Красотка

Боль стала постоянным спутником, тупым и навязчивым, как назойливый москвич за рулём. Обезбол лишь приглушал её, превращая в отдалённый гул, но не убирал. Оскар лежал, уставившись в потолок. Планы мести были отданы на откуп Бати и Максу. Финансовые потоки он выстроил в уме, отдав распоряжения по телефону отрывистым голосом. Но фоном, поверх всего этого, стояла одна мысль. Ландо. Он не мог явиться к нему. Не сейчас. Не с перебинтованной, бесполезно лежащей на груди рукой, не с этой жуткой слабостью, от которой кружилась голова, когда он пытался встать. Он не мог допустить, чтобы его увидели таким. Униженным. Повреждённым. Но и молчать, исчезнуть — тоже было нельзя. Это было бы поражением. Признанием, что пуля выбила из него не только кусок плоти, но и всё его намерение. Нет. Связь должна была сохраняться. Контроль — пусть и дистанционный — должен был оставаться. Оскар повернул голову. Макс сидел на стуле у двери, неподвижный, как скала, чистя какой-то мелкий механизм — часть оружия или чего-то ещё. — Макс, — голос Оскара был тихим, хриплым от неиспользования. Макс поднял взгляд, отложил деталь. — Съезди к Квяту. В Барселону. Днём, когда он один. Макс медленно кивнул, не задавая лишних вопросов. Он ждал сути. — Спроси у него… — Оскар сделал паузу, собирая силы, чтобы это прозвучало не как бред раненого, а как приказ. — Какие цветы Ландо не выкинет в мусорку. Сразу. Без намёков и ароматов. Какие он… терпит. В глазах Макса промелькнуло что-то. Не удивление даже. Скорее, глубокое, всепонимающее утомление. Он закатил глаза. Это был на редкость эмоциональный, почти непозволительный жест для него. Он провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями. — Оскар, — сказал он наконец, его голос был низким и ровным. — Я задам этот вопрос. Бариста получит свои пятьсот баксов за информацию и посмотрит на меня как на идиота. Но я это сделаю. Но давай сразу начистоту. Он ответит. Я привезу тебе ответ. А потом ты скажешь: «Макс, купи эти чёртовы цветы и отнеси их в Барселону для Ландо». Так? Оскар смотрел на своего телохранителя. Боль и лекарства сделали его восприятие острым, почти болезненным. На губах Оскара дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую, усталую. — Спасибо, — тихо сказал он, — что читаешь между строк. Это было высшее признание. Больше, чем «спасибо за службу». Это было «спасибо, что видишь меня таким, какой я есть, и всё равно выполняешь приказы». Макс дернул плечом, снова становясь непроницаемым. — Всё равно ехать. Заодно узнаю, не болтает ли кто о вчерашнем. Цветы спрошу. — Он встал, засунул деталь в карман. — Что передать, если бармен спросит «а что случилось с вашим этим»? Оскар закрыл глаза. Вот оно. Главный вопрос. — Скажи, — произнёс он чётко, глотая комок в горле, — что я занят. Что скоро вернусь. И что… что я помню о своём предложении. Всё. Не «я ранен». Не «мне плохо». Даже не «передай привет». Просто: «я помню». Я помню о тебе. О нашем разговоре. О твоём выборе. Моя недееспособность — не отмена условий. Это просто… пауза. Макс кивнул, понимающе. Он повернулся к двери. — И, Макс, — Оскар снова открыл глаза. — Цветы... Что-то… простое. Что-то, что не будет кричать о деньгах. Что-то, что может быть просто… напоминанием. Признаком внимания от человека, который не может явиться лично, но чьи мысли, вопреки всему, всё ещё там. Макс не ответил. Просто вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Оскар остался один с болью, с гулом в ушах и с образом Ландо, который, как он теперь с ужасом осознал, мог получить эти цветы и холодно, не глядя, швырнуть их в мусорное ведро у служебного входа «Барселоны». Потому что что значат цветы от человека, который даже сам принести их не может? От человека, который, возможно, навсегда стал слабее, чем был в тот вечер, когда купил весь клуб? Он зажмурился, пытаясь загнать обратно эту слабость, эту панику. Но она была сильнее морфия. Сильнее боли. Она была страхом потери того, чем он даже не обладал.

