Красотка

Месяц спустя Ландо привык к взглядам. К жадным, похотливым, восхищённым, завистливым. Они были частью шума, фоновым излучением его существования. Но за последний месяц в этом фоне появилась новая, неизменная нота. Точка холода в углу зала. Оскар Пиастров стал таким же регулярным посетителем, как мерцающие неоновые вывески «Барселоны». Он приходил ровно к началу его номера. Ни минутой раньше, не задерживаясь после. Он никогда не был пьян. Никогда не приводил с собой шумных компаний. Он просто был. Каждый раз — один и тот же столик в самом дальнем, тёмном углу, у самой стены, за колонной. Место, откуда почти не видно сцену, но откуда открывается идеальный обзор на весь зал и на все подходы к ней. Он сидел в одном и том же кресле, спиной к стене, лицом к пространству перед ним. На столе перед ним всегда стоял один бокал — с коньяком или с водой, Ландо не разглядывал. Он почти не пил. Он наблюдал. И он наблюдал за Ландо. Этот взгляд был непохож ни на что. Он не скользил по телу с животным интересом. Он не задерживался на лице с томным обожанием. Он был... тотальным. Он будто сканировал не просто выступление, а сам феномен. Фиксировал каждое движение, каждую смену выражения, реакцию на музыку, на свет, на реплики из зала. Он изучал его, как сложный механизм, разбирая на составляющие, пытаясь понять принцип работы. Сначала это сводило Ландо с ума. Он ловил себя на том, что танцует «для того угла». Что вкладывает в движения чуть больше резкости, чуть больше вызова, пытаясь пробить эту ледяную стену наблюдения. Он бросал в ту сторону самые язвительные, самые откровенные взгляды, стараясь поймать хоть какую-то реакцию — усмешку, нахмуривание бровей, что угодно. Но ничего. Оскар сидел неподвижно, как изваяние. Лишь изредка его рука поднималась, чтобы поправить манжету, или он делал крошечный глоток из бокала. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, маской учёного, созерцающего редкий экземпляр под стеклом. Через пару недель Ландо перестал пытаться его провоцировать. Это было бесполезно. Но он и не мог игнорировать. Присутствие Оскара стало таким же неотъемлемым элементом выступления, как свет ламп или звук музыки. Ландо начал танцевать сквозь этот взгляд. Впускать его в себя, но не как оценку, а как часть ландшафта. Иногда, в особо резком повороте или в момент замирания под ударную долю, он ловил себя на мысли: «Он видит это. Он это фиксирует». И это придавало его движениям странную, дополнительную остроту. Как будто он оттачивал своё мастерство не для толпы, а для одного, самого требовательного и непонятного зрителя. Они ни разу не пересеклись взглядами напрямую. Оскар смотрел, но никогда не ловил его глаз. Ландо бросал взгляды, но они всегда упирались в эту невозмутимую, отстранённую фигуру в тени. Это был странный, немой диалог. Вызов, брошенный в приватной комнате («Приходи на выступления»), был принят. Но ответа на него не последовало. Только это еженощное присутствие. Как напоминание. Как обещание. Как неразорвавшаяся бомба, тикающая в углу зала. Иногда, уходя за кулисы, Ландо чувствовал себя опустошённым, будто отдал часть своей энергии не залу, а этому одному, молчаливому человеку. А иногда — наэлектризованным, будто прошёл испытание на прочность. Квят, наблюдавший за этой немой пьесой со своей барной стойки, только качал головой. — Он что, сводку пишет о тебе? — как-то спросил он, когда Ландо, вытирая пот, прислонился к стойке. — Не знаю, — честно ответил Ландо, украдкой бросая взгляд в тот тёмный угол, где Оскар как раз поднимался, чтобы уйти. — Но он что-то ищет. И пока не нашёл. Поэтому и возвращается. Месяц прошёл в этом напряжённом, предгрозовом ожидании. Оскар собирал информацию. Изучал объект с безопасного расстояния. А Ландо танцевал перед ним, зная, что каждое его движение записывается, анализируется, раскладывается по полочкам. Они оба ждали. Ждали, кто сделает следующий шаг. Кто нарушит это хрупкое, невыносимое равновесие между сценой и тёмным углом.

***

Кабинет Оскара, неделю спустя после начала его «наблюдений» Макс Ферстаппен вошёл без стука, как всегда. Его массивная фигура почти не закрывала свет из коридора — он двигался как-то боком, бесшумно. В руках у него была тонкая папка из грубого картона. Он положил её на стол перед Оскаром, отступил на шаг и закурил, не спрашивая разрешения. — Ну что, — его хриплый голос был лишён интонаций, как сводка погоды. — Твой бриллиантик. Оскар медленно открыл папку. Внутри лежало несколько листов, исписанных аккуратным, безличным почерком Макса, пара распечатанных справок и старая, потёртая фотография из какого-то провинциального фотоателье. На ней — мальчик лет пятнадцати с уже узнаваемыми чертами: вьющиеся волосы, прямой взгляд, но в нём не было ни наглости, ни цинизма. Была только хрупкая, затаённая гордость. Ландо Норрис. Имя — настоящее. Родился в городе Гродно, Западная Беларусь. Мать — Надежда Норрис, медсестра. Отца в документах нет. В Москве с 18 лет. Приехал по настоянию матери, которая продала что-то из последнего, чтобы скопить ему на билет и первые месяцы жизни. «На лучшую жизнь», — значилось в комментарии Макса. Оскар перевернул страницу. Список «покровителей» был предсказуем: несколько имен из мира «новых русских», пара мелких авторитетов, «Бригадир» значился как «текущий основной контакт». Ничего неожиданного. Но дальше шли пометки, сделанные рукой Макса: «Подарки (драгоценности, машины, недвижимость) не принимает. Только деньги. Крупные суммы. Все попытки физического контакта вне сцены пресекает жёстко. Сохраняет дистанцию. В декабре 1992 года некто В. (владелец сети автосервисов) попытался принудить в подсобке после выступления. Норрис сломал ему запястье и два ребра. Дело замяли, В. больше не появлялся.» Оскар почувствовал, как в уголке его рта дрогнуло что-то вроде улыбки. Не удивление. Удовлетворение. Так. Значит, не просто красивая картинка. Не игрушка. В нём есть сталь. Настоящая. Та, что ломает кости наглым скотам. Это меняло расстановку сил. Делало «присвоение» не просто амбициозной целью, а сложной, рискованной операцией. Но и ценность объекта от этого только росла. Он дочитал до конца. Небольшая квартира в спальном районе, куплена на собственные деньги год назад. Никаких видимых связей, любовников, близких друзей, кроме бармена Даниила Квята. Живёт по принципу «один в поле воин». И выживает. Более того — процветает на своей территории. Оскар закрыл папку. Он сидел молча, глядя перед собой, но уже не на стены кабинета. Он видел того мальчика с фотографии, который приехал покорять Москву с пустыми карманами и полными решимости глазами. Видел того, кто сумел не просто выжить в этой мясорубке, но и поставить себя так, что за его внимание платят безумные деньги, но не могут купить его самого. Кто сломал руку тому, кто посмел нарушить его правила. Эмоции. Да, этот Ландо Норрис вызывал эмоции. Не те слюнявые, что зовутся «влечением». А что-то более острое, более опасное. Смесь восхищения его силой, жгучего желания эту силу сломить (или направить?), и странного, почти родственного узнавания в нём такого же, как он сам, чужака, который вынужден играть по правилам этого мира, но делает это на своих условиях. — Он не игрушка, — произнёс Оскар вслух, больше для себя. — Нет, — коротко подтвердил Макс, выпуская кольцо дыма. — Игрушки так не выживают. И так не ломают кости. Он знает себе цену. И эта цена... — он кивнул на папку, — не в рублях. — В чём же? — спросил Оскар, поднимая глаза. Макс пожал плечами. — В свободе. В том, что он никому не принадлежит. Пока что. Эти слова повисли в воздухе. «Пока что». Они были вызовом. И приглашением. Оскар откинулся на стуле. Теперь у него была полная карта. Он знал о Ландо почти всё. Значит, пришло время менять тактику. Пассивное наблюдение из угла зала было лишь первой фазой. Разведкой. Теперь, зная силу и слабости противника (нет, не противника — объекта интереса), можно было планировать наступление. Он больше не видел в Ландо диковинку или красивую вещь. Он видел равного по силе духа. И это делало желание обладать им не просто прихотью, а задачей высшей сложности. Задачей, которая требовала не грубой силы и не денег, а чего-то иного. Стратегии. Терпения. И, возможно, готовности вступить в игру, правила которой он до конца не понимал, но которые интуитивно чувствовал, что сможет освоить. Или переписать. — Спасибо, Макс, — сказал Оскар, его голос был ровным, но в нём появилась новая, стальная уверенность. — Это всё, что нужно. — Осторожнее с ним. Он может и тебе руку сломать. Оскар посмотрел на свои длинные, сильные пальцы, лежавшие на папке. Потом поднял глаза. В них горел тот самый холодный, расчётливый огонь. — Пусть попробует. Макс не уходил. Он стоял у двери, затягиваясь, и изучал Оскара через дымовую завесу. Его каменное лицо было непроницаемо, но в маленьких, колючих глазках плавало нечто большее, чем просто профессиональный интерес. — Так что, — начал он медленно, растягивая слова. — С информацией ясно. А что дальше? Планируешь делать? Оскар не оторвался от фотографии. — Пока — наблюдать. Но уже с другим пониманием. — Пониманием чего? — Макс сделал шаг вперёд, упёршись ладонями в край стола. Его голос потерял отстранённость, в нём появилась редкая нота — почти дружеского, но очень жёсткого любопытства. — Слушай, Оскар... я тут не просто так копал. Мне, как твоему... ну, назовём это «обеспеченцу»... нужно понимать риски. Позволь спросить напрямую. У тебя к этому пареньку... что, влечение? Такое... серьёзное? Оскар медленно поднял глаза. Он встретился взглядом с Максом. Это был не взгляд начальника на подчинённого. С Максом были другие отношения — сложные, выкованные не здесь, а ещё на той, австралийской почве, где Макс оказался единственным, кто говорил с ним на одном языке силы и прямолинейности. — Он вызывает интерес, — ответил Оскар осторожно, избегая прямого слова. — «Интерес», — Макс рассмеялся, стряхивая пепел на пол. — Интерес — это когда на нового поставщика смотришь. А тут... Ты месяц, как приклеенный, на его пляски ходишь. Это не интерес, Сергеевич. Это что-то посерьёзнее. И опаснее. — Я осознаю риски, — холодно парировал Оскар. — Опасное дело, — продолжил Макс, не обращая внимания на его тон. — Особенно с таким. У него, между прочим, чуть больше двадцати. Мальчишка, по сути. А ты... — он не договорил, но смысл был ясен: а ты взрослый мужик с багажом и положением. — Он не из нашего круга. Не из твоего. У него свои понятия, и они... острые. В больничку с гипсом я бы тебе заглядывать не советовал. Он уже одного там побывал уложил, и не слабо так. — Я не планирую пытаться его изнасиловать, — резко сказал Оскар, и в его голосе впервые зазвучало раздражение. — А что планируешь? — Макс не отступал. — Купить? Он не продаётся, это ясно. Припугнуть? Думаешь, он испугается? После того как рёбра ломал? Он сам как голодный волк, только в шкуре красивой овечки. Приручить? Оскар замолчал. Приручить... Нет, не то слово. Не приручить. Взаимодействовать. Найти общий язык. Тот самый, на котором говорят два хищника, метящих одну территорию. Он ещё не знал, как именно. Но теперь, с информацией в руках, у него были ключи. — Я планирую понять, чего он хочет на самом деле. Не денег. Не защиты. В этом он сам себе хозяин. Что-то другое, — сказал Оскар, больше размышляя вслух. Макс покачал головой, но уже без осуждения. С любопытством. — А ты уверен, что он вообще чего-то хочет? Может, он и так всего добился, чего хотел. Своя крыша над головой, деньги, статус. Зачем ему чужой пахан с заграничными манерами? — Потому что он тоже чужой здесь, — тихо произнёс Оскар, и его взгляд снова упал на фотографию. — Просто его чужеродность — другого рода. И он... скучает. По чему-то настоящему. В этом всём цирке. Я это видел. Макс задумчиво хмыкнул, докурил и раздавил окурок о подошву ботинка. — Ну, хозяин барин. Информация у тебя есть. Дальше — твой ход. Только, Оскар... — он снова посмотрел на него прямо, и в его взгляде было редкое предостережение. — Играешь с огнём. Красивым, ядовитым, да. Но огнём. Не обожгись. И... если что, я недалеко. Но гипс тебе накладывать не буду. Увольнительная. С этими словами он развернулся и вышел, оставив Оскара одного с папкой, фотографией и нарастающим, сложным клубком эмоций и планов. «Чуть больше двадцати... мальчишка...» — эхом отозвалось в голове. Да, молод. Но не мальчишка. Выживший. Боец. Такое сочетание юности и закалённой жестокости было взрывоопасным. И невероятно притягательным. Оскар отодвинул папку. Он знал теперь, что его следующий визит в «Барселону» должен быть иным. Нельзя вечно сидеть в углу и наблюдать. Нужно дать знак. Что он тоже кое-что понял. Что игра переходит на новый уровень. И что Оскар Пиастри — не просто назойливый поклонник. Он — игрок, который только что изучил все карты в колоде. И готов сделать свою ставку.

***

Жизнь Оскара в Москве была не жизнью, а серией операций, разделённых стенами сталинской высотки и стёклами служебного автомобиля. Утро начиналось не с кофе, а с разбора сводок, которые Николай привозил в запечатанных конвертах. Отчёты о ночных «разборках» на рынках, списки новых конкурирующих группировок, цифры по отгрузкам. Отец, Сергей Пиастров, всё чаще перекладывал на него эти бумаги, кидая их на стол с лаконичным «разберись». Оскар разбирался. Его мозг, отточенный на западных бизнес-кейсах, выстраивал из этого хаоса схемы, находил узкие места и точки роста. Он говорил с отцом на языке цифр и стратегий, а отец переводил это на язык «понятий» и «разговоров» с нужными людьми. Они были странным тандемом: архитектор и прораб, строящие империю на зыбком песке 90-х. День проходил в разъездах. Не по офисам, а по складам, ангарам, полуподвальным конторам. Он входил в помещения, пропахшие мазутом и страхом, в своём кашемировом пальто, и его встречали сначала настороженным, а часто и враждебным молчанием. Но он говорил. Спокойно, без угроз, на языке выгоды и неизбежности. Он показывал, как система, которую они пытаются крутить силой кулака, может работать на них с удвоенной отдачей, если включить в неё мозги. Его уважали не за силу (её олицетворял угрюмый Макс, всегда находившийся в двух шагах сзади), а за холодную, железную логику, которая оказывалась сильнее любого «общака». Вечера... Вечера принадлежали «Барселоне». Точнее, они были поделены. Первая часть — деловые ужины. Часто с теми же людьми, что днём обсуждали контейнеры, но теперь за столиками в пафосных, новых ресторанах. Разговоры о «крыше», «процентах» и «решении вопросов» велись под звон хрусталя и вид на Кремль. Оскар научился пить мало, есть ещё меньше, а слушать — очень много. Он впитывал в себя не только слова, но и жесты, интонации, паузы. Он учился языку власти, на котором здесь говорили между строк. А потом, ближе к полуночи, когда деловые партнёры расходились по своим «девочкам» или очередным клубам, Оскар отправлялся в свою личную, странную миссию. Он не ехал домой. Он говорил Николаю адрес «Барселоны». И вот тогда Москва за окном менялась. Из мира новой, кричащей роскоши он погружался в мир старой, обшарпанной, пьяной и отчаянной ночной жизни. Мир, в котором царил Ландо. Сидя в своём углу, Оскар чувствовал себя одновременно наблюдателем и участником какого-то другого, параллельного существования. Он видел не только танцора на сцене. Он видел, как Ландо, уходя за кулисы, скидывал маску, и его лицо на секунду становилось усталым и пустым. Как он перебрасывался парой фраз с барменом Квятом — и в этих коротких диалогах сквозило что-то, похожее на нормальность. Как на него смотрели другие — с вожделением, с ненавистью, с обожанием. Оскар изучал не просто объект желания. Он изучал экосистему, в которой тот выживал и доминировал. А позже, вернувшись в свою пустую, холодную квартиру, он брал папку Макса. И сопоставлял. Вот здесь, в отчёте, — сухой факт: «пресекает попытки физического контакта». А там, на сцене, — вызывающая, опасная пластика, которая сама провоцировала этот контакт. Противоречие? Нет. Система. Чётко выстроенная система самообороны и соблазна. Оскар жил в двух Москвах. В одной он был наследником, архитектором, холодным стратегом. В другой — тенью в углу, пленником чужого танца, человеком, который впервые в жизни хотел чего-то не для бизнес-плана, а для себя. И эти две реальности начали проникать друг в друга. Холодный расчёт, с которым он вёл дела, теперь он применял к планированию своего следующего шага в «Барселоне». А животное, неконтролируемое возбуждение, которое он там испытывал, заставляло его быть жёстче, беспощаднее в дневных делах, будто компенсируя слабость силой. Зимняя Москва затягивала его в свою воронку. И где-то в центре этого вихря, в свете софитов дешёвого клуба, кружилась его самая опасная и самая желанная цель. Оскар шёл к ней не по прямой. Он выстраивал маршрут, как сложную логистическую схему. И с каждым днём, с каждым выступлением, эта схема становилась всё яснее. Оставалось только сделать решающий ход. «Барселона», дневная смена Даниил Квят услышал шаги ещё до того, как