Евангелие от Гестаса

(Специально для П.Р., потому что это совершенно невозможный зануда) Князь вернулся вечером. Весь промокший, хоть и вооруженный зонтом. Но когда на дворе ноябрь, от питерской погоды никакое укрытие не спасет. Только теплый дом. — Собаку в такую погоду на двор не погонишь, — проворчал Парфен, появляясь в дверях гостиной, — ты мог бы взять экипаж. — Ну что ты, — Лев Николаевич, увидев его, немедленно просиял, и хоть был мокрым и промерзшим до костей, от радости словно мигом согрелся, — тут всего ничего пешком! Два шага, и я дома! — А простынешь? — Ни за что! Мне нельзя теперь! Никаких простуд и сплина! Это запрещено! Рассмеялся, скинул плащ и немедленно обнял Рогожина так, словно не утром расстались, а месяц отсутствовал. — Соскучился, — мрачно сообщил Парфен, — теперь ты вечно так будешь? — Мне выходной положили, в воскресенье! — А может, ну ее… эту твою работу? Ой, ладно! Не смотри на меня так, — отмахнулся Рогожин и отступил, пропуская князя в гостиную, — молчу уже, молчу! — Вот и славно, — почти сурово проговорил Лев Николаевич и тут же опять рассмеялся, — ты шутишь же! Я иногда понять не могу, Парфен, ты шутишь или… — Нашел тоже шутника! Я — купец первой гильдии, и сегодня днем получил от самого государя, за личной подписью, разрешение на один подрядик… Он усмехнулся. — Это то, что я думаю? — восторженно выдохнул князь. — Ну! — Так надо же отпраздновать сейчас же! Воодушевился, но через секунду сник: — Но мне надо работы проверять. Два десятка… — Вот и попраздновали, — Парфен почему-то развеселился, — вечно так! Но ладно, пойдем ужинать. А после я с тобой посижу, посмотрю. Что там за работы у тебя. Может, это лучше, чем шампанского открыть. Для души полезней. Князь, разложив на столе тетради с детскими каракулями, сосредоточенно жевал кончик красного гольдмановского карандаша. Напротив, подперев кулаком подбородок, сидел Рогожин и внимательно на него смотрел. Он мог так сидеть часами и днями, если бы дела позволяли. Смотрел бы и смотрел. Сколько глаз хватит. Любовался и думал: «А вечером, как за окнами станет черно и все уйдут, мы ляжем рядом, обнимемся, и он тихо, на самое ухо, скажет мне то, от чего опять сердце прыгнет, а внутри станет жарко да сладко. И так каждый день. Пока я не умру. Потому что он не должен умирать никогда». Лев Николаевич поднял глаза, встретился взглядом с серыми, ясными глазами Рогожина, улыбнулся ему радостно и, чуть склонив голову набок, смешливо и ласково сказал: — Я люблю тебя, Парфен Семенович. 14.12.2025