***

Клуб в свете дня был жалок. Неоновые трубки глухо мерцали, выхватывая из полумрака потрёпанный бархат кресел и липкие от вечерних напитков столешницы. Воздух пах пылью, старым пивом и дезодорантом уборщицы. За стойкой, полируя бокалы тряпкой с отрешённым видом, сидел Даниил Квят. Звонок колокольчика над дверью (ненужный днём, но оставшийся для антуража) заставил его вздрогнуть. Днём сюда не заходили. И уж тем более не заходили такие, как вошедший. Макс Ферстаппен казался в этом полумраке ещё больше и чужероднее. Он был в тёмном практичном пальто, без намёка на шик, но каждый его шаг, каждый взгляд кричали об угрозе и абсолютной дисциплине. Он снял перчатки и направился к бару, не сводя с Квята холодных голубых глаз. Квят перестал тереть бокал. Он ахнул. Не громко, а скорее внутренне. Его мозг просканировал возможные причины визита правой или левой руки Пиастрова, и ни одна не сулила ничего хорошего. Ландо? Инцидент? Что-то с Оскаром? Сердце ёкнуло. — Ты один? — спросил Макс, поставив локти на стойку. Его голос был ровным, без эмоций, как отчёт. Квят кивнул, не в силах вымолвить слово. Он ждал удара. Физического или вербального. Макс выдержал паузу, изучая бармена. Потом спросил с той же деловой интонацией, с какой спрашивал бы о наличии определённого сорта виски: — Какие цветы Ландо не выкинет сразу в мусорку. Квят моргнул. Раз. Два. Его мозг, настроенный на худшие сценарии, с трудом переваривал эту информацию. — Чего? — выдавил он наконец. — Цветы. — Макс не менял выражения лица. — Какие он терпит. Без обсуждений, намёков и философии. Конкретный вид. Квят отложил бокал и тряпку. Он провёл рукой по волосам, пытаясь собраться. Это был какой-то сюрреалистический допрос. — Он… он в общем-то все выкинет, — честно сказал Квят. — Говорит, вянут, воняют, напоминают о похоронах. Но… — Он замолчал, вспоминая. Была одна деталь, крошечная, личная. — Если уж очень настаивать… васильки. Из детства, говорит. В деревне у бабки их полно было. Не выкинет. Поставит в воду. На день. Потом всё равно выкинет. Он произнёс это и сам внутренне ахнул от нелепости того, что только что выдал самую сокровенную, дурацкую слабость Ландо какому-то голландскому громиле. Макс слушал, не двигаясь. Правый глаз, тот самый, что всегда был чуть более прищурен, дёрнулся. Едва заметно. Один раз. Потом ещё. Это был единственный признак того, что внутри у Макса Ферстаппена, человека, находившего в Москве 90-х оружие, информацию и врагов, в данный момент происходило полное, абсолютное внутреннее а-ху-е-ва-ни-е. Васильки. Зимой. В Москве. Где, блять, мне зимой найти васильки? На хуторе близ Диканьки? Нарисовать? Эти мысли пронеслись у него в голове со скоростью пули, но на лице не дрогнуло ничто, кроме этого предательского тика глаза. Он медленно кивнул, будто получил ожидаемый ответ вроде «розы» или «орхидеи». — Хорошо, — сказал он глухо. Потом выдержал тягучую паузу, глядя прямо на Квята. Взгляд был тяжелее любого физического воздействия. — Пока я их не принесу, — произнёс Макс, отчеканивая каждое слово, — ты молчишь. Что я был. Что спрашивал. Ни Ландо, никому. Понял? Квят сглотнул и снова кивнул, уже быстрее. Он «понял» прекрасно. Это была не просьба, а приказ, нарушение которого могло иметь последствия куда серьёзнее, чем просто недовольство Оскара. — А… а что случилось? С вашим… — Квят не решился сказать «боссом». Макс уже поворачивался, чтобы уйти. Он остановился, не оборачиваясь. — Он занят. Скоро вернётся. И он помнит о своём предложении. Всё. С этими словами он