В отражении роговицы

Его одежда строго развешена по цветам, от светлого к темному. И маленькие стикеры еле удерживаются на некоторых местах — к сожалению, не все красивые кофты одноцветные. Карен всегда помогает ему, не задавая вопросов, когда как Тед только ворчит, пытаясь выяснить в очередной раз, почему сын до сих пор не завел себе нормальную девушку. Карен никогда не знала об Оди. Карен без слов согласилась не говорить никому, что он всё-таки не видит цвета до сих пор. — Дорогой, чего бы ни говорили люди, врать своей девушке о таком... Это немного жестоко. Подумай об этом, пожалуйста. Майк нервно кивает, выхватывая из рук матери комплект одежды и захлопывая дверь. Вся еда на кухне строго промаркирована, и все равно Холли утром чуть не берет заплесневелый хлеб. «Я думала, это семечки или что-то похожее...» — тихо бормотала на причитания матери. Позже Майк найдет ее в комнате Ненси. Будет стоять, будто шпион, прислушиваясь к их тихому разговору, прислушиваясь к ощущениям в груди. Холли никогда не плачет перед родителями: Тед начинает противно бормотать о том, что девушкам не идут слезы. В целом, когда кто-то плачет, в доме повисает неловкая нервозность. Будто кто-то нарушил незримое правило. Будто такое не вписывается в реальность семьи Уиллеров. Майк подслушивает, пока Ненси мягко гладит сестру по голове. «Мне так это надоело... Я хочу рисовать солнце, небо, радугу, а мне в школе говорят про скучную штриховку. Я ничего не вижу! Как я могу рисовать, если я ничего не вижу?!» Что-то странное колет в груди. Пока что колет, предупреждая. Эмоции не были его коньком, поэтому врать о родственной душе было несложно. Обычно, его ложь легко читал Уилл, но в последнее время он сильно задумчив. Рисует постоянно, что такая сильная ложь легко сошла Майку с рук. Главное — Оди была счастлива. В ее глазах блестели слезы, на губах застыла улыбка, когда Майк признался, что теперь видит цвета. Кажется, он попытался сделать нормальный комплимент, сказав про цвет ее волос, а не про их мягкость. Но слова лишь очередным камнем упали в желудок. А потом... Все стало только хуже. Можно сказать, все привело к трагедии, которая окончилась шансом один на тысячу удачным. И они даже не перестали общаться. Смешно. Майк до ужаса хотел быть нормальным. Что теперь приходится соответствовать своей дурацкой лжи, обманывая мир вокруг. Серые глаза Уилла смотрят устало. Тени сгустились под глазами, в заляпанных руках — кисть, по ощущениям, в голубом. — Это голубой, Майк? Я собираюсь добавить освещение, как из окна в дождливую погоду. Майк задумчиво останавливается рядом. Сталкивается плечами, кусает губу, рассматривая себя на холсте. В груди колет уже настойчиво. Оттого почему-то стыдно. Уилл давно не рисовал его так... основательно. Детально и чувственно. На губах — чуть вымученная улыбка и приподнятые брови. Майк с картины имеет лишь лицо и очертания плеч, смотрит куда-то в сторону, где на него и падает этот «дождливый» свет. — Выглядит до ужаса круто. Знаешь, правда глубоко. Уилл чуть улыбается в ответ на слова. Тихо напоминает: — Так все верно? Я не начал подчёркивать тени твоего лица жёлтым? — О? Нет, нет, все в норме. Уилл, какой жёлтый? — Майк улыбается в ответ на очевидную шутку. С малых лет их пытались учить распознаванию цветов в чёрно-белом спектре. Это было нелегко, ведь между некоторыми цветами разница была совсем крошечной. И всегда это вызывало диссонанс. Вот этот оттенок, чуть светлее основного серого — зелёный. Как трава в лесу. Как газонная трава. А этот, похожий на чистый белый, на деле — жёлтый. Как круглое солнце в небе. Было странно. Майк не мог описать свои чувства по этому поводу. Будто его лишили чего-то очень важного, но он совершенно не может грустить. Он просто не знает, зачем. Может, все вокруг лгут, и никто не видит настоящие цвета? Если Майк может, значит Майк такой не один. Нашедшие родственную душу описывали это как будто им вернули зрение. Или потерянную руку. Майку кажется, что он потеряется сильнее, если в этом сумасшедшем мире появятся ещё и цвета предметов. Майку хочется разглядеть радужку глаз напротив. Внимательно сощуренных, замерших уже какую минуту глаз. Майк дёргается и неловко кашляет. Боль в солнечном сплетении, как боль от недостатка воздуха. Изводящая. — Эм... Джойс тебе не помогла с цветами? Или Джонатан снова все перепутал? Уилл выдыхает, подхватывая разговор. — Я сам виноват. Задумался. Сегодня все из рук валится. Обычно, как рассказывал Уилл, краски продавались скрепленными между собой. Проблема была в красках в баночках, которые легко вылетали из креплений и с которых в два счета стиралась надпись. — Эй. Ты отлично рисуешь. Дело даже не в стиле, цвете, анатомии, дело в смысле. Ты будто улавливаешь его очень чутко. И перекладываешь на бумагу, — выпаливает Майк поспешно. Косится на замершего Уилла и добавляет чуть увереннее. — Это правда невероятно. Уилл вымученно усмехается. Будто удерживая себя от чего-то. Будто скрывая странную досаду. — Спасибо, Майк. Салфетка влажная, пахнущая свежестью. Белая. Или жёлтая. Смешно, если бы была жёлтой. Майк внимательно вытирает чужие пальцы. Уилл барабанит второй рукой по бедру, снова и снова оглядывая картину. Цвета смешиваются, остаются на салфетке, пачкая. Или раскрашивая. Майк тоже своего рода художник? Вызвался помочь с такой мелочью. И бесстыдно этим наслаждался. Отпуская, он тянется за второй рукой. Обхватывает мягко, продевая меж пальцев пальцы. Поворачивает, прикидывая масштаб работы. Хмурится. Ведь чужой взгляд щекочет переносицу. Неуверенно, Майк поднимает взгляд. Уилл снова задумчив. Майк хотел бы, как в детстве, читать мысли с его лица. Но они уже взрослые, научились скрывать и скрываться. А после отношений с Оди... Уилл, кажется, сделал все, чтобы Майк с ней сошёлся. И отдалился сам. Удивительно. Чтобы в какой-то момент просто встать к окну и нарисовать Майка в профиль. С освещением дождя. И что он так привязался к освещению? Все эти отношения... Глупость. Плоды которой он пожинает до сих пор. Почему мы должны расплачиваться за ошибки, если они были пару лет назад? Почему у ошибок нет срока давности? Майк пытается не отводить взгляд, чуть поднимая бровь. Уилл заторможено качает головой. Толкает коленом, и Майк послушно опускает взгляд, возобновляя движения. Мягко скользит салфеткой вдоль подушечек, ногтей, по теплой ладони. Не хочется, чтобы это прекращалось прямо сейчас. Уилла снова хочется касаться. Это очевидно опасно. Хотя бы из-за его страшного стыдного секрета. И стискивающей горло тревоги, если он снова позволит себе распахнуть душу. А ведь тактильности хочется до зуда под кожей. Все цвета перенесены, пальцы очищены до очевидного бежевого, цвета кожи, будто светло-розовый или смешанные белый, жёлтый, коричневый. Одна теория, никакой практики — как и вся его жизнь. Уилл благодарит скомканно. Из-за сдавленной гортани Майк не может выдавить ни звука. Лишь кивает. И надеется, что это не кажется высокомерным. * Джойс сразу замечает, что-то не так. Когда из рук Уилла падает тарелка, она осторожно кладет руку на плечо, как бы предлагая, будто не настаивая. Дверь приоткрыта, из нее падает очевидно летний свет. Будто уже не вечер. Будто уже не пора сумеркам накрыть город. Оди неуверенно стоит у двери, заглядывая. Ей всего лишь нужно передать пару слов от Хоппера, но... Джойс осторожно обнимает, гладя по волосам. Уилл сухо шмыгает носом, упираясь лбом в ее плечо. — Милый, ну что ты... Я нашла родственную душу пару лет назад, видишь? Все будет хорошо, у тебя все будет хорошо. — Я не вижу цветов, мама. Я никогда не стану художником. Ты сама знаешь, выигрывают в жизни те, кто нашел родственную душу до семнадцати. До колледжа. — Дело только в профессии? Уилл... — Джойс обнимает крепче, будто укачивая. — Лукас, Дастин, Джонатан, Майк... Я один, понимаешь? Мы с Холли... Мне так больно смотреть на нее. Штриховка в восемь лет? Это ужасно для детства. — Уилл, мальчик мой... — Я знаю, о чем говорю, мама. Ты помнишь мои рисунки. Его рисунки были нелепыми, абстрактными. Иногда страшными, передающими ужасы изнанки. С такими его бы тут же потащили в школе к детскому психологу. Уилл скрывал такое. Или прикрывался, что перепутал цвета. Голубой с красным. Фиолетовый с черным. Обычная ситуация для ребенка десяти лет. Обычная. Джойс всегда хвалила его рисунки. Даже самые злые и дурацкие. Это кажется глупым, но чувства матери никогда не были глупыми для него. Вот и сейчас Джойс упрямо шепчет ему на ухо: — Уилл, ты самовыражался, в этом и весь смысл! Нет плохих рисунков, в них же ты, твое творчество. В них все важно. Уилл жмурится сильно, пытаясь выдавить предательские слезы. Но Джойс, конечно, чувствует влагу на руках. — Уилл. Ты встретишь своего человека. И у тебя все будет отлично, слышишь меня? Все не так просто, если у других жизнь кажется отличной, это не так! Все переживают трудности, мы видим лишь верхушку их жизни и уже делаем выводы... Уилл, я знаю, ты обретёшь свое счастье. Уилл поджимает губы, позволяя вытереть с лица слезы. Слова матери поднимали забытую детскую грусть и какое-то чувство безопасности. Когда мама обещает помочь, разобраться, и все становится лучше. Жаль, она не знает до конца всей ситуации. И если бы не дурацкие чувства, Уилл был бы счастлив. Даже будучи наполовину слепым, он познал бы это чувство. Комната тонет в летнем свете. Просто предметы становятся менее серыми, ближе к белому, но не совсем. Гораздо интереснее запахи, из приоткрытого окна тянет сухостью и цветущим лесом. И ощущения: стало гораздо теплее. Цвет ровно ложится на кожу, от этого она нагревается, и эти первые летние деньки странно западают в память. Выходя из комнаты, Уилл вытирает лицо рукавом. Выходя из комнаты, Уилл чувствует толчок в ближайшую комнату и захлопнувшуюся дверь. На глазах Оди — такие же слезы, отражение его. Она пару секунд подбирает слова, но снова не выходит. Уилл без слов понимает, что она все слышала. И ему до теплой печали дорого это неравнодушие. — Я понимаю тебя, — негромко говорит она. Несмотря на то, что Уилл сильно дорожит сестрой, он только усмехается невесело. — Прости. Но мне кажется это не так. Оди машет головой часто. Хватает его за руки, ловя взгляд. — Это так. Поверь мне. Я все ещё не вижу цвета. — А... Майк?.. — Уилл забывает о дыхании. Короткий кивок окончательным приговором бьёт в солнечное сплетение, заставляя задыхаться. * Перед каждым комиксом есть разбор главных героев. Если появляется второстепенный персонаж, маленьким диалоговым окном описывают его одежду. Или на самой одежде красуется надпись цвета. Цвет — это слово. Слово из сухих букв, не несущих под собой ничего. Лишь очередной оттенок серого. Какое ему дело, что вот этот темный — это глубокий синий, и что это цвет джинсов выдуманного героя в выдуманной истории? Хоукинс никогда не похвастается подобным ассортиментом в магазинах. Майку ни к чему эта информация. На самом деле, он часто сочинял истории. В детстве даже зачитывал подобное Уиллу. В основном в главных ролях были они вчетвером, бьющиеся против монстров из ДнД. Одна фантастика, одни приключения. Но Уиллу всегда нравилось, как Майк пишет. И как же приятно было вызывать на его лице эту радостную улыбку. Майк любил свои концовки. Они всегда были наивно клишированные, где герои одолевали зло, где все оканчивалось «долго и счастливо». Ну, то есть у Лукаса с Дастином было «долго и счастливо» с девчонками. Майк всегда представлял, что они останутся с Уиллом вдвоем, продолжат защищать этот мир от монстров. Поселятся в лачуге на краю леса, будут работать непобедимым дуэтом, пока не умрут в один день. Какое счастье, что Тед не интересовался его творчеством тогда. И на самом деле... Майку не так нужен цвет для понимания истории. Сухой теории правда достаточно. Не каждый писатель переживает описанный в своей же книге опыт. Это нормально. Но его истории всё-таки казались ему обрезанными без понимания цвета. Будто искусственным было описание чьих-то голубых глаз, затертое сравнение с небом или глубинами океанов. Хотелось написать что-то своё, придумать свою метафору, но как? Если голубой — это светлый серый, бесформенный, только на ощупь мокрый. Уилл вот мог передать голубой, даже если его не видел. Майк чувствовал какой-то частью души. Что тот голубой — настоящий, природный голубой, какой бывает только в камнях, в радужке, на летнем безоблачном небе. Уиллу не нужно видеть, чтобы чувствовать, чтобы выражать чувства на холсте. А Майк... Майк так не мог. И так каждый раз с чувствами. Ступор, тревога, сдавленная грудь, готовая схлопнуться в сердце. И самые дурацкие слова, которые только могли прийти ему на ум. Такие, как: — Это было правильно. — Ч-что? Майк, ты обманывал меня. Обманывал нас всех! И почему вы с Оди решили, что это хорошая идея... — Сказать, что мы видим цвет, если на самом деле это не так? — повторяет Майк, как заведённая игрушка, точь в точь слова друга. — Да! Майк щурится. Грудь сдавливает, в горле першит. Внутри — смесь из взрывоопасных веществ. Любое движение что-то да подожжет. Безопаснее стоять и молчать. И не двигаться. Но напротив него — Уилл. Уилл, которого захлёстывают эмоции, которому больно, и больно из-за дурацкой идеи Майка. У Оди не было проблем, чтобы признаться всем об их секрете. Это Майк просил повременить. Что разрослось в месяцы молчания. Друзья врут, и ложь от них всегда больнее любой лжи. — П-прости, — выдавливает он наконец. Уилл неверяще качает головой. — Что с тобой такое? Для чего это все? Мы — твои друзья, Майк, мы всегда тебя поддержим. От кого ты так скрывался? Майк теребит затертый комикс. Откладывает его в сторону и невольно выкручивает пальцы. Что с ним не так? Да откуда ему вообще знать? Он не знает базовую палитру цветов, почему тогда должен разбираться в чувствах? Почему нормально то, что ты перепутаешь белый и жёлтый, но ненормально — что ошибёшься в понимании концепции любви? — Это... Это было нормальным. Чем-то естественным. Если мы любим друг друга, значит родственные души. У Лукаса и Дастина именно так и вышло. Чем я хуже? Майк проглатывает последнюю фразу. Уилл нависает, нависает невыраженными чувствами и серой виной. Закрывает летний свет из окна. И отчаянно сжимает-разжимает кулаки. — Нормально — не значит правильно, Майк, — устало предлагает Уилл. Майк жмёт плечами на такую концепцию. Он не знает. Уилл просто вздыхает. И садится напротив. Ставит локти на колени, отражая позу Майка и вкрадчиво предлагает: — Окей. Теперь ты в этом признался. Вы — не родственные души. Это ненормально, получается. Что чувствуешь? Майк поджимает губы с обидой. Смотрит исподлобья, но не видит желаемого. Уилл — не хмурый психолог, не равнодушный отец. Это его Уилл, пытающийся в чем-то разобраться. Заглядывающий в глаза, будто знающий, какого они цвета. — Тяжесть. Вину. За то, что отличаюсь именно я. Уилл чуть поднимает брови. Но тут же продолжает: — Этого не изменить. И тебя никто не винит, ты знаешь это? Майк заторможено ведёт взглядом по клетке на кофте Уилла. Темной. Коричневой или серой. Вряд-ли серой, теперь из-за низкого спроса найти серую одежду практически невозможно. У Уилла — острый кадык и еле видная щетина. У Уилла — тонкие пальцы, собранные в замок, снова замазанные, слишком знакомые, чтобы быть так далеко от него. Майку хочется взяться за руки. Как в детстве. Как с Оди? — Наверное. Это так глупо. Единственная девушка, которая мне нравилась оказалась чем-то не тем. Я — глупый, — фыркает Майк, почему-то часто моргая. Уилл осторожно кладет руку на сжатые добела костяшки. — Оди — не что-то не то. Просто не твой человек в плане романтики. Это же вам не мешает общаться, как раньше, только без... Майк кивает поспешно. Без поцелуев, разговоров и свиданиий, которые будто были чем-то инородным, не вписывающимся во все происходящее. Они уже три месяца отличные друзья. Майку хотелось бы жалеть, но он уже не может. Майк моргает, щурясь от серого света, отворачивается. Стискивает руки Уилла в ответ сильнее. — Ужасно быть ненормальным и взрослым, — еле слышно признается он. Майк помнит все разговоры о сумасшествии в детстве, но кто бы ему сказал, что когда он станет старше, это станет каким-то стыдным скрываемым клеймом. С тяжестью в груди, с тошнотой и тревогой на фоне. Уилл вздыхает тяжело. — Нет, Майк. Не ужасно. Ужасно изменить себе в ненормальности. Знаешь, мы все всегда были ненормальными? Я ненормальный. — Сумасшедший художник, — чуть улыбается Майк. — Ага. Рисующий вслепую. Наощупь, — поддерживает Уилл. — В новом рассказе я описал голубой, как отражение в луже. Это слишком прямо? — Надеюсь ты не описывал чьи-то глаза. Это бы звучало обидно. Майк толкает его коленом. Смеётся открыто, пытаясь оправдаться: — Конечно нет! Это было описание елочного шарика. Это... Это рождественский рассказ, — неуверенно сообщает он. Кажется, они вечность не обсуждали творчество Майка. Бесконечную серую вечность. — Если вдруг захочешь... — Буду рад прочитать к рождеству, — смеётся Уилл. Замирает, странно кашляя, и Майк с удивлением ощущает ослабившийся хват. — Уилл, — он хватает друга, останавливая. Уилл удивлённо замирает. Возвращая руки. — Я... