Красотка

Машина неслась по ночной Москве, но Николай, кажется, вёл её по инерции, потому что Оскар не сказал ни слова, не дал того же адреса. А просто сидел на заднем сиденье, сжавшись в комок, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось его собственное, искажённое напряжением лицо. Всё тело горело. Горело от ярости, от стыда, от невыносимого, тлеющего возбуждения, которое не желало угасать. Всё зацикливалось на одном моменте: на том, как пальцы впивались в загорелую кожу. На звуке того стона-вздоха, сорвавшегося с чужих губ. На ощущении под ладонями. На том, как его собственное тело, предательски, животно отозвалось на всю эту грязную пантомиму. «Приходи на выступления». Слова звенели в его черепушке, смешиваясь с гулом двигателя. Это было ловушкой. Новым, более изощрённым витком игры. Ландо знал, что попал в цель. И теперь заманивал его на открытое пространство, где у него будет преимущество. Машина остановилась у его высотки. Оскар вывалился из неё, не прощаясь, и почти бегом вбежал в подъезд. Лифт ехал мучительно медленно. В зеркальной стене он видел себя — растрёпанного, с горящими глазами, с губами, сжатыми в тонкую полоску. Он выглядел не как хозяин положения, а как… Как зверь в ловушке. Он ворвался в квартиру, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Тишина и пустота огромных комнат обрушились на него. Здесь, в этом пространстве, которое он так и не смог назвать домом, не было никого, кто мог бы увидеть его падение. И это делало его только острее. Он с силой дернул галстук, расстегнул ворот рубашки. Ткань казалась ему тесной, удушающей. Он пошёл к раковине и судорожно начал мыть лицо и руки. Холодная вода обожгла кожу, но не смогла смыть ощущения. Ощущения чужих бёдер под своими пальцами. Ощущения того самого, проклятого возбуждения, которое даже сейчас, спустя полчаса, лишь слегка утихло, но не исчезало, напоминая о себе тупой, постыдной тяжестью. Он с силой вытер лицо полотенцем и уставился на своё отражение в тёмном окне. "Приходи на выступления". Его руки снова сжались. Он не хотел идти на эти блядские выступления! Он хотел забыть. Стереть этот вечер из памяти, как неудачный, грязный эксперимент. Вернуться к своим схемам, к расчётам, к чистой, холодной логике денег и власти. Туда, где он был силён и неуязвим. Но он знал, что пойдёт. Это было сильнее его. Потому что в том шёпоте была не только насмешка. Было обещание. Обещание продолжения. Обещание, что всё, что было в той комнате — напряжение, ярость, животное влечение — не было финалом. Это было лишь первое действие в пьесе, где следующий акт разыграется на сцене. И он, Оскар Пиастри, был теперь одним из главных действующих лиц. По своей ли воле или нет — уже не имело значения. Он рухнул на кровать, не раздеваясь. Взял со стола зажигалку и зажал её в кулаке. Холодный металл впивался в ладонь. Он проиграл сегодня. Проиграл, потому что позволил себе чувствовать. Позволил вывести себя из равновесия. Но игра не закончена. Она только началась. И в следующий раз, на своей территории, в свете ламп, под взглядами десятков глаз, он... что? Что он сделает? Оскар не знал. Он знал только, что проклятое возбуждение — это не просто физиологическая реакция. Это был знак. Знак того, что в этой войне за контроль над ситуацией и над самим собой он только что потерпел серьёзное поражение на самом неожиданном фронте. И что для победы ему придётся играть по правилам, которые он до конца не понимал. Правилам, которые диктовал тот, кто сейчас, наверное, смывал с себя дешёвый грим и его отпечатки пальцев, и думал о том, как заманить его в свои сети снова. Оскар закрыл глаза. Перед ними стояло лицо Ландо — то насмешливое, то язвительное, то внезапно серьёзное в момент того шёпота. И он понимал, что назад пути не было. Оскар лежал неподвижно, сжимая зажигалку, пока металл не начал впиваться в ладонь болезненно. Тишина вокруг была обманчивой — внутри него бушевал ад. Картинки всплывали самопроизвольно, обжигая сознание: медно-загорелая кожа под его пальцами, шёпот «глубже», тёмные соски, проступающие сквозь шифон, упругое сопротивление мышц на его бёдрах в тот миг, когда он сжал их. Он попытался думать о чём-то другом. О таможенных кодах. О сделке с Бригадиром. О квартальных отчётах. Но цифры и слова расползались, как мокрые чернила, и сквозь них проступало одно и то же: тело. Чужое тело, которое он изучал, как карту, и которое теперь изучало его, выворачивая наизнанку самые тёмные инстинкты. Желание было уже не просто интересом. Оно кристаллизовалось во что-то плотное, тяжёлое, требовательное. Присвоить. Не как коллекционер присваивает безделушку. А как завоеватель — территорию. Сломить сопротивление. Заставить ту язвительную усмешку смениться чем-то другим — шоком, болью, потерей контроля. Заставить эти насмешливые глаза смотреть на него не как на клиента или препятствие, а как на единственную, неоспоримую реальность. Он чувствовал, как это желание пульсирует у него в паху, настойчивое и постыдное. Проклятый стояк был не просто реакцией. Это был физический манифест его поражения. И молчаливое, наглое напоминание от самого Ландо, который, наверное, сейчас смеялся где-то в своей каморке, зная, какой эффект произвёл. Оскар резко сел. Он не мог так больше. Не мог лежать и позволять этим образам терзать его. Ему нужно было действие. Любое. Чтобы сбросить это напряжение. Чтобы доказать самому себе, что он ещё что-то контролирует. Его рука сама потянулась вниз, к ширинке. Движение было резким, почти злым. Он расстегнул пряжку, молнию. Высвободил свою болезненно напряжённую плоть. В полумраке комнаты она казалась чужой — воплощением всего того, что он в себе ненавидел в этот момент: слабости, животности, подчинения низменному импульсу. Он сжал себя в кулак. Грубо. Без прелюдий. Его взгляд уставился в темноту перед собой, но видел не её. Он видел его. Ландо, сидящего у него на коленях, с сосками, твёрдыми под скользящей тканью. Ландо, откидывающего голову и стонущего ему на ухо ту фальшивую, душераздирающую пошлость. Ландо, смотрящего на него в финале тем серьёзным, приглашающим взглядом. Оскар начал двигать рукой. Ритмично, жёстко, с той же яростью, с какой сжимал талию Ландо час назад. Это не было мастурбацией для удовольствия. Это было насилие. Насилие над собственным телом, над своей гордыней, над этой невыносимой жаждой. Каждое движение было попыткой вышибить клин клином, изгнать дьявола через физическую разрядку. В голове проносились обрывки мыслей, смешанные с образами: «Мог бы сломать… мог бы взять… прикажи…» Его дыхание стало тяжёлым, рваным. Он представлял не нежность, не ласку. Он представлял власть. Ту самую, о которой шептал Ландо. Как он прижимает его к стене за кулисами. Как заставляет замолчать своим ртом. Как срывает с него эту чёрную тряпку и видит, наконец, всё, без прикрас и театра. Как заставляет ту самую наглую улыбку исчезнуть, заменяя её чем-то настоящим — шоком, болью, признанием. Ритм ускорился. Рука стала мокрой. Он стиснул зубы, чтобы не застонать самому. Это было унизительно. Дрочить в пустой квартире на мальчишку-танцора, который сделал из него шута. Но остановиться он уже не мог. Это был единственный доступный ему сейчас акт обладания. Жалкая пародия на то присвоение, которого он жаждал. Вспышка за вспышкой перед глазами: грудь, бедра, взгляд, губы. И этот последний, тихий шёпот: «Приходи на выступления». Спазм прокатился по всему телу, выгибая спину дугой. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла. Он кончил, судорожно, в свою же руку, в темноту комнаты, чувствуя не облегчение, а новую, ещё более горькую волну стыда и опустошения. Он сидел так несколько минут, с опущенной головой, слушая, как бешено бьётся его сердце. Желание — физическое — ушло, выполнив свою грязную работу. Но другое желание — присвоить, подчинить, доказать — лишь разгорелось ярче, подпитанное этим актом самоуничижения. Он медленно поднялся, чтобы умыться. Вода смыла с руки липкие следы поражения. Он посмотрел на своё отражение в зеркале над раковиной. Лицо было бледным, осунувшимся, но в глазах горел уже знакомый, холодный огонь. Он проиграл битву. Проиграл даже наедине с самим собой. Но война продолжалась. И у него появилась цель, чёткая, как никогда. Он пойдёт на эти чёртовы выступления. Но не как покорный зритель, привлечённый шёпотом. Он пойдёт как охотник. Чтобы перевернуть доску. Чтобы превратить приглашение в свою ловушку. Чтобы в следующий раз, когда он окажется рядом с Ландо, кончать не в пустоту тёмной комнаты, а на его кожу, доказывая раз и навсегда, кто здесь хозяин. И это не было уже просто