направился к выходу, оставив Квята в полном недоумении, с тряпкой в оцепеневших руках и с одной дикой информацией: Оскар Пиастри, через своего киллера, интересуется васильками для Ландо. Макс, выйдя на серую, морозную улицу, остановился, закурил. Глаз снова дёрнулся. Он зажмурился, пытаясь унять спазм. «Васильки, — подумал он с отчаянием человека, отправленного на верную смерть. — Ну конечно. Просто не мог полюбить человека, которому нравятся гвоздики из киоска в метро. Нет, ему нужны полевые цветы посреди января». Он сделал глубокую затяжку, отбрасывая папиросу в грязный снег. Задача была поставлена. Отступать было некуда. Теперь ему предстояло объявить войну ботаническим законам природы и московской зиме, чтобы найти эти чёртовы синие цветы. Ради любви, или одержимости, своего друга, если таковым его можно считать. Он вздохнул, и из его рта вырвалось облако пара, похожее на стон покорности судьбе.

***

Охота заняла три дня. Макс Ферстаппен, человек, находивший в подворотнях информаторов, на чёрных рынках — оружие, а в лабиринтах московской бюрократии — нужные бумаги, столкнулся с самой невыполнимой миссией в своей карьере. Опрошены были все «флористы» — от уличных бабулек у метро до владельцев элитных оранжерей в частных особняках. Ответ был один: «Зимой? Васильки? Ты что, обкурился, голландец?» Он звонил по своим каналам, спрашивая не о грузах или людях, а о «синих полевых цветах, мелких». В ответ получал недоуменное молчание или советы проверить голову. На третий день, когда отчаянный тик глаза стал почти постоянным, его выручил старый контакт — бывший сотрудник Главного ботанического сада, ныне подрабатывавший «зелёным» консультантом для богачей, желавших экзотические пальмы в свои особняки. — Есть, — хрипло сказал тот по телефону. — Не в Саду, конечно. У одного сумасшедшего профессора-энтузиаста дома, на гидропонике. Он экспериментирует с выгонкой полевых в любое время года. Но он не продаёт. И у него мало. — Мне нужно, — буркнул Макс. — Он может уступить за большие деньги. И за хорошую историю. Ему важно, чтобы цветы «попали по адресу». Историю Макс, конечно, не рассказал. Он явился к профессору в хрущёвку на окраине, заплатил сумму, за которую можно было купить небольшую иномарку, и получил доступ в закуток, заставленный лампами и ёмкостями. Там, под искусственным солнцем, синели крошечные, но абсолютно настоящие васильки. Профессор, тщедушный старичок с горящими глазами, строго предупредил: «Они нежные. Жить будут недолго. Но сейчас — в полном расцвете». Макс стоял и смотрел на эту синюю щётку. И решил. Не букет. Не охапку. Он велел профессору аккуратно срезать каждый цветок. И отсчитать. Не 50, не 52. 51. — Почему именно 51? — спросил профессор, щёлкая счётами. — Мой босс любит нечётные числа, — солгал Макс. Настоящая причина была другой. 51 — это на один больше, чем 50, круглой, банальной цифры. Это число, которое бросается в глаза своей неровностью. Оно заставляет задуматься: «А почему не 50?» Это число-намёк. Число-загадка от человека, который даже в таком жесте не мог быть простым. Цветы упаковали в специальную влажную камеру, потом в термопакет. Макс вёз их по Москве, как бриллианты, положив на переднее сиденье и поглядывая так, будто это была бомба. В Барселону он явился снова днём. На этот раз у него в руках был не намёк, а факт. Термопакет. Квят за стойкой, увидев его, похолодел. А когда Макс молча положил на стойку пакет и развернул его, показав внутри плотный, но не связанный в букет сноп ярко-синих, неестественно