Красотка

В центре, куда они вышли, уже бушевало людское море. Георгиевские ленточки, смех, оживлённые разговоры. Заграждения, за которыми выстраивалась техника. Воздух дрожал от предвкушения и далёкого рёва моторов. Именно здесь, когда они протискивались сквозь толпу к более-менее приемлемому месту у исторического музея, к ним привился Макс. — Макс, — сказал Оскар без удивления. — Родители не спят? — Спит кто-то один, — глухо ответил Макс, окидывая толпу взглядом. — Но если что-то случится, они мне этого не простят. Так что я тут. Они заняли место. Макс встал чуть сзади и сбоку, создавая невидимый барьер между Оскаром и наиболее плотными потоками людей. Начался парад. Грохот моторов, чёткий шаг, блеск стали. Квят тихо комментировал для Ландо марки техники. Ландо смотрел, погружённый в зрелище и странное чувство единения с тысячами незнакомых людей. Оскар же смотрел не столько на парад, сколько на профиль Ландо. На то, как утренний свет падал на его ресницы, как он слегка приподнял подбородок, глядя на пролетающие самолеты. На то, как его рука иногда невольно касалась руки Квята, чтобы удержать равновесие в толпе. И тут, в момент, когда внимание всех было приковано к небу, где шла воздушная часть, Оскар почувствовал внезапный, непреодолимый порыв. Он не мог больше стоять просто рядом. Ему нужно было хоть минуту наедине. Не для разговора по душам. Просто… чтобы быть вдвоём. Всё ещё на людях, но отдельно от всех. Он осторожно дернул Ландо за локоть. Тот обернулся, вопросительно подняв бровь. Оскар наклонился к его уху, чтобы перекричать гул. — Пойдём… на минутку? — он кивнул головой в сторону, откуда расходилась узкая, почти пустая улочка, ведущая от главной площади. — Там… вид, наверное, тоже есть. И тише. Ландо посмотрел на него, потом на Квята и Макса, которые были поглощены зрелищем. Он колебался секунду. Потом кивнул. Оскар, не оглядываясь, уверенно, но не грубо, начал прокладывать путь через толпу в сторону от основного потока. Ландо последовал за ним. Макс, заметив движение, сделал шаг, но Оскар обернулся и едва заметно покачал головой: «Не иди за нами». Через минуту они вынырнули из толпы на тихую, почти безлюдную площадку маленькой улицы. Звуки парада доносились сюда приглушённым, мощным гулом. Здесь и вправду было тише. Оскар выдохнул, будто сбросив груз. — Прости, что увёл. Просто… не мог больше. — Ничего, — тихо сказал Ландо, оглядываясь. — И правда, тише. И вид… — он посмотрел вверх, на узкую полоску неба между крышами, — вид другой. — Я хотел… хотел просто постоять с тобой. Не среди всех. — Он сделал паузу. — Ты сегодня… ты сегодня очень красивый. Ландо опустил глаза, смущённая улыбка тронула его губы. — Спасибо. Ты… тоже. Не похож на похоронного директора. — Старался для тебя. Оскар любовался не просто красотой, а самой его сутью — силой, с которой тот стоял сейчас, слегка прислонившись к старой кирпичной стене, отстранённо слушая гул праздника. — Я вёл тебя сюда не просто так, — тихо сказал Оскар, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти виноватая нотка. Он сделал шаг в сторону, к глубокой, тёмной нише в стене, где когда-то, возможно, была дверь или окно, а теперь лежал мусор и тень. Ландо насторожился, следуя за его движением взглядом. Что ещё? Какая новая неожиданность? Оскар наклонился, засунул руку в нишу и вытащил оттуда… букет. Не огромный, пафосный, из тепличных роз. Не васильки — их время ещё не пришло. Это был небольшой, аккуратный букет из полевых цветов, которые можно было найти в Подмосковье в мае: несколько белых ромашек, синие колокольчики, веточки жёлтого донника и что-то похожее на мелкие розовые гвоздички. Цветы были чуть примяты, но свежие. Их перевязывала простая бечёвка. Оскар держал букет так, будто это была хрустальная ваза, и снова посмотрел на Ландо.  — Я… я не мог принести их при всех, — объяснил он, протягивая букет. — Это было бы… слишком. И не по правилам. Но я хотел… хотел, чтобы у тебя сегодня были цветы. Простые. Как те васильки. Только… майские. Потому что сегодня… сегодня май. И мы здесь. Вместе. Ландо смотрел то на букет, то на лицо Оскара. Он не ожидал этого. После вчерашних разговоров о простоте, после отказа от ночёвки… этот жест был с одной стороны нарушением «не дарить» (ведь это всё же подарок), а с другой — его соблюдением. Потому что букет был спрятан. Потому что он был простым. Потому что его дарили не на показ, а тайно, в их общем, только что созданном пространстве. Он медленно протянул руку и взял букет. Лепестки колокольчиков дрогнули от прикосновения. Он поднёс их к лицу, вдохнул. Запах был приятным. — Спасибо, — тихо сказал Ландо. Он смотрел на цветы, а не на Оскара, потому что боялся, что если посмотрит, то не сможет сдержать то, что подступало к горлу. — Они… они красивые. Настоящие. — Как и ты, — прошептал Оскар, не в силах сдержаться. Он тут же поправился: — То есть… я хотел сказать… — Я понял, что ты хотел сказать, — перебил его Ландо, наконец поднимая на него взгляд. — И… спасибо ещё раз. За то, что не при всех. За то, что… вот так. Он не знал, что делать с букетом. Сунуть в карман куртки? Нести в руке на всеобщее обозрение? Но Оскар, кажется, уже продумал и это. Он достал из кармана пальто небольшой, свёрнутый в трубочку, тонкий полиэтиленовый пакет. — Чтобы удобнее нести, пока мы гуляем, — пояснил он, помогая Ландо аккуратно поместить букет в пакет. Их пальцы снова соприкоснулись на секунду. Теперь у Ландо в руке был свёрток из полиэтилена, из которого выглядывали скромные полевые цветы. Это был самый странный и самый дорогой подарок в его жизни. Потому что за ним стояли не деньги, а мысль. Внимание. И желание сделать что-то красивое, не нарушая границ. — Нам пора возвращаться, — сказал Оскар, кивая в сторону гула. — А то Квят подумает, что я тебя в этот переулок навсегда увёл. — А он уже, наверное, заметил, — с лёгкой улыбкой ответил Ландо, но шагнул обратно в сторону толпы, бережно прижимая к себе свёрток с цветами. Они сделали несколько шагов по направлению к грохочущей площади, как вдруг Ландо остановился. Оскар, идущий чуть сзади, почти наткнулся на него. — Подожди, — сказал Ландо, обернувшись. В его глазах светилась какая-то новая, хитрая искорка. Он бережно поправил свёрток с цветами в руке. — Что такое? — спросил Оскар, насторожившись. — Ты же, наверное, предупредил Макса, где вам встретиться потом? — спросил Ландо, и в его голосе звучала не вопрос, а уверенность. — Сказал ему «ждать там-то и там-то» или «я тебе позвоню»? Оскар слегка смутился, будто пойманный на месте преступления. Он кивнул. — Да. Указал место у фонтана через час. На случай, если… если мы потеряемся в толпе. — Значит, у нас есть время, — отвечал Ландо. Он посмотрел вглубь тихой улочки, куда они только что вышли, а потом на Оскара. — Даня… он, может, и заметил, что мы ушли, но Макс его не выпустит. Не даст броситься на поиски. Значит, они оба нас ждут. — Он сделал паузу. — Так зачем нам торопиться обратно в эту давку? Парад и так слышно. А тут… тихо. Оскар смотрел на него, и его сердце начало биться чаще, уже не от тревоги, а от захватывающего дух предвкушения. Ландо предлагал продлить их уединение. Сам. Просто потому что… потому что захотел. — Ты… ты уверен? — осторожно спросил Оскар, боясь спугнуть этот хрупкий момент. — А что такого? — пожал плечами Ландо, делая вид, что это самое естественное решение в мире. — Мы погуляем немного. По тихим улицам. Посмотрим на город, который сегодня… другой. А потом вернёмся к нашим нервным нянькам. Или, — он посмотрел на Оскара прямо, — ты