интересом. Это стало необходимостью. Вода была ледяной, но Оскар стоял под ней, не шелохнувшись, пока кожа не покрылась мурашками. Стыд? Нет. Это чувство было слишком мелким, слишком буржуазным для того, что происходило внутри него. Было осознание. Жёсткое, как удар. Осознание собственной уязвимости перед чем-то, что он не до конца понимал, но что обладало над ним абсолютной, животной властью. И с этим нужно было что-то делать. Не подавлять — использовать. Превратить слабость в оружие. Он вышел из душа, грубо вытерся полотенцем. В зеркале отражался не растерянный юноша, а мужчина с холодными, решительными глазами. Волнение улеглось, оставив после себя кристально чистый, острый фокус. Привлекал ли его кто-то до Ландо? Вопрос повис в воздухе, и ответ был прост: не задумывался. Никто не оставлял следов, не будили демонов. Ландо был не просто привлекателен. Он был раздражителем. Инородным телом, попавшим в отлаженный механизм его жизни и заставившим все шестерёнки скрипеть и вращаться в другую сторону. Оскар натянул чистую рубашку, не застёгивая её до конца, и подошёл к телефону. Не к тому, что стоял на столе. К тяжёлому, чёрному аппарату с дисковым номеронабирателем — «вертушке», подключённой к специальной, более защищённой линии. Он набрал номер, не глядя — помнил наизусть. Трубку сняли почти мгновенно, без слов. — Макс, — сказал Оскар, его голос был ровным, деловым, без намёка на то, что происходило полчаса назад. — Мне нужна информация. На другом конце коротко хмыкнули в ответ. Макс Ферстаппен, его человек. Не телохранитель в обычном смысле. Скорее, многофункциональный инструмент для решения специфических задач. Уроженец Москвы с голландскими корнями, такая же аномалия в этой среде, как и сам Оскар. Молчаливый, эффективный, лишённый ненужных вопросов. — Объект — артист клуба «Барселона». Ландо Норрис. Псевдоним, возможно. Нужно всё: настоящее имя, происхождение, адрес, связи, долги, слабые места. Всё, что можно найти. Не через отцовских людей. Только ты. Деньги не проблема. В трубке послышался скрип зажигалки, потом выдох дыма. — Бриллиантик «Бригадира»? — голос Макса был низким, с характерной хрипотцой. — Опасная игрушка. — Именно поэтому мне нужна полная карта минного поля, — парировал Оскар. — Не для того чтобы обходить. Для того чтобы знать, где нажимать. Пауза. Макс всё обдумывал. — Там могут быть... неочевидные хозяева. Не только «Бригадир». — Тем более, — холодно сказал Оскар. — Я хочу знать всех, кто считает его своей собственностью. Чтобы они понимали, что собственность сменила владельца. Его собственные слова отозвались в нём странным эхом. «Собственность». Всего час назад это слово вызывало у него отвращение. Сейчас оно звучало как естественная цель. Его цель. — Займёт время. Он не светится в бумагах, — предупредил Макс. — У тебя оно есть. Отчитывайся, когда будет что-то существенное. И, Макс... — Да? — Абсолютная конфиденциальность. Ни отцу, ни его людям. Это мой личный интерес. На том конце снова хмыкнули, на сей раз с оттенком чего-то, что могло быть уважением или предостережением. — Понял. Будет сделано. Оскар положил трубку. Он стоял посреди пустой, тёмной комнаты, но чувствовал себя уже не потерянным. Он запустил механизм. Перешёл от реакций к действиям. Желание присвоить перестало быть абстрактной эмоцией. Оно стало операцией. Со своими целями, ресурсами и агентом на поле. Он подошёл к окну. Москва спала, или делала вид. Где-то там, в этой спящей преисподней, был Ландо. И теперь о нём уже собирали досье. Скоро Оскар будет знать о нём больше, чем тот знает о себе сам. Каждую трещинку в броне, каждую слабость, каждый страх. И тогда... тогда он сделает свой следующий ход. Не как клиент в оплаченной комнате. А как стратег, владеющий всей информацией. Придёт на выступления. Но придёт уже не с пустыми руками и взбудораженной кровью, а с полным пониманием правил игры. И готовностью эти правила написать заново. Он погасил свет. На этот раз сон не заставил себя ждать. Перед глазами не метались бесстыдные образы. Перед ним, как на голограмме, выстраивалось досье. Факты. Данные. Координаты. Сухая, безэмоциональная сила. Стыда не было. Была уверенность. Он нашёл свой путь. Путь хищника, который сначала изучает свою добычу, а уже потом набрасывается. И это изучение только что началось.

***

Дверь в подсобку скрипнула, и внутрь протиснулся Даниил Квят с тряпкой через плечо и парой бутылок колы в руках — традиционный «послесменный» ритуал. Слово застряло у него в горле. Ландо сидел на своём единственном стуле, согнувшись пополам, закутанный в старый, колючий плед, словно в январе. Вся видимая кожа — шея, уши, руки, выглядывающие из-под ткани — была густо-розовой, даже багровой. Но самое шокирующее было то, что он закрыл лицо руками, упираясь в них лбом. Не плакал. Просто сидел, неподвижный и странно маленький в этом привычном ему пространстве. — Ландык? — Квят осторожно шагнул вперёд, отставив бутылки. Его сердце ёкнуло от знакомого, скребущего страха. Он видел Ландо злым, видел циничным, видел пьяным до беспамятства. Но таким — сгорбленным и молчаливым, будто его... — Эй. Ты чего? Тот жирный уёбок... он что, тебя...? — Он не смог договорить, но мысль была ясной и чёрной: изнасиловал, принудил, сломал. Ландо медленно опустил руки. Его лицо действительно было красным, но глаза были сухими, широко распахнутыми, смотревшими куда-то в пространство перед собой с выражением не боли, а глубокого, всепоглощающего смущения. — Нет, — прохрипел он. Голос звучал чужим. — Нет, он ничего... не сделал. Совсем. Ты же знаешь, за себя постоять я могу. — Как это «совсем»? — Квят присел рядом на корточки, пытаясь поймать его взгляд. — Ты весь... горишь. Что там было? Ландо закрыл глаза, снова провёл руками по лицу, будто пытаясь стереть что-то. — Я не ожидал... — начал он сдавленно. — Я думал, будет старик. Готовился... ну, как обычно. Терпеть. А там... оказался не он. Квят замер. — Кто? — Тот... с зажигалкой. Пиастров. Квят медленно выдохнул, переваривая информацию. Не старик. Значит, физического насилия, слава Богу, не было. Но состояние Ландо от этого не становилось понятнее. — И? Он что, такой же козёл, как и все? — Нет, — почти выкрикнул Ландо, и снова сжался в комок. — Он... он молчал. Просто смотрел. А я... я... Он запнулся, снова пряча лицо в ладонях. Как объяснить это чувство? Как описать тот парализующий момент, когда собственные, отработанные до автоматизма провокации наткнулись не на похотливый смешок или грубую хватку, а на молчаливую, всепоглощающую концентрацию? Как передать стыд от того, что его театральные стоны и потуги вдруг показались ему самому жалкими и пошлыми рядом с этой тяжёлой, звериной серьёзностью? — Я вёл себя как последняя шлюха, Дань, — выдавил он, и голос его дрогнул. — На полную катушку. Тёрся, шептал всякую... грязь. А он... он трогал. Руками. Такими... большими, тёплыми. Водил по бокам, по бёдрам... — Ландо сделал глоток воздуха, и в его глазах вдруг блеснула слеза — одна, единственная, быстрая, как от вспышки боли. Он смазал её тыльной стороной ладони. — Боже, да я ж с моим характером и с этой... работой... это же пиздец. Я же не для этого! В идеале — никаких «личных взаимодействий»! Я танцую и ухожу! А тут... он молчал, а я... Он снова замолчал, глядя в пол. — А потом этот урод «Бригадир» вернулся, и всё закончилось, — закончил он, обрывая рассказ на самом, как ему казалось, неважном. Но Квят зацепился именно за это. — Стоп, — медленно сказал он, поднимая глаза на Ландо. — А про кого ты мне сейчас, вообще, рассказывал? Ландо нахмурился, не понимая. — Про Пиастрова. Я же сказал. — А Бригадир вернулся и помешал... вам? — Квят сделал паузу, и в его голове щёлкнула невероятная, абсурдная картинка. Его лицо исказилось от смеси ужаса и дикого любопытства. — Ты хочешь сказать, что это не «Бригадир» тебя довёл до такого состояния, а... Пиастров? Тот самый «чудак с зажигалкой»? И «Бригадир»... помешал вам... продолжить? Ландо молча кивнул, уткнувшись подбородком в колени. Квят долго смотрел на него. Потом медленно, очень осторожно, спросил: — Ландык. А тебе... что, Пиастров симпатичен? Ландо не ответил сразу. Он сжался ещё сильнее, и уши его под спутанными волосами стали ещё алее. Он не знал, что ответить. Симпатичен? Это слово было слишком простым, слишком невинным. Он не «симпатизировал». Он был взбешён, унижен, возбуждён и заинтригован до дрожи в коленях. Он хотел одновременно заткнуть тому рот и услышать, наконец, его голос. Хотел стереть с того лица эту ледяную маску и увидеть, что скрывается под ней. Хотел, чтобы эти большие, тёплые руки... трогали его не через тонкий шёлк, а на самой что ни на есть голой коже, в самых что ни на есть запретных местах. — Заткнись, — тихо, но яростно буркнул он в плед, что было красноречивее любого признания. Даниил Квят откинулся назад, прислонившись к стене. Он свистнул, долго и тихо. Всё стало на свои места, и картина вырисовывалась куда более сложная и опасная, чем просто домогательство старого козла. — Бля, Ландо, — выдохнул он. — Ты сам себя в такую жопу вогнал. С этим... не шутят. Он тебе не пара. — Я и не собираюсь с ним в паре быть, — огрызнулся Ландо, наконец вылезая из пледа. Его лицо было разгорячённым, глаза блестели. — Я... просто хочу понять. И... выиграть. Квят покачал головой. Выиграть. В игре, правила которой пишет не Ландо и даже не этот Пиастров, а что-то гораздо более древнее и беспощадное. Он видел эту искру в глазах друга — смесь вызова, страха и чего-то нового, тревожного. И понимал, что остановить это уже не сможет. Остаётся только стоять рядом и смотреть, во что это выльется. И надеяться, что осколков будет не слишком много. Квят наблюдал, как Ландо срывается с места и начинает нервно шагать по тесной подсобке, словно загнанный в клетку зверь. Тот самый плед волочился за ним, как королевская мантия нищего. Он понимал, что слова уже не помогут. Но сказать их было нужно. — Слушай, Ландык, — начал он, перехватывая его на очередном витке. Голос его был нежным, но твёрдым. — Отставить самобичевание. Ты, по сути, признался, что он тебе небезразличен. И я, если честно... — он сделал паузу, выбирая слова, — я буду только рад, если ты найдёшь кого-то. Нормального. Не этих уродов, которые тут толпятся. Если у вас и правда что-то... получится. Ландо резко обернулся, и в его глазах вспыхнул огонь. — С кем «получится»? С сыном какого-то криминала, который смотрит на меня, как на новый галстук в коллекцию? Ты с ума сошёл? — С тем, кто прислал тебе безделушку вместо пачки долларов, — парировал Квят. — С тем, кто в комнате с тобой наедине ничего не сделал, хотя мог всё. Он не козёл, Ландо. Это уже что-то. Ландо замолчал, отвернувшись. Он сам ловил себя на этой мысли. Пиастров не был похож на других. И в этом была главная опасность. — Но это будет... — Квят вздохнул, глядя на его напряжённую спину. — Это будет ад, брат. У тебя и так фанатов, как у поп-звезды. Пол-Москвы на тебя глаз положило. А тут появится кто-то один. Тот самый. И все это увидят. Тебе будут завидовать. Тебя будут ненавидеть. На него могут начать охоту. На вас обоих. — Никто ничего не увидит, — буркнул Ландо в пол, но уже без прежней уверенности. — В этой помойке всё видят, — безжалостно констатировал Квят. — Ты же сам знаешь. А если этот Пиастров захочет... чтоб видели? Если он захочет заявить о тебе, как о своём трофее? Он же не из тех, кто будет прятаться. Эта мысль ударила Ландо сильнее других. Пиастров — не тайный поклонник. Он — хищник, который метит территорию. И если он решит, что Ландо — его, он не станет этого скрывать. Наоборот. — Он мне ничего не предлагал, — сказал Ландо, больше для самоуспокоения. — Пока, — тихо добавил Квят. — Он только начал игру. И ты, своей дурацкой выходкой сегодня, эту игру поддержал. Ты сам ему сказал «приходи». Ландо снова схватился за голову. Он сам всё усложнил. Сам открыл дверь. И теперь уже не мог просто захлопнуть её. — И что мне делать? — спросил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала беспомощность. Квят подошёл и положил руку ему на плечо. — Не знаю, честно. Но я с тобой. Что бы ни было. Только... смотри в оба, Ландык. Этот Пиастров — не наш. Он с другой планеты. И его законы мы можем не понять, пока не станет слишком поздно. Ландо кивнул, не в силах говорить. Усталость, смущение, страх и дикое, запретное любопытство смешались в нём в один тяжёлый клубок. Он посмотрел на стол, где лежала зажигалка, холодно поблёскивая в свете лампы. Ключ от чужого мира. И приглашение в игру, из которой, как он начинал понимать, уже не было простого выхода. Уголок рта Ландо дёрнулся в едва уловимой, усталой усмешке. Он посмотрел на Квята, и в его глазах, ещё недавно полных растерянности, вспыхнул знакомый, острый огонёк вызова. — А я-то что, «наш»? — тихо произнёс он, и в голосе его снова зазвучала та самая, чуть певучая белорусская интонация, которую он обычно прятал. — Дань, я ж с Западной Беларуси. Почти поляк, как тут любят говорить. Я тут тоже, считай, с другой планеты свалился. Говорю с акцентом, хоть и маскирую. Детство в деревне, а не в московской коммуналке. — Он махнул рукой, указывая на грязные стены подсобки, на мигающую лампочку. — Но приспособился же, блять. Вписался в этот ваш... московский ад. Нашёл свою нишу. Он подошёл к столу и взял в руки платиновую зажигалку. Повертел её, щёлкнул крышкой. — Он — с планеты денег, порядка и дорогих костюмов. А я — с планеты грязи, выживания и дешёвого шика. Хотя с какой стороны ещё посмотреть. — Ландо поднял глаза на Квята, и улыбка стала шире, горькой и откровенной. — Может, мы на разных полюсах одной хуевой галактики. Но правила-то, в итоге, одни и те же. Сила, хватка, умение продать себя подороже. Он в этом мастер. И я не лыком шит. Он сунул зажигалку в карман треников, и это движение было уже не небрежным, а осознанным, будто он принимал некий вызов. — Так что, если уж я смог приспособиться к этой помойке, — продолжил он, и голос его окреп, — то, может, и он кое-чему научится. Или я его чему-нибудь научу. А может, просто посмотрим, чья «планета» круче. В конце концов, — он наконец обернулся к Квяту, и в его взгляде уже не было ни смущения, ни страха, только знакомый, опасный азарт, — я же не просто так в этой «Барселоне» королём стал. Не только лицом и телом. И мозги, между прочим, на месте. Так что пусть приходит на выступления. Посмотрим, кто кого переиграет. Пришелец пришельцу, что называется. Квят смотрел на него, и понемногу беспокойство в его глазах стало сменяться чем-то вроде усталого восхищения. Ландо был несгибаемым. Его только что вывернуло наизнанку, а он уже собирал себя обратно, находя в этой ситуации не угрозу, а новый, смертельно интересный уровень своей вечной игры на выживание. — Ну, смотри только, «король», — вздохнул Квят, вставая. — Чтобы тебе с этой межгалактической встречи не пришлось обратно на свою «планету» сбегать. А то билеты нынче дорогие. — Не бойся, не вярнуся, — бросил ему Ландо уже на чистом, звучном белорусском, с таким видом, будто даёт клятву. Не бойся, не вернусь. — Я здесь своё ещё не всё получил. И в этой фразе было всё: и упрямство, и амбиция, и готовность биться до конца на чужой, враждебной земле. Квят только покачал головой. Остановить это было невозможно. Оставалось лишь надеяться, что в этой схватке «пришельцев» его друг не разобьётся вдребезги о каменную, непробиваемую реальность человека по имени Оскар Пиастр(и)ов.