Красотка

Квартира в высотке оказалась не золотой клеткой, а скорее, аквариумом. Большим, с видом на бесконечные серые панельные коробки, утопающие в февральской слякоти. Тишина здесь была давящей. После шума Барселоны и вечного гула московского центра это затишье сводило с ума. Ландо ходил по пустым комнатам (их было три, что казалось нелепой роскошью) в одних носках, слушая, как скрипит паркет. Он почти ничего не привёз с собой. Сумка с парой джинсов, футболками, паспортом, деньгами, скопленными за годы танцев (спрятанными в коробку из-под чая), и пустой банкой из-под огурцов. Банку он поставил на подоконник в гостиной. Иногда смотрел на неё, вспоминая синие пятна васильков на воде. Первая неделя прошла в режиме ожидания. Звонок Оскара раздавался чётко, раз в два дня, как и договаривались. Оскар звонил с неизвестного номера (видимо, австралийского), голос его звучал уставшим, но тёплым, с этим самым «мурлыкающим» акцентом, который проступал, когда он был расслаблен. — Как рука? — первым делом спрашивал Ландо. — Заживает. Скучно. Климат идиотский, сейчас у них лето, жара. Невыносимо. — Страдай, москвич-австралиец. У нас тут минус пятнадцать и ветер с Урала. Цветов твоих, кстати, уже нет. Засохли. — Значит, нужно новые найти, — слышалось в трубке лёгкое, почти неуловимое колебание. — Когда вернусь. «Когда» было ключевым словом. Оскар говорил «скоро», «как только закрою здесь вопросы», «через пару дней разберусь». Но конкретики не было. На второй неделе интервалы между звонками начали растягиваться. Сначала три дня. Потом четыре. Тон Оскара стал другим — более сдержанным, деловым. Он больше говорил о делах, о том, что «возникли непредвиденные обстоятельства», что «отцу нужно, чтобы я остался ещё на неделю, максимум две». — Какие обстоятельства? — спрямлял Ландо, сидя на полу у панорамного окна и глядя на вечерние огни. — Семейные. Скучные. Не стоит внимания, — уходил от ответа Оскар. — Как ты? Всё спокойно? — Тише воды, ниже травы. Сижу в твоём аквариуме. Плесень заведу скоро от скуки. Он пытался шутить, но в груди уже начинала сосать холодная, знакомая пустота. «Семейные. Скучные». Что это могло значить? Встречи с какими-то «старыми друзьями» из Сиднея? Юридические проблемы с наследством? Или… что-то другое? Третья неделя. Февраль в Москве достиг пика своего уродства. Грязь, слякоть, пронизывающий ветер. Ландо почти не выходил, только раз в пару дней в ближайший магазин за хлебом и дешёвыми пельменями. Он чувствовал себя призраком в этом чужом, слишком чистом пространстве. Звонок Оскара пришёл только на пятый день. И голос его был другим. Натянутым. Далёким. — Ла-ан. Извини, был… занят. Как дела? — Живой, — коротко бросил Ландо. — А ты? — Всё сложно. Мать… она очень напугана историей с рукой. Настаивает на полном обследовании. И… есть ещё кое-какие обязательства. Мне придётся задержаться. Не думаю, что больше чем на месяц. Месяц. Слово повисло в эфире между континентами. — Обязательства, — повторил Ландо без интонации. — Какие обязательства, Оскар? Ты женишься там, что ли? Он сказал это в шутку, от отчаяния, чтобы спровоцировать, вызвать на откровенность. Но в ответ услышал гробовое молчание. Затянувшееся на несколько секунд. — Не говори ерунды, — наконец произнёс Оскар, но его голос прозвучал странно глухо, будто он отвёл микрофон. — Просто дела. Семейные дела. Я… Я позвоню через пару дней. Держись. Связь прервалась. Ландо медленно опустил трубку старого домашнего телефона. Мобильника у него не было, да и не нужен он был в Москве никому, кроме Оскара и Квята. Он сидел на полу, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. Внутри всё заледенело. «Не говори ерунды». Не «нет». Не «конечно нет». А «не говори ерунды» и это тяжёлое, виноватое молчание перед ответом. Его мозг, отточенный годами выживания в самой подлой среде, начал строить логические цепочки. Быстро, безжалостно. Факт 1: Оскар — сын богатых родителей. Мать — австралийская аристократка. Факт 2: Ему 29. Возраст для династического брака. Факт 3: Он задержался. Надолго. Причины туманны. Факт 4: Он не может или не хочет говорить прямо. Вывод, который напрашивался сам, был ядовитым и, в своей уродливой логике, безупречным: там есть кто-то. Девушка. Возможно, даже невеста. Старая знакомая семьи. Та, что соответствует его миру. И ради неё, ради «семейных дел», его отложили. Его, Ландо, с его дурацкой надеждой. Ведь что он такое для Оскара Пиастрова? Красивое, экзотичное приключение. «Аномалия» из московского подполья. Которой можно увлечься на расстоянии, покупая клубы и отправляя цветы. Но которую нельзя, неправильно, стыдно привести в порядный, респектабельный мир Сиднея. Ландо встал. Подошёл к подоконнику, взял пустую банку. Потом размахнулся и швырнул её об стену. Стекло разбилось с тупым, неудовлетворяющим звоном, оставив мокрый след и осколки на полу. Он стоял, тяжело дыша, глядя на этот беспорядок. Разбитая банка. Разбитая иллюзия. Оскар звонил ещё раз, через три дня. Ландо не брал трубку. Он сидел и смотрел, как он звонит, раз за разом, назойливо, настойчиво. Потом звонки прекратились. В тишине страх Ландо медленно, но верно превращался в нечто иное. В холодную, спокойную ярость. И в решение. Ждать больше не было сил. И смысла — тем более. Если он и был чьей-то вещью, то только своей собственной. И пора было это доказать. В первую очередь — себе. СИДНЕЙ, АВСТРАЛИЯ. ФЕВРАЛЬ. Особняк матери стоял на утёсе, и с его террас открывался вид на бескрайний, безразличный Тихий океан. Всё здесь — белые стены, светлый паркет, минималистичная мебель и запах моря, смешанный с ароматом дорогого кофе — было полной противоположностью московскому хаосу. И именно эта упорядоченная красота сейчас душила Оскара. Руку, слава богу, сняли с корсета. Шрам, багровый и неаккуратный, тянулся по бицепсу, но функция возвращалась. Он мог двигать пальцами, поднимать лёгкие предметы. Врачи матери, лучшие в Сиднее, хмыкали одобрительно и говорили о «замечательном прогрессе». Но их похвалы звучали как насмешка. Истинное выздоровление измерялось не подвижностью пальцев, а тем, сколько дней прошло с момента последнего звонка Ландо. Четыре дня. Тишина. Оскар стоял у панорамного окна в кабинете, сжимая в правой руке стакан с виски. Не водки. Вернувшись сюда, он снова наливал себе скотч, как будто пытаясь отмыться от того московского «падения». Но на вкус он был теперь пустым, как картон. Дверь открылась без стука. Вошла она. В пятьдесят с небольшим она выглядела на сорок — подтянутая, с безупречной укладкой, в простом, но безумно дорогом льняном платье. Её  глаза, точная копия глаз сына, были холодны и полны непреклонной решимости. — Оскар, дорогой, ты опять не за завтраком. Это не способствует восстановлению, — её голос был мягким, но в нём слышалась стальная основа. — Не голоден, — коротко бросил он, не отворачиваясь от окна. Он слышал, как она подошла ближе. Чувствовал её взгляд на своей спине, на том месте, где под тонкой рубашкой угадывался контур шрама. — Я разговаривала с твоим отцом, — начала она. — Он сообщил, что ситуация в Москве… нестабильна. Те люди, которые стреляли в тебя, ещё не найдены. Их покровители — на свободе. Сергей считает, что тебе следует остаться здесь ещё как минимум на месяц. До полного урегулирования. Оскар резко обернулся. — Мама, я не ребёнок. И я не «остаюсь». Я застрял здесь из-за этой дурацкой раны и ваших с отцом страхов. Мне нужно вернуться. У меня там… — он запнулся, — дела. Важные. — Какие дела могут быть важнее твоей жизни? — отвечала Николь, её брови чуть приподнялись. — Тот грязный бизнес, который строит твой отец среди этой… этой постсоветской разрухи? Это то, ради чего ты рисковал? За что чуть не заплатил жизнью? — Ты ничего не понимаешь в этом бизнесе! — голос Оскара сорвался, в нём зазвучало то самое «мурлыканье», признак потери контроля. — Я наладил там процессы, я построил… — Ты построил мишень у себя на спине, — холодно перебила мать. — И твой отец, со всей его любовью, не смог эту мишень защитить. Здесь ты в безопасности. Здесь твой дом. Дом. Это слово резало, как стекло. Этот особняк с видом на океан никогда не был ему домом. Домом было то чувство… то чувство, когда в тёмной каморке кто-то кладёт ладонь на твою руку и говорит «чтобы не болело». И этот «дом» был сейчас за тысячи километров, в промёрзшей февральской Москве, и, возможно, уже переставал его ждать. — Мама, пожалуйста, — сказал Оскар, и в его голосе прозвучала редкая, почти детская мольба. Он ненавидел себя за этот тон, но других рычагов не оставалось. — Мне нужно уехать. Следующим рейсом. Я… у меня есть обязательства. Элеонора внимательно посмотрела на него. Её взгляд, всегда такой аналитический, скользнул по его лицу, задержался на напряжённых пальцах, сжимающих стакан. — Обязательства, — повторила она медленно. — Интересно. Ты почти семь лет учился и жил здесь, и у тебя не было таких срочных «обязательств», чтобы рваться обратно в тот кошмар. А теперь, после того как тебя чуть не убили, появились. — Она сделала паузу, давая словам вес. — Оскар. Дорогой мой. Скажи мне честно. Эти «обязательства»… они связаны с кем-то? С женщиной там? Оскар почувствовал, как кровь отливает от лица. Этот вопрос был поставлен с такой лёгкостью, с таким естественным предположением. С женщиной. И он не мог сказать «да». Но сказать «нет» — было бы предательством всего, что он чувствовал к Ландо. Он замер, пойманный в ловушку собственного молчания и чужих ожиданий. Его молчание стало для матери ответом. Она вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание и ещё большую тревогу. — Я так и думала, — сказала она тише. — Оскар, послушай меня. Я не буду спрашивать, кто она. Но подумай. Разве то время, что ты провёл в России — среди этой грязи, этой опасности, этих людей, которые стреляют в тебя из-за угла… разве оно было лучше времени, проведённого здесь? За годы обучения? Он смотрел на неё, и внутри всё обрывалось. Как он мог объяснить? Как мог передать словами тот адреналин не только от опасности, но и от жизни? От чувства, что ты на острие, что ты строил что-то из ничего, что каждый день — борьба и победа? И как объяснить, что самым ярким, самым важным моментом за все эти «годы обучения» в Сиднее и годы «кошмара» в Москве стал не подписанный контракт, а тишина в убогой каморке и прикосновение другой руки? — Здесь… здесь было безопасно, — с трудом выдавил он. — Предсказуемо. Но это не жизнь, мама. Это… существование. Там — жизнь. Со всеми её рисками. — Со смертельным риском, — жёстко парировала она. — И я, как твоя мать, не позволю тебе вернуться на бойню ради какой-то… мимолётной интрижки или ложного чувства долга. Твой отец согласен со мной. Пока ситуация не стабилизируется, пока эти люди не будут обезврежены, ты остаёшься здесь. Это не подлежит обсуждению. Она подошла к нему, положила прохладную ладонь на его здоровое плечо. Жест должен был быть утешительным, но он ощущался как кандалы. — Пойми, я не хочу в следующий раз увидеть тебя в гробу, Оскар. Я просто не переживу этого. Даю тебе время. Месяц. Займись здесь делами, восстанови связи. А там… посмотрим. Возможно, эта твоя… пассия… забудет тебя. И это будет к лучшему для вас обоих. Она повернулась и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Оскар остался один. Он поднял стакан, чтобы сделать глоток, но рука дрогнула, и он с силой швырнул его в каминную решётку. Хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих осколков, виски разлилось тёмным пятном по светлому камню. Он стоял, тяжело дыша, глядя на это маленькое, бесполезное разрушение. Он был в ловушке. В золотой, безупречной, душащей ловушке заботы и страха. Он не мог крикнуть матери правду. Не мог объяснить отцу, что его «пассия» — это не женщина, а парень, который может сломать рёбра насильнику и удержать его, Оскара, одним взглядом. Он мог только звонить. А Ландо не брал трубку. И в этой тишине из Сиднея Оскар впервые с леденящей ясностью понял, что теряет. Не проект. Не аномалию. А единственного человека, который видел его раненым и спрашивал не «кто виноват?», а «болит?». И это осознание было больнее любой раны. Потому что оно было беспомощным. Он, Оскар Пиастри, который всегда всё контролировал, не мог контролировать ничего: ни сроки своего возвращения, ни мысли матери, ни молчание того, кто был ему дороже всего на свете. Он мог только ждать. И бояться, что когда он наконец вырвется, его уже не будут ждать. Или, что хуже, — найдут, но уже не того Ландо, который доверял ему достаточно, чтобы принять ключи. А того, что научился жить без него. И, возможно, решил, что так — лучше.

***

Оскар сидел в полумраке своей спальни в особняке. Шторы были задёрнуты, отгораживая его от навязчиво-идеального австралийского летнего дня. В правой руке — тяжёлый бокал для виски, почти полный. Он не пил. Просто держал, чувствуя холод стекла и тяжесть жидкости, как якорь в море собственного бессилия. Телефон лежал рядом на прикроватном столике. Он смотрел на него, как на мину замедленного действия. Четыре дня тишины от Ландо. Каждый час молчания казался личным оскорблением и доказательством его худших опасений. Его пальцы снова сжали бокал так, что костяшки побелели. Он не выдержал. Схватил телефон, нашёл в контактах номер Макса (спутниковый, дорогущий, но работающий везде) и нажал вызов. Трубку взяли почти сразу. На том конце было тихо — признак того, что Макс вышел в уединённое место. — Да, — глухой, ровный голос. Ничего не выражающий. И это было хуже любой тревоги в голосе. — Макс. Доклад. Как ситуация в Москве? — Оскар говорил резко, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля через тон. Пауза. Слишком долгая для Макса. — Плохо, — наконец сказал Макс. Слово было простым, но оно прозвучало как приговор. — Бригадир. И владелец «Барселоны». Их взяли. Вчера ночью. Оскар замер. Воздух вырвался из его лёгких тихим, бесшумным выдохом. — Взяли? Кто? За что? — он выдавил вопросы, хотя мозг уже начал рисовать картину. Конкуренты. Силовики. Заказ. — Обыск, изъятие документов, ордер по статье «рэкет» и «отмывание». Владелец запел сразу, как его прижали. Бригадир молчит, но он в камере, доступа нет. Это не случайность, босс. Чистая зачистка. Кто-то очень хотел убрать эту «крышу» и бизнес. Оскар почувствовал, как холодная волна прокатилась по спине. Его левая рука, уже почти здоровая, инстинктивно дёрнулась, будто снова почувствовав удар пули. — А… клуб? — спросил он, уже зная ответ. — Барселона закрыта. Наглухо. Печати на дверях, участковый дежурит. Весь персонал разбежался. Такое ощущение, что его не просто прикрыли, а стёрли с лица земли. Как будто его никогда и не было. В трубке повисло тяжёлое молчание. Оскар сидел, уставившись в темноту комнаты, но перед его глазами стояли кривые неоновые буквы, потрёпанный бархат, запах дешёвого парфюма и дорогого коньяка. Место, где всё началось. Место, которое он купил на один вечер, чтобы поговорить. Его первое, безумное доказательство намерений. Теперь его не существовало. Он был в шоке. Не от потери актива — клуб стоил копейки в каком-то смысле. А от скорости и тотальности расправы. От осознания, что пока он сидел здесь, под крылом у матери, его московский мир — тот, что он с таким трудом строил и в который вплелась вся его одержимость Ландо, — рушился с катарсической скоростью. — Ландо, — хрипло выдохнул он, и это было не вопросом, а мольбой. — Макс, где Ландо? Он же… он в той квартире? Ещё одна пауза. На этот раз такая густая, что Оскару показалось, связь прервалась. — Макс! Блять. — Он был там, — наконец ответил Макс, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность. — Я проверял три дня назад. Всё было спокойно. Сегодня… сегодня, узнав про клуб, я поехал. Квартира пуста. Слова «пуста» ударили Оскара прямо в солнечное сплетение. Он согнулся, будто от физической боли. — Пуста? Что значит «пуста»? Вещи? — Ничего. Ни одной его вещи. Ключ-карты лежат на кухонном столе. Чисто, как в день сдачи. Как будто… как будто он и не жил там. Оскар вскочил с кровати. Голова закружилась. Он схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. — Он не мог просто так… Даня! Квят! Ты звонил Квяту? — Звонил. Он не берёт. Я был в Барселоне у служебного входа. Его нигде нет. Коллеги говорят, что он пропал днём раньше, чем закрыли клуб. Никому ничего не сказал. Оскар стоял посреди комнаты, и мир вокруг него потерял всякие очертания. Закрытый клуб. Арестованные покровители. Пустая квартира. Исчезнувший Ландо. Молчащий Квят. Это был не хаос. Это был чёткий, безжалостный план. И он, Оскар, выпал из него. Выпал в самый важный момент. — Найти его, — прошептал он в трубку, и голос его был поломанным, лишённым всякой силы. — Брось всё, Макс. Все ресурсы. Все деньги. Найди его. Он мог… он мог попасть в переделку. Или… — он не мог договорить. Или сбежал. Испугался. Разочаровался. Решил, что его бросили. — Оскар, — голос Макса стал твёрже. — Здесь жарко. За мной, возможно, уже следят. Искать его — значит светить и себя, и его. Может, он сам так решил. Спрятаться. — НЕТ! — крикнул Оскар так, что, должно быть, было слышно по всему дому. Он не сдержался. — Он не мог так решить! Не мог просто взять и уйти! Он… — Оскар замолчал, сжав веки. Перед ним встало лицо Ландо в последний их разговор: серьёзное, уязвимое, с тенью недоверия в глазах. «Две недели. Три — максимум. И ты звонишь». А он не позвонил вовремя. И задержался. И теперь… теперь ничего не было. — Ищи, — повторил он уже тише, но с такой ледяной, абсолютной решимостью, что даже Макс на другом конце провода почувствовал её. — Любой ценой. Начинай с Квята. Выколи ему глаза, но узнай, где Ландо. Я… я вылетаю. Следующим рейсом. — Оскар, твоя мать и отец… — К чёрту мать и отца! К чёрту безопасность и их страхи! Ты слышишь меня, Макс? Я ЛЕЧУ. Если нужно, я куплю этот чёртов самолёт, но я буду там завтра! А ты пока делай своё дело! Он бросил трубку на кровать. Телефон отскочил и упал на пол с глухим стуком. Оскар стоял, трясясь от ярости, от страха, от полного, всепоглощающего отчаяния. Он посмотрел на бокал в руке и швырнул его в стену. Виски и осколки хрусталя разлетелись по безупречным обоям, оставляя тёмный, уродливый след. Двери не было. Он не мог сидеть здесь ещё секунды. Его мир, его настоящий мир — не Сидней, не этот особняк, не бизнес-планы. Его мир был там, в промёрзшей, опасной, жестокой Москве. И этот мир только что взорвался, и в эпицентре взрыва исчезло единственное, что имело для него значение. Оскар схватил с вешалки пиджак и вышел из комнаты. Навстречу матери, отцу, их запретам и всему этому «правильному» будущему, которое они для него придумали. Теперь у него была только одна цель. Одна миссия. Найти Ландо. И объяснить. Объяснить всё, даже то, чего он сам до конца не понимал. Даже если для этого придётся сжечь все мосты, которые вели в этот безупречный, мёртвый дом на утёсе. На пороге стояла Николь Пиастри. Не просто стояла — она заполнила собой пространство. На ней был лёгкий шелковый халат, но осанка была королевской, а во взгляде читалась такая непоколебимая уверенность, что Оскар инстинктивно замер. — Куда ты собрался в таком состоянии, Оскар? — спросила она спокойно. Слишком спокойно. — В Москву, — выпалил он, пытаясь обойти её. — Сейчас. Самолёт через три часа. Мать не шелохнулась. Она лишь слегка наклонила голову. — Нет, — сказала она просто. Одно слово. Без повышения тона. И оно повисло в воздухе тяжелее свинца. — Мама, ты не понимаешь! Там… там катастрофа! Мне нужно быть там! — Его голос снова сорвался на тот самый, выдающий всё «мурлыкающий» акцент. Он терял контроль, и он это знал, но остановиться уже не мог. — Я понимаю, что ты в истерике после разговора со своим телохранителем, — ответила Элеонора. Её глаза скользнули по его лицу, по дикому взгляду, по сжатым кулакам. — И именно поэтому ты никуда не летишь. Посмотри на себя. — Я посмотрел! — взревел Оскар, ткнув пальцем себе в грудь. — И я вижу человека, который допустил ужасную ошибку! Которого сейчас там, без него, уничтожают! Я должен… — Ты должен успокоиться и подумать головой, — холодно перебила она. — Во-первых, твой отец не позволит тебе лететь в самый эпицентр «зачистки», как ты это называешь. Ты станешь мишенью номер один. Во-вторых, — она сделала театральную паузу, — ты никуда не улетишь. Физически. Оскар уставился на неё, не понимая. — Что? — Над восточным побережьем и Тихим океаном — циклон, — объяснила она, будто сообщала прогноз погоды. — Сильнейший за десятилетие. Все рейсы из Сиднея, Мельбурна и Брисбена отменены. Аэропорты закрыты. Небо над Австралией… — она чуть усмехнулась, безо всякой радости, — «пздц», как говорят в той твоей России. Ни один самолёт не поднимется в воздух минимум сутки, а скорее — двое. Купить ты можешь хоть целый авиапарк, но против стихии, дорогой, даже твои деньги бессильны. Оскар слушал, и его разум отказывался верить. Это был какой-то злой, издевательский розыгрыш судьбы. Сначала — люди. Теперь — природа. Всё, абсолютно всё вставало между ним и Москвой. — Ты… ты врёшь, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности. Он видел в её глазах не ложь, а леденящее душу торжество факта. Она молча подошла к большому телеэкрану, встроенному в стену, и включила его. Мелькнули кадры новостей. Диктор с серьёзным лицом, за его спиной — спутниковая картина с огромным, идеально круглым вихрем. Бегущая строка: «CYCLONE CLARA FORCES NATIONWIDE AIRPORT SHUTDOWN… DECLARED STATE OF EMERGENCY…» Звук был выключен, но картинка говорила сама за себя. Абсолютная, неоспоримая истина. Оскар отшатнулся, будто от удара. Он опустился на край кровати, сгорбившись. Все его ярость, вся его решимость разбились в прах об этот экран, об этот циклон с женским именем. Он был в западне. Не просто в золотой клетке. В клетке, которую ещё и заперли на замок из ураганного ветра и ливня. — Видишь? — тихо сказала мать. — Даже мир говорит тебе «нет». Останься. Пережди. Пусть там всё уляжется. Твой Макс умный. Он разберётся. А этот… этот твой человек. Если он действительно что-то для тебя значит, он найдёт способ выжить. Или… он тебя не стоил. Оскар поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было уже ни ярости, ни страха. Была пустота. Пустота более страшная, чем любая эмоция. — Ты не понимаешь, — прошептал он, и его голос звучал как у человека, потерявшего всё. — Это не про то, «стою» ли я его. Это про то… что я, возможно, уже потерял. И я даже не могу попытаться это исправить. Я сижу здесь, в этом… этом раю, а там, в аду, который отчасти и я устроил. И я даже не могу сказать… — он замолчал, сжав виски пальцами. Она смотрела на него. На её безупречном лице впервые за всё время мелькнула тень чего-то, похожего на сочувствие. Но не на понимание. Никогда — на понимание. — Скажи ему, когда уляжется погода, — сказала она, но это звучало как «смирись». — А сейчас… прими душ. Выпей чаю. Мир не рухнул. Он просто… замер на паузе. Она повернулась и вышла, снова оставив дверь открытой. Символично. Оскар сидел на кровати, глядя на мерцающий экран с изображением циклона. Ветер за окном, до этого едва заметный, теперь выл, набирая силу. Он слышал, как бьются ставни, как воет в трубах. Природа вторила буре внутри него. Он достал телефон. Набрал номер Макса. Тот взял почти сразу. — Рейсы отменены, — глухо сообщил Оскар, не здороваясь. — Циклон. Я в ловушке. — Он сделал глубокий, прерывистый вдох. — Макс, слушай внимательно. Делай то, что я сказал. Ищи. Но… будь осторожен. Если за тобой следят — отойди. Уйди в тень. Но не бросай поиски. Деньги… все мои счета здесь к твоим услугам. Переведу что угодно и куда угодно. Найми людей. Лучших. Я не знаю, сколько это займёт времени, но… — голос его дрогнул, — но найди его, Макс. Живого. И… и скажи ему… Скажи, что я не сбежал. Что я застрял. Что я лечу при первой возможности. Что… что он должен держаться. Ради меня. Он произнёс это и почувствовал всю чудовищную нелепость этих слов, передаваемых через третьи руки, через тысячи километров, сквозь вой циклона. Но это было всё, что он мог. — Понял, — коротко ответил Макс. В его голосе не было ни сомнений, ни вопросов. Была только готовность выполнить приказ. Последний и самый важный. Оскар положил трубку. Он сидел в полумраке, подвывающем от ветра, и смотрел, как по экрану ползут карты шторма, закрывающие всю Австралию огромным красным пятном. Он был побеждён. Не людьми. Не обстоятельствами. Стихией. И в этом поражении не было ни капли достоинства. Только унизительная, полная беспомощность. Он мог купить всё, что угодно. Но не мог купить себе путь домой. Не мог купить ветер, чтобы донести свои слова. Не мог купить уверенность в том, что человек, которого он… которого он боялся потерять больше всего на свете, был в безопасности. Он закрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Ландо. Но на этот раз не то, что было в каморке. А какое-то другое. Может, испуганное. Может, разочарованное. А может… уже ничего не выражающее. И Оскар Пиастров, который ненавидел терять контроль, впервые в жизни позволил себе заплакать. Тихо, бесшумно, сидя в темноте под рёв австралийского циклона, который наглухо отрезал его от всего, что имело значение.