Звёздный час

      Прошёл год.       Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно новой, просторной квартиры недалеко от Плекса, будил Фредди нежно — не как прежде рёв будильника на репетицию. Он потянулся, и его лапа наткнулась не на пустое пространство, а на тёплое, твёрдое тело Монти, всё ещё храпевшего себе под нос. И на что-то маленькое, тёплое и удивительно душистое, примостившееся между ними.       Изабелла. Их Белла.       Она спала, зарывшись пухлой щекой в медвежью шерсть на груди Фредди, крошечная ладонь разжата на его жилете пижамы. У неё были тёмные, шелковистые волосы, доставшиеся от кого-то из давно забытых предков, и серьёзные, выразительные брови — стопроцентно монтиные. А когда она смеялась — а смеялась она часто, заразительным, пузырящимся смехом — в уголках её глаз собирались те самые лучики, что были у Фредди на всех постерах.       Фредди осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцем по её щеке. Год. Целый год, который промчался как один сумасшедший, прекрасный, изматывающий день. Год первых улыбок, первых «агу», первых слогов «па-па» она сказала первой, к негодованию Монти, и «ма-ма» — вторым, к его же безмерной гордости. Год бессонных ночей, памперсов, педикюрных ножниц для крошечных коготков и бесконечных споров о прикорме.       И год тишины на сцене. Нет, не тишины — другого звука. Звука их новой жизни.       Монти заворочался, открыл один глаз, тут же найдя их обоих. На его лице, ещё не очнувшемся ото сна, появилась та самая, редкая, беззащитно-счастливая улыбка, которую видел только Фредди и Белла.             «Утро — прошептал он хрипло. — Она опять к тебе переползла, ворюга».             «Это потому что у меня теплее — также шёпотом парировал Фредди. — И шерсть мягче».       Они лежали так, наслаждаясь тишиной, пока Белла не начала кряхтеть и тереть глазки кулачками — верный признак пробуждения. Начался их утренний ритуал: Монти, ловко и почти молниеносно, менял подгузник, пока Фредди готовил бутылочку со смесью. Потом они вместе кормили её, сидя на кухне, залитой солнцем, и спорили, на кого она сегодня больше похожа.       В десять к ним, как обычно в выходной, нагрянула «банда». Рокси — с дорогой и абсолютно непрактичной игрушкой, которую Белла тут же попыталась засунуть в рот.             Бонни и Чика — с горой домашней выпечки и новыми смешными историями о репетициях. Вивиан — с деловым видом и новым, щедрым контрактом на «семейное консультирование по безопасности шоу», что было её изощрённым способом дать им деньги, не задевая мужской гордости.       Квартира наполнилась шумом, смехом, запахом кофе и детской присыпки. Беллу передавали из рук в руки, дурачились с ней, а она хохотала и тянула Рокси за длинный розовый чуб.             «Ну что, старина — сказал Бонни, обнимая Фредди за плечи, когда тот мыл посуду. — Скучаешь по софитам?»       Фредди посмотрел в гостиную, где Монти, корча смешные рожицы, пытался надеть на       Беллу крошечную кепку, а та упрямо скидывала её.             «Знаешь — ответил Фредди задумчиво. — Иногда. Но это как… скучать по очень громкому, яркому фейерверку. Он был потрясающий. А это… — он махнул рукой в сторону домашнего хаоса. — Это как тёплый, уютный камин. В котором можно греться каждый день. И который никогда не потухнет».       Вечером, когда гости разошлись, а Беллу, накормив и искупав, наконец уложили в её кроватку с проектором звёздного неба, они сидели на диване, прижавшись друг к другу.             «Вивиан говорила о возвращении — осторожно начал Монти, играя пальцами Фредди. — Не на полную. Пару номеров в месяц. Для начала. Чтобы публика не забыла».             «Я знаю — кивнул Фредди. — Я думал об этом. Когда Белла подрастёт ещё чуть-чуть… Может быть. Но уже не так, как раньше. Не вся моя жизнь».       Монти притянул его к себе, поцеловал в макушку.             «Как захочешь. Я рядом. Всегда. На сцене, за кулисами, здесь».       Он замолчал, глядя в темноту, где мерцали искусственные звёзды над кроваткой их дочери.             «Я иногда всё ещё боюсь — признался он так тихо, что это было почти не слышно. — Что сделаю что-то не так. Напугаю её. Не пойму».             «Я тоже — так же тихо ответил Фредди. — Каждый день. Но потом я смотрю, как она тебе улыбается, как засыпает у тебя на руках, как ты поёшь ей эту дурацкую песенку про зелёного крокодила… и понимаю. Мы справляемся. Мы учимся. Вместе».       Они сидели в тишине, слушая ровное, безмятежное дыхание своей спящей дочери. Шрам на животе Фредди, бледный и аккуратный, иногда нытьём напоминал о том дне. Цепочки с камнями они надели обратно. Они больше не были просто украшениями. Они были печатями. На обещании. На выживании. На семье.       Фредди закрыл глаза. Он не слышал больше рёва толпы. Он слышал тиканье часов, дыхание любимого человека и тихий храп своего ребёнка. Это была не та музыка, которую он представлял себе всю жизнь. Это была другая симфония. Более сложная, более глубокая, написанная не для миллионов, а для троих. И каждый вечер, засыпая под её звуки, он знал — это самая прекрасная музыка, которую ему когда-либо доведётся услышать. И он готов был слушать её вечно.       Конец.