хочешь обратно, к танкам? «К танкам» прозвучало так прозаично, так скучно по сравнению с возможностью идти рядом с Ландо по пустынному, озарённому майским солнцем переулку, слушая не рёв моторов, а звук их собственных шагов. — Нет, — быстро, почти с жаром сказал Оскар. — Я не хочу обратно к танкам. Я хочу… погулять. С тобой. Ландо кивнул, как будто всё было решено, и повернулся, чтобы идти не к площади, а дальше, вглубь лабиринта маленьких улиц и переулков, окружающих самое сердце праздника. Он шёл уверенно, зная, видимо, эти места не хуже Квята. Оскар догнал его, и они зашагали рядом. Теперь уже не как беглецы от толпы, а как два человека, сознательно выбравшие свой маршрут. Шум парада остался позади, превратившись в отдалённый, мощный гул, напоминающий о том, что где-то там кипит жизнь. А здесь, в этих каменных каньонах, царила почти идиллическая тишина. — Ты хитришь, — тихо сказал Оскар, не глядя на Ландо. — А ты разве нет? — отвечал Ландо, краем глаза наблюдая за его реакцией. — Цветы в нише прятал. Маршрут отхода продумал. Мы с тобой… мы оба немного стратеги. — Мне нравится твоя хитрость, — признался Оскар. — Мне тоже твоя, — так же тихо ответил Ландо. — Когда она не против меня направлена. Они шли по тихой, солнечной улице, и напряжение первых минут сменилось лёгкой, почти мирной скромностью. Оскар украдкой смотрел на профиль Ландо, освещённый мягким майским светом, на его длинные ресницы, на упрямый завиток волос, выбившийся из-за уха. Он смотрел на то, как Ландо несёт тот простой букет, будто это самый ценный трофей, и как его губы слегка растянуты в задумчивой полуулыбке. И это чувство… Эта смесь облегчения, нежности, восторга и любви переполнила его. Контроль испарился. Мысли перестали облекаться в русские слова. Они вырвались наружу на том языке, на котором он думал в самые сокровенные моменты, на котором мечтал в Австралии и на котором не мог солгать даже сам себе. Он тихо, почти беззвучно, выдохнул, глядя на Ландо, и слова полились сами собой, мягкие, певучие, с густым австралийским акцентом: — «God, you’re so beautiful. Like this… just like this. Unbelievable…» Ландо, погружённый в свои мысли, дернулся. Он услышал изменение тона, поток незнакомых, мелодичных звуков. Он обернулся, его глаза широко раскрылись от недоумения. — Чего? — спросил он, нахмурившись. Его английский ограничивался парой фраз вроде «yes», «no», «thank you» и «how much» из клубной практики. Он уловил только интонацию — восхищённую, нежную — и одно знакомое слово, которое часто слышал в свой адрес, но никогда — в таком, срывающемся от эмоций тоне. — Что ты сказал? «Бьютифул»? Оскар замер, осознав, что проговорился вслух на непонятном для Ландо языке. Смущение волной накатило на него, окрасив щёки лёгким румянцем. Он, всегда такой собранный, допустил ещё одну утечку контроля. — Я… — он замялся, пытаясь найти русские слова, но они вдруг разбежались. — Я сказал, что… что здесь тихо. И красиво. Улица. Это была жалкая, прозрачная ложь. Ландо видел, как тот покраснел, слышал, как сбился его голос. Он посмотрел на Оскара, и его собственное смущение сменилось чем-то вроде удивлённой нежности. Этот всесильный, холодный Пиастров стоял перед ним красный как мальчишка, пойманный на том, что говорит на иностранном языке. — «Бьютифул», — повторил Ландо медленно, как бы пробуя слово. Он кивнул на улицу вокруг. — Да. Улица красивая. — Потом его взгляд проскользнул по лицу Оскара, задержался на нём. — И кое-кто ещё тоже… немножко «бьютифул». Когда краснеет. Смущение Оскара достигло апогея, смешавшись с облегчением, что Ландо не злится, а скорее… поддразнивает. Он провёл рукой по затылку. — Давай забудем это, — пробормотал он по-русски. Ландо улыбнулся, довольный собой, и снова повернулся, чтобы идти дальше.

***

Они дошли до маленькой, залитой солнцем площадке, куда почти не доносился гул парада. В центре бил старый фонтан, а вокруг на лавочках сидели редкие прохожие, греясь на солнце. Ландо остановился у края фонтана, задумчиво наблюдая за игрой воды. Оскар стоял сзади, глядя на его спину, на линию плеч под кожанкой, на затылок с непослушными завитками. И снова это огромное чувство переполнило его. Но теперь это была не паника, а уверенная волна нежности. Он сделал шаг вперёд и, не говоря ни слова, обнял Ландо со спины. Нежно, но твёрдо. Его руки сомкнулись вокруг его талии, подбородок опустился ему на плечо. Он не тянул его к себе сильно, не пытался развернуть. Просто прижался, закрыл глаза и вдохнул запах его кожи и полевых цветов, которые Ландо всё ещё держал в руке. Ландо дернулся от неожиданности, но не вырвался. Он замер, ощущая тепло Оскара за своей спиной, его дыхание у своего уха. Это было ново. Это было… безопасно. Потому что объятие со спины не требовало немедленного ответного взгляда, не давило. Оно просто было. Как стена. Как обещание. Оскар говорил тихо, почти шёпотом, его губы почти касались уха Ландо, и его «мурлыкающий» акцент стал тверже. — Когда ты закончишь учёбу… — начал он, и каждое слово было выверенным, обдуманным, как самое важное в его жизни обещание. — И если… если ты захочешь… если подтянешь английский хоть немного… — он сделал паузу, чувствуя, как под его руками слегка напряглось тело Ландо. — Я заберу тебя в Австралию. Не как вещь. Не как… развлечение. А как… как человека, с которым я хочу смотреть на океан. Каждое утро. И объяснять тебе названия всех этих странных птиц, которых там нет здесь. И показывать тебе места, где я вырос. И… и строить что-то наше. Там. Далеко отсюда. От всей этой… боли. Ландо стоял, не двигаясь, слушая. Глаза его были широко открыты, он смотрел на брызги фонтана, но не видел их. Внутри всё переворачивалось. Это было не «поедем сейчас». Это было «когда ты будешь готов, если захочешь». Это было признание его автономии, его права на собственный путь. И в то же время — это было приглашение в общее будущее. Не в золотую клетку, а в другую жизнь. С океаном, с птицами, с утрами вместе. Он медленно, очень медленно, положил свою свободную руку поверх руки Оскара, лежавшей у него на животе. Не чтобы отодвинуть. Чтобы прижать её сильнее. Это был его ответ. Пока что — единственный, какой он мог дать. — Английский… — прошептал Ландо, и голос его дрогнул. — Я знаю только «yes», «no» и «how much». Ну ещё «thank you», «beautiful»  — Этого для начала достаточно, — тихо усмехнулся Оскар, прижимаясь щекой к его плечу. — «Yes» или «no». Это самый главный вопрос. На все остальные… у нас будет время найти слова. Вместе. Объятие со спины длилось недолго. Оскар сам отпустил его, сделав шаг назад, давая Ландо пространство обернуться. И когда Ландо обернулся, в его глазах не было страха или смятения. Была глубокая, серьёзная задумчивость и что-то похожее на… признательность. — Значит, — сказал Ландо, глядя прямо на него, — сначала — колледж. Потом — английский. А там… посмотрим. — Посмотрим, — кивнул Оскар, и в его глазах горела надежда. Он не требовал немедленного «да». Он сажал семя. И поливал его не деньгами, а этим объятием, этим предложением будущего и безграничным терпением, которое он только сейчас в себе открыл. И Ландо, держа в руках букет простых полевых цветов, позволил себе не просто мечтать о «нормальной» жизни, а всерьёз рассмотреть её контуры. Контуры, в которых были учёба, другой язык, другой континент и этот сложный, странный, безумно влюблённый в него человек, который научился просить прощения на коленях и строить планы на годы вперёд, уважая его свободу.

***

Они нашли Квята и Макса у условленного фонтана ровно через час. Квят сидел, мрачно поглядывая на часы, а Макс стоял неподалёку, слившись со стволом дерева, но видно было, что он тоже следил за временем. — А, живые! — проворчал Квят, завидев их. Он осмотрел их с ног до головы, и его взгляд задержался на свёртке с цветами в руке Ландо и на каком-то новом, непривычно спокойном выражении на его лице. Взгляд скользнул на Оскара — тот тоже выглядел не так, как уходил: более расслабленным, с тенью улыбки в уголках губ. — Я уж думал, вас военная техника по дороге задавила или вы в тайной миссии по спасению мира ушли. — Просто погуляли, — просто сказал Ландо, подходя и садясь рядом на парапет. Он положил свёрток с цветами между ними, как неопровержимое доказательство. — «Погуляли», — передразнил его Квят. Его глаза сузились. — С цветочками. Потихоньку-помаленьку. — Он покачал головой, делая театрально-озабоченное лицо. — Чую я, у нашего Ландыка роман завязывается. Да не простой, а международный. С дипломатическим уклоном и перспективой вывоза культурных ценностей за рубеж. Ландо покраснел, но на этот раз не опустил глаза, а ткнул Квята локтем в бок. — Заткнись, Дань. Никакого романа. — Ага, а цветы у тебя сами в руки прыгнули, — передразнивал Квят, он посмотрел на Оскара. — Ну что, австралиец, доволен разведкой? Городские окраины изучили? Оскар, стоявший чуть поодаль, улыбнулся. Ему нравился этот Квят. Его грубая, прямая забота о Ландо была чем-то священным. — Более чем. Виды прекрасные. И компания… незаменимая. Макс, всё это время молча наблюдавший, вздохнул. Для него этот разговор был, вероятно, полной бессмыслицей, но он видел, что Оскар спокоен, почти счастлив. А это значило, что его миссия «не дать погибнуть» выполнена успешно. — Ладно, романтики, — вздохнул Квят, поднимаясь. — Парад кончился, народ сейчас повалит толпами, нам тут делать нечего. Пора по домам расходиться. А то у меня картошка дома недожаренная осталась, историческая. Ландо встал, взяв цветы. Он посмотрел на Оскара. — Ты… как? Поедешь? Оскар кивнул. — Да. Макс меня довезёт. — Он сделал паузу, глядя на Ландо. — Спасибо. За сегодня. — Взаимно, — тихо ответил Ландо. Они стояли, и между ними снова повисла та тишина, которая была теперь наполнена не болью, а обещанием. Оскар хотел что-то ещё сказать, но Квят уже взял Ландо под локоть. — Всё, хватит глазки строить. Пошли, а то заржавеем. До свидания, Пиастров. Не забывай про следующий раз. Оскар кивнул на прощание. Он смотрел, как они уходят — Квят, что-то оживлённо говорящий, и Ландо, идущий рядом, с полевыми цветами в руке, один раз обернувшийся, чтобы кивнуть ему напоследок. Макс подошёл ближе. — Оскар? — Всё в порядке, Макс, — сказал Оскар, не отрывая взгляда от удаляющихся фигур. — Всё… более чем в порядке. Поехали. Когда они сели в машину, Макс, глядя в зеркало заднего вида на задумчивое лицо Оскара, не выдержал: — И что, этот… «роман международный»? Оскар усмехнулся, глядя в окно на мелькающие праздничные улицы. — Пока что это даже не роман, Макс. Это… черновик. Самый важный черновик в моей жизни. И у меня теперь есть время, чтобы написать его правильно.