий раз я возьму с собой резиновые сапоги. И, возможно, лягушку. На всякий случай. Потом я все же вспомнил о первоначальном своем желании осмотреть свое лицо, и всмотрелся в поверхность воды ручейка. В воде на меня смотрел… кот. Не просто кот, а стройный, элегантный кот, облаченный в мой безупречный, хотя и изрядно потрепанный, костюм. Белые "усы" изящно обрамляли мордочку, а глаза, янтарного цвета, смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Я моргнул. Потер глаза. Посмотрел снова. Кот никуда не делся. Он все так же сидел в моем костюме, поправляя галстук лапой. Я потрогал свое лицо. Вместо привычной человеческой кожи я ощутил мягкую, бархатистую шерсть. Я провел лапой по щеке. Лапой! У меня лапа! Так вот что за рука странная у меня была. Я посмотрел на свои руки. Точнее, на свои лапы. Они были изящными, с острыми когтями. Стоило отметить, что подушечки при сем невероятном перевоплощении сохранили привычную чувствительность человеческих пальцев. Я попробовал сжать их в кулак, но вместо этого мои когти автоматически выскочили наружу. Только после некоторых попыток это получилось сделать. Я был котом. Антропоморфным котом, одетым в костюм адвоката. Это было настолько абсурдно, что я не мог не рассмеяться. Признаюсь, дорогой читатель, что от неожиданности совершил страшный грех - отпустил непристойное слово, ибо удивление мое было невероятно Я попытался понять, что происходит. Может быть, это галлюцинация? Может быть, я сошел с ума? Или, может быть, это все из-за той странной воды? Я подошел к ручью и снова посмотрел на свое отражение. Кот в костюме смотрел на меня в ответ. И я понял, что это не сон. Это реальность. Моя новая, кошачья реальность. И, знаете, несмотря на весь абсурд ситуации, я чувствовал себя… неплохо. Даже хорошо. Я был котом, и это было чертовски весело. Я потянулся, выгнул спину и издал довольное мурлыканье. Что же, Адвокат Михаил Борэтеску умер. Да здравствует кот в костюме! И, пожалуй, мне стоит научиться ловить мышей. На всякий случай. Спустя некоторое время я смог вновь мыслить разумно и рационально. Шок постепенно отступал, уступая место холодному, аналитическому любопытству. Адвокат Борэтеску, даже в кошачьем обличье, оставался адвокатом. А адвокаты, как известно, любят разбираться в деталях. И в данном случае, детали касались моего нового, весьма необычного тела. Я начал с анатомии. Мои знания, полученные из увлечения различными науками, включая анатомию человека, оказались на удивление полезными. Конечно, кошачья анатомия отличалась от человеческой, но принципы оставались теми же. Скелет, мышцы, нервная система – все было на месте, просто переконструировано в соответствии с кошачьими пропорциями. Я пошевелил лапами, ощущая работу мышц и сухожилий. Гибкость была поразительной. Я мог сгибать суставы под углами, которые были бы невозможны для человеческого тела. Это давало мне огромное преимущество в плане ловкости и маневренности. Я провел пальцами (точнее, когтями) по своей шерсти. Она была мягкой, густой и теплой. Шерсть, несомненно, служила отличной терморегуляцией, защищая меня от холода и жары. Я обратил внимание на свои уши. Они были большими, подвижными и невероятно чувствительными. Я мог улавливать малейшие звуки, которые были бы недоступны для человеческого слуха. Это давало мне преимущество в плане ориентации в пространстве и обнаружения опасности. Я вспомнил о теории эволюции. Эволюция – это процесс постепенного изменения организмов с течением времени. Может быть, мое превращение было своего рода эволюционным скачком? Может быть, я стал следующим этапом эволюции человека? Я решил, что мне нужно больше информации. Мне нужно изучить этот лес, найти других существ, которые могли бы объяснить, что происходит. Мне нужно найти способ вернуться в человеческое обличие. Или, по крайней мере, научиться жить