Красотка

Автомобиль резко тронулся от тротуара возле «Барселоны», отбрасывая в сторону слякоть и грязь. Неон клуба поплыл в боковом стекле и растворился в чёрной ночи. Оскар откинулся на кожаном сиденье, сбросил пальто на соседнее место и… замер. Потом медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий, поднял руки и закрыл ладонями лицо. Пальцы впились в кожу у висков. В салоне стояла тишина. Макс за рулём бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. Он знал Оскара семь лет, если не больше. С тех пор, как тот вернулся из Австралии Макс видел его холодным, раздражённым, сосредоточенным, уставшим. Но никогда – так. Сломленным? Нет. Опустошённым от внутренней бури. Как реактивный двигатель, заглохший на полной тяге. — Домой? — спросил Макс нейтрально, давая пространство. — Макс, — голос Оскара из-за ладоней звучал глухо, хрипло, с акцентом, который внезапно стал очень заметен. Произнес не как обычно, а растянуто. — Я не понимаю, что со мной происходит. Это была не просьба о помощи. Это было констатация факта, произнесённая вслух для систематизации. Но система давала сбой. Макс молчал, пропуская мимо светофор, меняя полосу. Он был не психологом, а инструментом. Его молчание было самым безопасным полем для размышлений хозяина. — Это не любовь, — продолжил Оскар, наконец опуская руки. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из мрамора – резкие тени под скулами, под глазами. Серые глаза смотрели в пустоту перед собой, невидящие. — Любовь — это иррационально. Эмоционально. Это слабость. Это… хаос. Я не могу позволить себе хаос. Система рухнет. Он говорил, обращаясь к Максу, но на самом деле к самому себе, пытаясь навести порядок в собственном сознании. — Я хочу его. Постоянно. Не только физически. Я хочу знать, где он сейчас. Что он делает. О чём думает. Я хочу контролировать каждый его вдох. Я хочу, чтобы он был… моим. Как мои часы. Как этот автомобиль. Как бизнес-план. Но часы не смотрят на тебя так, будто видят насквозь. Автомобиль не шепчет «приходи», а потом заставляет ждать. Бизнес-план не… не пугает. Последнее слово сорвалось с его губ тихо, почти стыдливо. Пугает. Признание в слабости, хуже которой для Оскара не было ничего. — Он пугает меня, Макс. Потому что я не могу его алгоритмизировать. Я изучил его досье — детство, мать, фанатики, путь в Москву. Я знаю все факты. Но они ничего не объясняют. Почему он… светится изнутри, даже когда лицо каменное? Почему его «нет» звучит для меня убедительнее, чем «да» от любого другого? Это… это аномалия. Сбой в коде. Вирус. Оскар повернулся к окну, уставившись на мелькающие огни спальных районов. — И я… я не могу его удалить. Не хочу. Я хочу поместить его в карантин. В стерильную, безопасную среду, где он будет только мой. Где я смогу наблюдать, изучать, владеть… Но он не программа. Он человек. И он заставляет меня чувствовать. Гнев. Желание. Страх. Ревность, когда я вижу, как на него смотрят другие. Это недопустимо. Макс кашлянул в кулак. — Оскар. А что, если… это он тебя присвоил? Оскар резко обернулся, глаза сузились. — Что? — Хочешь его контролировать. Но, по факту, — Макс аккуратно обогнал грузовик, — он контролирует ваш график. Ходишь на его выступления. Твои мысли. Ты только о нём и говоришь последний месяц. Заплатил сумасшедшие деньги не за клуб, а за его время. За возможность с ним поговорить. Кто кем владеет в этой схеме? Оскар замер. Логика Макса, примитивная и железная, как лом. Он пытался купить, присвоить, систематизировать Ландо. Но что, если истинный объект сделки — он сам? Его внимание, его ресурсы, его душевное равновесие были уже вложены. И Ландо, этот парень из Гродно, даже не потянулся за чековой книжкой. Он просто был. И этого было достаточно, чтобы пошатнуть империю Оскара Пиастри. — Он заставил меня выбирать, — прошептал Оскар, и в его голосе прорвалась ярость, наконец нашедшая цель. Не на Ландо. На себя. — Я, который всегда диктовал условия. Я поставил ему ультиматум: «я или ничего». А он… он взял паузу. Чтобы подумать. О моём предложении. Он заставляет меня ждать. Сидеть и ждать, как школьника, вызовут к доске или нет. И я… я жду. Потому что альтернатива – это остаться без него. И эта альтернатива почему-то кажется хуже потери лица. Это что, Макс? Это что за болезнь? Он ударил кулаком по подлокотнику. Тупо, беззвучно. — И знаешь самое идиотское? Я даже не могу предложить ему любовь. Потому что не знаю, что это. Не умею. Моя мать… отец… Это не про нас. Это про контракты и выгоду. А ему нужно что-то настоящее. А я… — он горько усмехнулся, — я могу предложить только одержимость. Золотую клетку с сюрвейером, который будет день и ночь следить, не улетела ли птичка. И я назвал это честностью. А на деле я просто… эмоциональный калека. И я тяну его в свою калечность. И злюсь, что он колеблется. Потому что его колебание — это приговор мне. Оно говорит: «То, что ты предлагаешь — недостаточно. Ты сам — недостаточно»». Машина подъехала к элитному дому. Макс поставил её на стоянке, заглушил двигатель. Наступила полная тишина. — Что прикажете делать? — спросил Макс после паузы. Его вопрос вернул их в плоскость действий. Из плоскости чувств, где Оскар был беспомощен, в плоскость контроля, где он был королём. Оскар медленно выдохнул. Он поправил манжеты, провёл ладонью по лицу, смывая с него следы минутной слабости. Когда он поднял глаза, в них снова появился холодный, расчётливый блеск. Но теперь в этой стуже была новая, опасная нота – отчаяние человека, которому нечего терять. — Ничего, — сказал Оскар тихо. — Абсолютно ничего. Я дал ему время. Я буду ждать. Потому что любое моё движение сейчас – признак слабости. Паника. А я не паникую. — Он открыл дверь, ступил на асфальт. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. — Но приготовь всё, Макс. Досье на всех, кто к нему приближается. На владельца «Барселоны». На этого «бригадира». На любого, кто посмотрит на него косо. Если он скажет «да»… ни одна пылинка не упадёт на него без моего ведома. Если он скажет «нет»… Оскар замолчал, глядя на тёмную воду реки. — Если скажет «нет», — повторил он, и его голос стал низким, опасным, лишённым всяких следов «мурлыканья», — то это будет его решением. Но мой интерес… мой интерес не «уйдёт», Макс. Он трансформируется. Любовь может уйти. Одержимость – нет. Она просто найдёт новые формы. Может быть, более… деструктивные. Для нас обоих. Он захлопнул дверцу, не дожидаясь ответа, и твёрдыми шагами направился к подъезду. Он снова был Оскаром Пиастри – холодным стратегом. Но внутри, в той самой системе, которую он так лелеял, бушевал вирус по имени Ландо. И антивируса к нему не существовало. Только томительное ожидание и страх – страх не потерять его, а получить и не знать, что с этим делать. Или, что было страшнее в тысячу раз, – не получить и навсегда остаться с вопросом: «А что, если бы я мог любить?»

***

Ступив в просторную, холодную прихожую своей московской квартиры (купленной отцом и обставленной на западный манер, но всё равно несущей в себе дух чужбины), Оскар первым делом потянулся не к выключателю, а к бару в гостиной. Он скинул пиджак на спинку дивана, расстегнул манжеты и налил себе водки. Не коньяка, не виски — именно водки. «Столичную». Дешёвую, жгучую, абсолютно московскую по своей сути. Он прихватил с собой из Австралии привычку к хорошему скотчу, но за последний год, с момента возвращения, эта привычка стала меркнуть. А в последний месяц — и вовсе сошла на нет. «Стал больше пить водку», — промелькнула у него мысль, когда он одним движением опрокинул стопку. Жидкость обожгла горло, разлилась по груди тупым, знакомым жаром. Он налил ещё. Это было признанием. Водка была частью того хаоса, той «русскости», которой он так боялся и от которой так яростно отгораживался своими пальто и безупречным английским кроем костюмов. Она была грубой, прямой, без полутонов. Как «бригадир». Как грязь на весенних московских улицах. Как правила игры, которые он до сих пор не мог принять всем сердцем, но вынужден был играть по ним. Он пил её, потому что скотч не глушил того, что нужно было заглушить. Скотч был для размышлений, для камина, для деловых ужинов. Водка же была для забытья. Для того, чтобы притупить острые углы реальности, в которой он — Оскар Пиастри, систематизатор и стратег — полностью потерял контроль над единственным процессом, который имел для него значение. Он стоял у панорамного окна, глядя на огни Москвы, и пил вторую, а затем и третью стопку. Алкоголь начинал делать своё дело — мир немного размывался, острота внутренней боли притуплялась, сменяясь тяжёлой, гнетущей тоской. «Я русню пью», — с горькой иронией подумал он, и его «мурлыкающий» акцент, кажется, просочился даже во внутренний монолог. Это было падение. Не в глазах других — в его собственных. Он пытался построить здесь островок западного порядка, а сам тонул в самом примитивном, самом тёмном атрибуте этого нового мира. Водка не приносила ответов. Она лишь делала вопросы громче, но менее болезненными. Да, он стал больше пить. Потому что трезвым осознавать, что ты, возможно, эмоциональный калека, не способный на нормальное чувство, а лишь на патологическое желание обладать — невыносимо. Потому что трезвым ждать решения от того, кого ты сам поставил в положение судьи — унизительно. Потому что трезвым чувствовать себя чужим в своей собственной стране, в своей собственной шкуре — невыносимо. Он поставил пустой стакан на стеклянную столешницу с глухим стуком. В отражении окна на него смотрел высокий, хорошо одетый мужчина с идеальной причёской и пустыми, потерянными глазами. Призрак. Призрак того, кем он хотел быть, и карикатура на то, кем он становился. «Ландо, — подумал он, и имя обожгло сильнее любой водки. — Что ты со мной делаешь?» Ответа не было. Была только тишина роскошной, бездушной квартиры, вкус дешёвой водки на губах и мучительное, пьяное осознание, что все его системы, все его планы, всё его превосходство — рассыпалось в прах перед одним взглядом голубых глаз «ландыша» из Гродно. И единственным утешением в этом крахе была эта самая водка — грубая, простая и бесстыдно русская. Как и его одержимость. Как и та пропасть одиночества, в которую он смотрел теперь каждый день, с момента их первой встречи.

***

Переговоры прошли, как и предсказывал Батя — успешно. Даже слишком. Оскар, с его холодным блеском в глазах, безупречной логикой и лёгким, отстранённым акцентом, смог «продавить» условия, от которых у старого цеховика Сергея Пиастрова зашевелились бы волосы на загривке, будь он на месте партнёров. Но Оскар не был Батей. Он был продуктом другой системы, и эта система — западный рационализм, одетый в дорогой костюм — работала даже в московском подполье 90-х. Контракт был подписан. Деньги вот-вот должны были потечь рекой. «Но» случилось на выходе из ресторана, который в советское время был «Волгой», а теперь носил вывеску «Чикаго». Тёмный двор, запах мусорных баков, снег, превращённый в серую кашу. Оскар уже почти сел в подъехавший Mercedes, когда из-за угла грузовика вышло трое. Молча. Целились чётко. Макс среагировал мгновенно, рванувшись, чтобы прикрыть Оскара телом и втолкнуть в машину. Но выстрел прозвучал раньше. Не громкий, приглушённый — «бесшумка». Оскар почувствовал