Звёздный час

      Неделя пролетела в странном, неустойчивом ритме. График репетиций изменился, шоу перестраивалось по кирпичику. Монти стал тенью — тихой, услужливой, предельно корректной. Он появлялся с едой, убирался в студии Фредди, молча стоял на страже во время репетиций, ловя его на каждом неуверенном движении. Но между ними лежала пропасть. Разговор исчерпывался деловыми указаниями и односложными ответами.       Именно такая тишина царила вечером в студии, когда Монти, убрав поднос с ужином, не ушел сразу, а замер у двери. Он что-то искал в карманах, нервно переминаясь с ноги на ногу.       Фредди, сидевший на диване с ноутбуком он изучал статьи о беременности у фурри, почувствовал его напряжение и поднял взгляд.             «Что-то не так?»       Монти глубоко вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду.             «Фредди. Мне нужно поговорить. Не как помощник. Как… как я. Просто Монти».       Фредди медленно закрыл ноутбук. Его лицо стало непроницаемым.             «Говори».       Монти подошёл, но не сел, оставаясь на почтительном расстоянии. Его глаза были прикованы к полу.             «Я… я не могу больше так. Эта тишина. Твоё спокойствие. Оно хуже любой ругани. Я знаю, что не заслужил права просить о прощении. То, что я сказал… слова о том, что ты сам полез ко мне… что ты сделал себя проблемой… Это было самое подлое, самое трусливое и самое ложное, что могло вылететь из моей пасти».       Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки, собираясь с мыслями.             «Я был не прав. Не просто не прав — я был жесток. Я ударил тебя в самое больное место, когда ты был наиболее уязвим. Я проецировал на тебя свой собственный, чертов, животный страх. Страх ответственности. Страх не справиться. Страх оказаться хуже, чем те, кого я в жизни отцом не назову. И вместо того, чтобы быть твоей опорой, я стал твоей очередной травмой».       Он наконец поднял на Фредди взгляд. В его красных глазах стояла такая отчаянная, нефильтрованная боль и раскаяние, что даже ледяная броня Фредди дала трещину.             «Мне сделать, чтобы ты меня простил? Скажи. Я всё сделаю. Выучу наизусть все медицинские справочники. Буду дежурить у твоей двери. Откажусь от сцены и стану твоим личным охранником. Что угодно. Просто… дай мне шанс попытаться это исправить. Не для нас… Хотя я мечтаю о «нас» снова. А для тебя. Чтобы у тебя был один источник стресса меньше. Чтобы ты знал, что хоть в этом можешь на меня положиться».       Тишина после его слов была оглушительной. Фредди смотрел на него, и в его голове проносились все образы последних дней: Монти с подносом, Монти, ловящий его на репетиции, Монти, молча разрывающий заявление… и Монти, говорящий те ужасные слова.             «Ты хочешь вескую причину тебя простить? — тихо, почти задумчиво, сказал Фредди. — Хорошо. Я её придумал».       Монти замер, боясь пошевелиться.             «Ты сказал, что проецировал на меня свой страх быть плохим отцом — начал Фредди, его голос был ровным, аналитическим. — Значит, этот страх в тебе есть. Он настоящий. И я в него верю больше, чем в какие-то сладкие обещания. Потому что я его сам чувствую. Каждый день».       Он встал и сделал шаг навстречу.             «Вот моё условие. Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты не сбежишь? Что не предашь? Докажи, что ты борешься со своим страхом. Не со мной. С ним. Расскажи мне о нём. Всё. Что ты помнишь о своём детстве. Почему ты боишься. Какой отец, по-твоему, «плохой». Не оправдывайся. Не приукрашивай. Просто… дай мне увидеть ту дыру, из которой растёт твой страх. Если ты сможешь быть таким уязвимым… может быть, я смогу поверить, что твоё раскаяние настоящее. Что ты не просто пытаешься замять скандал, а действительно меняешься».       Это было жестоко. Это было больно. Это было требование вывернуть душу наизнанку.       Но в этом был холодный, безжалостный смысл. Фредди не просил цветов или клятв. Он просил доказательства внутренней работы.       Монти побледнел. Его челюсть напряглась. Это была последняя территория, которую он охранял пуще всего. Его личная преисподняя.             «Я… — голос его сорвался. Он кивнул, не в силах выговорить слово. Потом выдохнул: — Хорошо. Но… не сейчас. Дай мне собраться. Завтра. Вечером. Здесь».             «Хорошо — кивнул Фредди. — А теперь уходи. Мне нужно побыть одному».       Когда Монти ушёл, Фредди несколько минут просто стоял посреди комнаты. Потом, накинув куртку, вышел. Он не осознавал, куда идёт, пока не оказался у двери Рокси.       Та, как обычно, была начеку. Впустила, оценивающе оглядела.             «Что случилось? Опять тошнит?»             «Нет. Монти только что извинялся».       Рокси подняла бровь, жестом предлагая сесть. Фредди опустился на диван и пересказал суть разговора, закончив своим «условием».             «…и я сказал, что он должен рассказать мне всё о своём детстве и своих страхах.       Всю правду. Иначе никакого прощения».       Рокси закурила, затянулась, выпустила дым колечком.             «Жестоко», — констатировала она.       Фредди вздрогнул. «Ты думаешь, я перегнул?»             «Я думаю, что это до чёртиков жестоко — уточнила Рокси. — Заставлять кого-то ковыряться в самых старых и вонючих шрамах. Но… — она посмотрела на Фредди прямо. — Вспомни, что он сказал тебе. «Ты сам полез». «Сделал себя проблемой». После той ночи, после твоего доверия. Прямо в сердце. Так что да. Справедливо. Хоть и жестоко. Это не игра в «прости-забудь». Это операция без наркоза. Для вас обоих».       Она потушила сигарету.             «Ты готов это услышать? Потому что если он правда откроет эту дверь… из неё может вывалиться такое, после чего тебе станет его жалко. Или страшно. Или и то, и другое. Ты готов к этому, Фредди? Или ты просто мстишь?»       Фредди задумался. Да, в его требовании была доля мести. Желание заставить Монти почувствовать такую же беспомощность и боль. Но была и другая правда.             «Я не знаю, готов ли я — честно признался он. — Но я хочу понять. Я не могу строить хоть какое-то будущее, даже будущее «родителей-коллег», на зыбком песке. Мне нужна скала. Или нужно знать, что её нет, и тогда… тогда я буду строить свою крепость один. Но без иллюзий».       Рокси молча кивнула. Потом неожиданно улыбнулась, уголком губ.             «Ну что ж. Завтра вечером, значит, будет интересно. Придёшь ко мне после, если что. С вискарём или с чаем. По обстоятельствам».       Вернувшись в свою студию, Фредди не мог уснуть. Он снова положил ладонь на живот.             «Заставляю его страдать, малышка. Это правильно? — прошептал он. — Или я становлюсь таким же жестоким?»       Ответа, конечно, не было. Был только тихий, нарастающий трепет перед завтрашним вечером. Перед той правдой, которая должна была прозвучать. Он боялся её. Но ещё больше он боялся продолжать жить в этой тихой, вежливой лжи, где они оба просто играли роли, стараясь не задеть друг друга. Лучше болезненная правда, чем удобное заблуждение. По крайней мере, сейчас он в это верил.       Завтра им предстояло спуститься в самое дно. И только оттуда, возможно, можно было начать медленное, мучительное всплытие.