в этом новом мире. Однако я решил провести еще несколько наблюдений. Я вспомнил еще об некоторых аспектах особенностей устройства кошачьего тела, поэтому снял свои достаточно испачканные туфли, и обнаружил на их месте лапы, являвшие симбиоз анатомии человеческой ноги и кошачьей. Будучи несколько удивленным данным открытием, я решил пройтись. Если дорогой читатель помнит об основах анатомии животных наподобие кошачьих, то он вряд ли удивится следующему результату: под ногами мягко пружинила подстилка из хвои и прошлогодних листьев. Я отметил это машинально: уровень шума минимальный, следы остаются, но быстро исчезают — полезно для скрытного передвижения. Хвост, который я до сих пор воспринимал как нечто несколько факультативное, оказался важным элементом баланса. Стоило мне ускориться, как он сам, без всякого сознательного усилия, начал работать противовесом. Признаться, впечатляло. Я остановился и прислушался. Мир наполнился слоями звуков. Где-то слева — шорох, слишком рваный для ветра. Мелкое животное, вероятно грызун. Справа — ритмичное постукивание, дятел. Вдалеке — вода. Ручей или небольшая река. Человеческий слух никогда не позволил бы так четко разделять аудиопоток, но сейчас мой мозг справлялся с этим без труда. Я мысленно отметил: сенсорная перегрузка отсутствует, адаптация проходит успешно. Интересный факт. Я попробовал двигаться тише — и обнаружил, что тишина получается сама. Подушечки лап гасили звук шагов, тело автоматически выбирало оптимальную траекторию. Не инстинкт в чистом виде, нет. Скорее, готовый алгоритм, встроенный в новую физиологию. Как если бы мне выдали идеально отлаженный инструмент и краткую инструкцию на уровне ощущений. — Допустим, — мысленно сказал я самому себе, — ты кот. Но не обычный. Я подпрыгнул на поваленное бревно. Прыжок вышел слишком длинным — я перелетел расчетную точку сантиметров на тридцать. Задуманный как элегантное и выверенное перемещение на бревно, на практике оказался актом избыточного оптимизма. Я оттолкнулся — и уже в полёте понял, что расчёт был… чрезмерно смелым. Бревно проскочило подо мной, как нерадивый свидетель, уклоняющийся от неудобного вопроса. Следующие доли секунды ушли на отчаянную попытку спасти лицо, репутацию и, желательно, позвоночник. Приземление вышло не триумфальным, а убедительно компромиссным. Я растянулся на земле во всей своей кошачьей полноте, лапы разъехались в стороны, хвост описал в воздухе фигуру, не предусмотренную ни одной известной системой координат. Некоторое время я лежал неподвижно, изображая элемент ландшафтного дизайна — вероятно, редкий вид мха с повышенным чувством собственного достоинства. Пауза была необходима. Во-первых, чтобы проверить целостность организма (организм, к слову, оказался цел). Во-вторых, чтобы осмыслить произошедшее. Я поднялся, тщательно отряхнулся и огляделся с видом существа, которое именно так и планировало приземлиться. Лес, к счастью, не обладал чувством юмора и не зааплодировал. — Зафиксируем, — мысленно произнёс я. — Прыжки требуют уточнения исходных данных. Желательно до отталкивания. С чувством умеренного стыда, замаскированного под философское спокойствие, я продолжил путь, решив впредь относиться к законам баллистики с большим уважением и меньшим энтузиазмом. Сделал вывод: соотношение силы и массы требует корректировки прогнозов. В дальнейшем учитывать. Я снова подошел к ручью. Вода была прозрачной, холодной, с характерным металлическим привкусом в запахе. Я наклонился и посмотрел на отражение. — Юридически, — подумал я, — личность сохраняется при сохранении сознания и памяти. Следовательно, я всё ещё Борэтеску. Форма — вторична. Отражение, разумеется, не возразило. Ваш покорный слуга зачерпнул лапой воду и наблюдал, как рябь разрушает образ. Я сделал то, что всегда делал в сложных делах, а именно сформулировал следующий план. Первое: разведка территории. Второе: поиск разумных существ — людей или хотя бы их подобие. Третье: проверка гипотезы обратимости процесса. Четвертое: адаптация. Пятое: выживание. Мыши, кстати, все ещё оставались в списке — как источник белка и эмпирических данных. Я отступил от ручья и растворился между деревьями. Где-то в глубине леса меня ждала разгадка. И я намеревался добраться до неё — законно, логично и, при необходимости, с когтями. Я пошёл дальше, туда, где лес становился гуще и тише, словно сам воздух начинал говорить шёпотом. Под ногами мягко пружинил мох, принимая шаги без упрёка, и сухие ветки ломались не с треском, а с вежливым вздохом, будто извиняясь за беспокойство. Свет пробирался сквозь кроны тонкими, сдержанными полосами — не ослепляя, а лишь напоминая о своём присутствии. Запахи хвои и сырой земли смешивались в спокойную, почти учёную гармонию, и в этой смеси было что-то ободряюще правильное, как в хорошо выстроенной фразе. Я шёл не спеша, позволяя мыслям идти рядом, не обгоняя и не отставая. Ветви иногда касались плеча — легко, ненавязчиво, как рука старого знакомого. Лес не требовал внимания, но щедро принимал его. Он не открывался сразу, и в этом была особая вежливость: каждое новое дерево, каждый изгиб тропы предлагались не как зрелище, а как собеседник. Идя дальше, я чувствовал странное, тихое согласие между собой и этим пространством, будто путь был выбран не сегодня, а гораздо раньше, и теперь лишь терпеливо продолжался. Долгий путь сквозь лес наконец-то подошел к концу, и я решил остановиться на ночлег. Ноги приятно гудели от усталости, словно напоминая о преодоленном расстоянии, а воздух вокруг был густым и насыщенным: терпкий запах хвои смешивался с ароматом сырой земли и прелых листьев. Я выбрал место у корней старого, могучего дерева – оно словно само предлагало укрытие и покой, обнимая своими переплетенными корнями. Пока я разводил небольшой костер, использовав зажигалку IMCO Triplex, популярную среди моих, выходит, бывших коллег, мысли мои вновь вернулись к моему телу и его странным, еще не до конца понятным возможностям. За последнее время я уже успел убедиться: изменения происходят, и происходят закономерно. Сила, выносливость, скорость – всё это медленно, но уверенно превосходило прежние пределы человеческих возможностей. Однако одна способность оставалась почти неизменной – кошачье зрение. Это смущало и даже разочаровывало. Я ожидал, что оно проявится так же ярко, как и остальные трансформации, но ночь всё еще оставалась для меня не более чем сумерками, а не ясной, четкой картиной. Почему же именно зрение сопротивлялось переменам? Я закрыл глаза и погрузился в размышления, пытаясь подойти к вопросу не интуитивно, а с научной точки зрения. Устройство глаза – это чудо инженерной мысли природы, сложнейшая система, требующая невероятной точности. Чтобы понять, почему мои изменения задерживаются, нужно сравнить, как же видят мир люди и кошки. Заранее предупрежу дорого читателя, не склонного к чтению моих скромных научных откровений, что он может пропустить пару абзацев моего труда ниже. В человеческом глазу, как и у большинства приматов, преобладают колбочки – светочувствительные клетки, отвечающие за цветовое зрение и четкость изображения при ярком свете. У нас около 6 миллионов колбочек на сетчатке, позволяющих различать широкий спектр цветов. Зато палочек, отвечающих за зрение в темноте, относительно немного. Это делает нас мастерами дневного видения, но в сумерках и ночью наша способность видеть резко снижается. Глаз кошки, напротив, оптимизирован для ночной охоты. В нем гораздо меньше колбочек – всего около 2 миллионов, поэтому цветовое зрение у кошек менее развито. Зато палочек у них в десятки раз больше, чем у людей! Это позволяет им видеть в условиях слабого освещения, улавливая мельчайшие изменения в тенях и движении. Но это еще не все. У кошек есть "tapetum lucidum" – тапетум, отражающий слой за сетчаткой, который действует как зеркало, отражая свет обратно на светочувствительные клетки. Именно благодаря ему глаза кошек светятся в темноте, а они могут видеть в условиях, когда человек практически ничего не различает. Кроме того, зрачок кошки способен расширяться до огромных размеров, впуская больше света. Мои изменения, очевидно, должны были затронуть все эти аспекты: увеличение количества палочек, развитие тапетума, расширение зрачка. Но, видимо, это не просто механическое увеличение количества клеток. Это тонкая перестройка нейронных связей, перенастройка обработки сигнала, создание новых путей в мозге, чтобы интерпретировать информацию, поступающую от нового, более чувствительного глаза. Любое улучшение здесь требует филигранной работы, где ошибка может стоить гораздо дороже, чем недостающая сила в мышцах. Эта мысль неожиданно принесла спокойствие. Значит, всё идет своим чередом. Некоторые изменения требуют времени – не потому что невозможны, а потому, что слишком сложны, чтобы происходить поспешно. Я подбросил ветку в огонь, наблюдая за пляшущими языками пламени, и позволил себе расслабиться. Ночь только начиналась, лес жил своей тихой, загадочной жизнью, а я был частью этого процесса – наблюдателем, исследователем и одновременно объектом собственного, удивительного эксперимента. Но через некоторое время ко мне в голову пришла мысль, которая наверняка могла прийти в голову моих читателей, в какой то мере обладающих рациональным и логическим мышлением - а как же мозг? Он ведь несколько сложнее по своему устройству. На этот счет у меня, дорогой читатель, есть предположение. А именно, что ваш покорный слуга, скорее всего, сохранил разум. Я остался собой, с полным сохранением речи, памяти, знаний. Мозг, несмотря на все изменения, удержал свои наиболее сложные функции, свою структуру. Он не подвергся относительно полной перестройке, как, например, мускулатура или костная система. Скорее, он преобразовался на уровне сенсорных систем – слуха, зрения, обоняния – адаптируясь к новым возможностям тела, но сохраняя свою основную архитектуру. Значит, медленное развитие кошачьего зрения – это не сбой, а закономерность. Мозг, привыкший к человеческому способу восприятия мира, постепенно перестраивается, учится интерпретировать новые сигналы, создавать новую картину реальности. Это сложный, кропотливый процесс, требующий времени и, возможно, определенных усилий с моей стороны. Но тут о себе напомнил весьма неприятный момент, маленький незаметный факт, который столь не заметен наверняка моему читателю, преимущественно, возможно, проводившего жизнь свою среди комфортных, пусть небогатых кафе. ... Голод, как известно, не тетка, а весьма настойчивый клиент. И, как опытный адвокат, я прекрасно понимал, что откладывать решение его вопроса – значит усугубить положение. Впрочем, в отличие от судебных тяжб, здесь не было возможности нанять представителя. Пришлось брать дело в свои лапы, так сказать. Проблема заключалась в том, что мои новые кошачьи инстинкты, очевидно, не включали в себя встроенную способноть поиска ближайшего пищевого заведения. Пришлось полагаться на остатки человеческой логики и весьма смутные воспоминания о ботанике, полученные в старших классах, когда я мечтал о карьере… ну, не ботаника, конечно. Адвоката. "Итак, – пробормотал я, осматривая ближайшие кусты, – ягоды. Ягоды – это хорошо. Ягоды – это безопасно. Если, конечно, не ошибиться с экземпляром." В моей голове пронеслись обрывки фраз из учебника: "Белладонна – смертельно опасна! Волчье лыко – вызывает рвоту! Борщевик – ожоги!" В общем, весело. "Ну, что тут у нас? – прищурился я, разглядывая красные ягодки на кусте. – Похоже на бруснику. Или на волчье лыко, замаскированное под бруснику. Или на что-то еще более коварное, разработанное специально для адвокатов, решивших заняться собирательством." Я осторожно сорвал одну ягодку и, принюхавшись, вспомнил, как однажды в детстве бабушка заставляла меня есть что-то подобное. "Если не помню, что это было, значит, я выжил, – решил я, – значит, можно рискнуть." Ягоды оказались вполне съедобными, хотя и не отличались выдающимся вкусом. Скорее, они напоминали слегка кислый картон. Но голод – лучший повар, как говорится. "В принципе, – подумал я, жуя очередную ягодку, – это вполне сопоставимо с обедами в некоторых юридических фирмах. По крайней мере, здесь нет риска получить пищевое отравление от амбиций коллеги." В общем, я продолжил свой ботанический квест, чувствуя себя одновременно Шерлоком Холмсом, ботаником-любителем и слегка параноидальным адвокатом, опасающимся, что каждая ягодка – это заговор против его желудка. И, знаете, дорогой читатель, в этом была своя прелесть. После героического (и весьма скромного) обеда из лесных ягод, мой организм, видимо, решил, что заслужил отдых. Идея казалась превосходной, если бы не одно "но" – лесная "постилка". Я выбрал, как мне показалось, самое мягкое место – под корнями старого дерева, устланное мхом и опавшими листьями. В теории это звучало как уютное гнездышко. На практике же это напоминало попытку уснуть на груде хрустящих, колючих и, в общем-то, совершенно не поддающихся укладке предметов. "Ну, что ж, – пробормотал я, пытаясь найти более-менее удобную позу, – это вам не ортопедический матрас, конечно. Но, как говорится, адвокат должен уметь приспосабливаться к любым условиям." Первая проблема обнаружилась почти сразу – листья предательски шуршали при каждом движении. Это было не просто раздражающе, это было… неэтично. Как можно спать, когда вокруг такая какофония? Это же нарушение общественного порядка! Вторая проблема – корни. Они, конечно, создавали ощущение уюта и защищенности, но при этом настойчиво напоминали о своем присутствии в самых неожиданных местах. Кажется, я нашел новый способ пыток – уложить человека спать на корни старого дерева. "Это, – подумал я, пытаясь перевернуться, – явно нарушение моих прав на комфортный отдых. Нужно будет подать иск в суд. На лес. За причинение морального вреда." Но самое неприятное началось, когда я, наконец, почти уснул. Внезапно я почувствовал, как что-то ползает по моей спине. "Что это? – прошептал я, замирая. – Клещ? Жук? Или, о боже, лесной червь, решивший использовать меня в качестве передвижной гостиницы?" Я резко подскочил, отряхиваясь, как испуганный кот. Оказалось, это всего лишь сосновая иголка. Но адреналин уже успел взбодрить меня окончательно. "В общем, – вздохнул я, – спать в лесу – это, конечно, романтично. Но, пожалуй, я предпочитаю спать в каком-нибудь скромном отеле. И без ползающих по спине иголок." Я снова попытался устроиться поудобнее, смирившись с тем, что комфорт – это роскошь, которую я, как адвокат, вынужден был временно отложить. И, знаете, в этом тоже была своя ирония. Ведь в жизни, как и в лесу, редко удается получить все, что хочешь. В итоге, ночь выдалась… познавательной, как, наверное, считает и мой достоуважаемый читатель. Я выяснил, что лесная жизнь – это не курорт, а скорее прохождение квеста на выживание с повышенной сложностью. Мои адвокатские навыки, к сожалению, оказались не слишком полезными в борьбе с колючими листьями и ползающими иголками. Голод был временно усмирен, сон – частично достигнут, а самооценка – слегка пошатнулась. Но, как говорится, закалка. И, возможно, в следующий раз я возьму с собой подушку. И, пожалуй, найму лесного юриста, чтобы подать иск на неудобства. Впрочем, сейчас главное – рассвет. И надежда на то, что новый день принесет меньше приключений и больше съедобных ягод. А там, глядишь, и отель где-нибудь завалялся.