не боль сначала, а удар. Сильный, тупой, отбрасывающий, как удар кувалдой по левой руке. Он влетел в салон, Макс рухнул рядом, хлопнув дверью, и рявкнул водителю: «Гони!» Боль пришла позже. Острая, жгучая, раздирающая. Она заставила его вскрикнуть — коротко, сдавленно. Он зажал рану правой ладонью, и сквозь пальцы хлынула тёплая, липкая кровь, быстро пропитавшая дорогую шерсть пиджака и бельё рубашки. — Рука, — скрипя зубами, выдавил он. — Левая. Чуть ниже плеча. Макс, уже доставая из бардачка аптечку и нож, чтобы резать ткань, кивнул. Его лицо было каменным. Не страх, а ярость. Ярость профессионала, допустившего прокол. В частной клинике (той самой, куда ездили все «уважаемые люди» и где не задавали лишних вопросов) всё было быстро и эффективно. Пуля вошла навылет, порвав мышцы, но, по счастью, не задев кость и крупные сосуды. «Не смертельно, руку ампутировать не надо, но не приятно это точно» — именно так, с налётом юмора, охарактеризовал ситуацию пожилой хирург, пока его ассистентка зашивала рваные края раны. «Будет болеть. Долго. Движение будет ограничено. Рука, возможно, никогда не будет как прежде. И шрам останется знатный». Оскар лежал на койке, откинув голову на подушку. Действие обезболивающего делало мир ватным, но боль прорывалась сквозь него глухой, настойчивой пульсацией. Он смотрел на потолок и думал не о том, кто это сделал (это сделают Макс и люди Бати), и не о том, что сорвутся сделки (он всё продумает, отдавая распоряжения по телефону правой рукой). Он думал о ней. О несовершенстве. О повреждении. Его тело, которое он содержал в безупречном порядке, как содержал свои вещи и свои мысли, было теперь изувечено. В нём появился изъян. Физическое подтверждение того, что он — не бог, не холодная машина, а плоть, которую можно порвать, повредить, сделать уязвимой и слабой. И первая, иррациональная мысль, пронзившая морок боли и лекарств, была: «Ландо». Не страх смерти. Не ярость к нападавшим. А дикий, животный страх того, что он увидит. Увидит его с перебинтованной, бесполезно висящей в перевязи рукой. Увидит его слабым, раненым, неидеальным. Это было хуже боли. Хуже унижения от самой атаки. Весть, конечно, долетела мгновенно. Батя ворвался в палату через час, пахнущий табаком, перегаром и гневом. Он ругался матом, ломал стул о стену, клялся найти и размазать по асфальту тех, кто посмел тронуть его кровь, его «мозги». Его ярость была простой, прямой, как тот самый выстрел. Она даже немного утешала своей первобытной силой. Но когда гнев Бати улёгся и он уехал организовывать «разборки», Оскар остался один. В тишине палаты, под мерный гул аппаратов, он лежал и смотрел на свою забинтованную руку. Боль стала привычным фоном. А на переднем плане сознания стоял один вопрос: что теперь? Он больше не был непогрешимым Оскаром Пиастри. Он был раненым зверем. И его навязчивая идея, его «аномалия» — была там, в городе, и ждала его решения. Того самого решения, которого Оскар теперь боялся больше всего на свете. Как явиться к Ландо в таком виде? Как диктовать условия, когда ты не можешь даже уверенно жестикулировать левой рукой? Как предлагать защиту и силу, когда сам едва держишься от коктейля из боли и морфия? Он чувствовал, как его контроль — над ситуацией, над бизнесом, над самим собой — утекает сквозь пальцы вместе с кровью, которую не до конца смогли остановить. И за много лет ему было по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно. Не за жизнь. А за тот образ, который он так тщательно выстраивал — образ, перед которым, как он надеялся, не устоит красивый, дикий парень из ночного клуба. Теперь этот образ был разбит вдребезги. Остался только он — раненый, злой, уязвимый человек, одержимый желанием обладать тем, кто, возможно, увидит в нём теперь лишь жалкую пародию на самого себя. Он закрыл глаза. В голове, против его воли, всплыло лицо Ландо. Не холодное и вызывающее, как на сцене, а какое-то другое. Возможно, то, каким он был в тот вечер в пустом клубе — задумчивое, уязвимое. «А что, если его интерес вообще уйдёт?» — будто эхом отозвался в памяти чей-то голос. Голос Ландо, говорившего с Квятом. Теперь этот вопрос висел над Оскаром, как дамоклов меч. Не его интерес к Ландо. Интерес Ландо к нему. К нему, с его изувеченной рукой, с его подорванной силой, с его внезапной, жуткой человечностью. И это было самое огромное «НО» из всех возможных.