живых для января васильков, Квят просто онемел. — Боже… — выдохнул он. — Их… их реально… Зимой. Сколько? Ахуеть… — Пятьдесят один, — отрезал Макс. Его глаз дёргался, но в голосе звучало глухое торжество победителя. — Передай. От Оскара. Скажи… — он запнулся, вспоминая слова. — Скажи, что он помнит. И скоро вернётся. Квят осторожно, будто боясь раздавить, потрогал один лепесток. Цветы пахли. Не тепличной сыростью, а чем-то удивительно летним, пыльным, травяным. Это было чудо. Идиотское, безумное, пахнущее большими деньгами и такой же большой одержимостью чудо. — Ландо… — начал Квят, не зная, что сказать. — Твой долг — передать, — напомнил Макс. — И продолжать молчать. Обо мне. О том, как они появились. — А как они появились? — не удержался Квят. Макс посмотрел на него ледяным взглядом, в котором читалась вся трёхдневная агония поисков.  — Магия. Или наказание. Ещё не решил. Он развернулся и ушёл, оставив Квята наедине с 51 васильком и с нарастающим пониманием, что ситуация вышла далеко за рамки простого «ухаживания богатого клиента». Это была уже война против законов природы, выигранная ради одного намёка, одного напоминания: «Я тут. Я помню. И для тебя я могу невозможное». Когда Квят, с величайшей осторожностью, принёс этот синий сноп в крошечную комнатку Ландо за кулисами, тот сначала не поверил своим глазам. Потом подошёл, прикоснулся. Вдохнул запах, которого не чувствовал с лет семи. Его глаза расширились, наполнившись чем-то неуловимым, то ли ужасом, то ли восторгом. — От него? — прошептал он, хотя ответ был очевиден. — Да, — кивнул Квят. — Через его голландца. Он сказал… что Оскар помнит. И скоро вернётся. Ландо взял один василёк, покрутил его в пальцах. 51 штука. Не букет. Не охапка. А точное, выверенное количество. Как код. Как шифр. Он вдруг понял. Это было не просто «я тебя не забыл». Это было: «Смотри, что я могу для тебя сделать. Даже когда меня нет. Даже когда это невозможно. Я нахожу твои васильки. Зимой. И я даю их тебе не как все — пачкой. Я даю тебе 51. Потому что для тебя у меня всегда найдётся что-то лишнее. Что-то сверх меры. Что-то, что не вписывается в систему». Ландо стоял перед рассыпанными по столу васильками. Синие пятна на потрёпанном дереве казались порталом в другое время, в другое место — в белорусское поле, в детство, которое пахло травой и свободой. Он медленно провёл пальцами по лепесткам, ощущая их тонкую, почти бумажную текстуру. Запах был настолько неожиданным здесь, в этой убогой каморке за кулисами «Барселоны», что перехватывало дыхание. — Мне, конечно, очень приятно, — сказал он наконец, и голос его звучал странно отстранённо, будто он говорил не с Квятом, а вслух размышлял. — Такое внимание. Зимой. Васильки. Он поднял взгляд на Даниила. Его глаза, обычно скрывавшие всё за маской холодности или вызова, сейчас были прозрачными, увидевшими. В них читалось не столько счастье, сколько глубокая, леденящая душу ясность. — Но есть только один человек, — продолжил Ландо тихо, почти ласково, — который знает, что я их… терплю. Которому я когда-то, пьяный, после третьей рюмки самогона, рассказал про бабкино поле и про то, что все цветы — сопливые, а эти… эти ничего. Всего один человек, Дань. Он не обвинял. Он констатировал. Бармен стоял, опустив голову, уставившись в пол. Его пальцы нервно теребили край фартука. Он чувствовал на себе взгляд Ландо, тяжёлый, вопрошающий, лишённый привычной иронии или защиты. — Ландык… — начал Квят, и голос его предательски дрогнул. Он не смог закончить. Не смог выдать заготовленную ложь. Под этим взглядом любая ложь рассыпалась в прах. — Он приходил, да? — спросил Ландо. Не «Макс». Он. Как будто само присутствие голландца было лишь продолжением воли Оскара. Квят молчал. Его молчание было красноречивее любого признания. Он не мог смотреть в глаза другу. Смотрел на васильки, на свои ботинки, на трещину в штукатурке — куда угодно, только не на это пронзительное, разоблачающее понимание. — Дань, — голос Ландо стал ещё тише, но в нём появилась сталь. — В глаза посмотри. Хоть раз. Скажи честно. Он приходил? Спрашивал про цветы? Квят зажмурился. Внутри у него всё оборвалось. С одной стороны — обещание, данное Максу, а значит, и Оскару. Обещание, за нарушение которого могли быть последствия. С другой — Ландо. Друг. Единственный человек в этом городе, которому он верил. Он с трудом поднял взгляд. Глаза их встретились. И в глазах Квята Ландо прочитал всё. Весь ужас, всю вину, всё немое: «Прости, но я не мог иначе». Ландо медленно кивнул, как будто получив подтверждение давней догадки. Он не выглядел злым. Выглядел… усталым. И ещё более одиноким, чем минуту назад. — Я так и думал, — просто сказал он. Он снова опустил глаза на цветы, взял один, самый маленький василёк, и вставил его в петлю своей потрёпанной джинсовой куртки. Синее пятно на груди выглядело дико и трогательно одновременно. — Не твоя вина. Он умеет задавать вопросы так, что отказаться нельзя. И… — он вздохнул, — и я ему сам всё когда-то рассказал. Про васильки. Значит, это моя вина. — Ландо, он сказал… — попытался Квят, желая хоть как-то сгладить ситуацию, передать поручение. — Он сказал, что помнит и скоро вернётся, — закончил за него Ландо.  Он уже понял схему. Оскар не говорил с ним напрямую уже больше недели. Но его присутствие ощущалось в каждом жесте, в каждой детали. В пустом клубе, купленном на один вечер. В платиновой зажигалке, лежащей на тумбочке. И теперь в этих 51 васильках, найденных вопреки здравому смыслу и времени года. Он не спросил, как Макс их нашёл. Понял, что не хочет знать. Некоторые чудеса лучше оставлять загадкой, иначе становится страшно от той цены, что за них заплатили. — Что ты будешь делать? — тихо спросил Квят, наконец найдя в себе силы заговорить. Ландо посмотрел на цветы, потом в грязное окошко, за которым лежала зимняя, враждебная Москва. — Буду ждать, — ответил он просто. — Он сказал — скоро вернётся. Значит, вернётся. И тогда… тогда я дам ему ответ. А пока… — он аккуратно собрал васильки, не связывая их, просто сложив в пустую стеклянную банку из-под солёных огурцов и налив туда воды из-под крана, — а пока у меня есть лето. На один день. Спасибо за это. И… не вини себя, Дань. Ты попал между двух сил. Я знаю, каково это. Он повернулся к зеркалу, поправил василёк на одежде. В отражении на него смотрел не «Ландык» из «Барселоны», а какой-то другой парень — более молодой, более уязвимый, с синим цветком у сердца. Цветком, который был одновременно и подарком, и клеймом, и напоминанием: его тайны уже не принадлежат только ему. Их кто-то выкупил, систематизировал и теперь использовал как самое изощрённое оружие — оружие ностальгии и внимания. А Квят стоял и чувствовал, как гложет стыд. Он нарушил доверие, пусть и под давлением. И Ландо простил его. Но это прощение было горше любой ссоры. Потому что оно означало, что Ландо уже принял правила игры Оскара. Игра, в которой даже друзья становятся пешками, уже началась. И остановить её мог только один человек — тот, кто придумал эти правила. И тот, кому предстояло дать ответ.