дверь открылась. Тяжёлые, чёткие, не похожие на шаркающую походку пьяного уборщика или спешащего администратора. Он поднял глаза от бокалов и увидел в дверном проёме фигуру Оскара Пиастрова. Тот выглядел ещё более чужеродно, чем при вечернем свете. Дневные лучи, пробивавшиеся сквозь грязные окна, выхватывали строгие линии его пальто, идеальную линию брюк, холодную ясность взгляда. В руках у него снова был небольшой бархатный футляр, но на этот раз другой — чуть больше, продолговатый. — Закрыто, — автоматически бросил Квят, хотя уже знал, что это бесполезно. — Я знаю, — спокойно ответил Оскар, подходя к стойке. — Я к вам. К Даниилу. Квят насторожился. Его знали здесь многие, но по имени — лишь свои да редкие, очень старые клиенты. Он вытер руки о полотенце. — Ко мне? По какому делу? — По делу передачи, — Оскар поставил футляр на стойку, но не открывал его. Его глаза изучали Квята так же внимательно, как и всё вокруг. — Вы хорошо справляетесь с ролью посредника. — Роль у меня одна — бармена. Всё остальное — по желанию и за отдельную плату, — отвечал Квят, не опускаясь до панибратства. — За отдельную плату, — кивнул Оскар, как будто отмечая важный факт. Из внутреннего кармана он достал не конверт, а плотную пачку купюр, новеньких, хрустящих. Положил рядом с футляром. — Это — за ваше время и вашу... дискретность. А это, — он слегка коснулся футляра, — снова для него. Без условий. Просто передайте. Квят не стал смотреть ни на деньги, ни на футляр. Он смотрел на Оскара. — Он не любит подарков. Вы же знаете. Зачем продолжать? — Это не подарок, — повторил Оскар свою мантру, но на этот раз его голос приобрёл лёгкий, почти неуловимый оттенок. — Это — подтверждение. Подтверждение того, что я вижу не только то, что на сцене. Он щёлкнул застёжкой. Внутри, на чёрном бархате, лежал не ювелирный изыск, а предмет куда более простой и элегантный. Старинный карманный хронометр в стальном корпусе. Небольшой, с потёртостями на металле, с потускневшим, но целым циферблатом. Вещь с историей. Вещь, которая говорила о ценности времени, а не о блеске момента. — Скажите ему, что это шло поездом из Минска в 1978 году, — тихо произнёс Оскар. — И что оно до сих пор идёт. Как и он. Квят замер. Это было не про деньги. Не про роскошь. Это был намёк на что-то другое. На связь с тем самым прошлым, откуда Ландо родом. На уважение к его пути. Он медленно кивнул, на этот раз без сарказма. — Передам. Но не гарантирую, что он примет. — Его право, — Оскар закрыл футляр. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по пустому залу, по потускневшим люстрам, по сцене. — У меня к вам ещё один вопрос, Даниил. Чисто гипотетический. Квят почувствовал лёгкий холодок по спине. — Слушаю. — Сколько стоит снять весь клуб? — Оскар спросил ровным, деловым тоном, словно интересовался арендой склада. — Не комнату. Не одно выступление. Весь клуб. На вечер. Чтобы здесь, кроме выбранных людей, никого не было. Чтобы можно было... не делить внимание. Квят смотрел на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но лицо Оскара было абсолютно серьёзным. Он предлагал не просто купить время Ландо. Он предлагал выкупить всю его территорию. Сцену, зал, воздух — всё, что было частью его власти. И остаться там с ним наедине, но уже не как жертва похабного подарка «Бригадира», а как хозяин положения, заплативший за всё. — Это... — Квят сглотнул. — Это не просто деньги. Нужно договариваться с владельцем. И с «крышей». И... он вряд ли согласится на такое. — Я не спрашивал, согласится ли он, — поправил Оскар, и в его глазах мелькнул тот самый, холодный стальной блеск. — Я спросил, сколько это стоит. Всё имеет свою цену. Даже такая... иллюзия приватности. Узнайте. Деньги — не проблема. Он слегка кивнул, повернулся и пошёл к выходу, оставив Квята стоять за стойкой с футляром, пачкой денег и абсолютно новой, пугающей перспективой в голове. Это был уже не намёк. Это была демонстрация силы. И намерений. Оскар Пиастри переставал быть тенью в углу. Он выходил на авансцену, готовый купить не просто человека, а целый мир, в котором тот существовал. Просто чтобы остаться с ним наедине. Игра перешла на уровень, о котором Квят даже боялся думать.

***

Оскар появился снова, когда Квят уже гасил последние огни. Он вошёл так же тихо, как и днём, но теперь в его позе читалась не просто деловая собранность, а ожидание. Он не стал подходить к стойке, остановившись в нескольких шагах, давая Квяту пространство. Тот, увидев его, лишь тяжело вздохнул и поставил на стойку не бутылку, а потрёпанный блокнот, раскрытый на определённой странице. — Узнал, — сказал Квят без предисловий. Голос его был усталым. — Это не просто аренда зала на вечер. Это... откуп. Нужно заплатить владельцу за неполученную выручку. Плюс — всем девчонкам, музыкантам, охране, обслуживающему персоналу за их «выходной». Плюс — «крыше», то есть «Бригадиру», за то, что он обеспечит, чтобы в этот вечер здесь действительно никого постороннего не было, и чтобы потом не было вопросов. Плюс... — он сделал паузу, — отступные администрации, чтобы они закрыли глаза на такое... отклонение от правил. Он выдохнул и ткнул пальцем в итоговую цифру, написанную красной ручкой внизу страницы. Сумма была баснословной. Даже для кругов, в которых вращался Оскар. Это была не цена вечера в клубе. Это была цена тотального, временного владения куском чужой территории со всеми её тёмными законами. Оскар не спеша подошёл, взял блокнот в руки. Его взгляд скользнул по колонкам цифр, задержался на итоге. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Не было ни удивления, ни возмущения. Была лишь холодная оценка. — И это окончательная цена? — спросил он, поднимая глаза на Квята. — Это цена, которую мне назвали, — поправил его Квят. — Могут быть и другие «плюсы», когда начнут понимать, для кого и зачем. А догадаются быстро. Оскар кивнул, как будто это было само собой разумеющимся. Он закрыл блокнот и положил его обратно на стойку. — А что насчёт него? — спросил он тихо. — Он в эту сумму включён? Квят нахмурился. — Нет. Его гонорар — отдельно. И он... даже не знаю, согласится ли. Это же... Это слишком. Даже для него. — Его согласие — моя задача, — ровно сказал Оскар. — Ваша задача — передать ему. И узнать о цене. Спасибо. Он развернулся, чтобы уйти, но Квят не выдержал. — Пиастров. Вы вообще понимаете, что делаете? Это же не романтический ужин в ресторане! Это... это как купить целый остров, чтобы поговорить с попугаем, который на нём живёт! Оскар остановился, обернулся. — Я не собираюсь разговаривать с попугаем, Даниил. Я собираюсь создать условия. Чтобы наконец услышать, о чём поёт птица в клетке, когда думает, что её никто не видит. Или чтобы понять, как открыть эту клетку. Или... чтобы быть уверенным, что в этот момент в неё не залетит другой хищник. Цена, — он кивнул на блокнот, — это плата за контроль. За отсутствие шума. За чистоту эксперимента. Он снова посмотрел на цифру, как будто фотографируя её на память. — Она высока. Но не запредельна. Договоритесь с владельцем и с «крышей». Я обеспечу перевод. День на подготовку. И... — он снова встретился взглядом с Квятом, и в его глазах была та же стальная решимость, что и в момент переговоров на складе, — ни слова ему. Пока. Пусть всё идёт своим чередом. И он вышел, растворившись в темноте ночного коридора, оставив Квята одного с блокнотом, в котором была записана цена целого мира, и с пониманием, что этот «чудак с зажигалкой» только что перешёл от наблюдения к полномасштабной, безрассудно дорогой операции по захвату. Не тела. Всей реальности Ландо Норриса. Хотя бы на одну ночь.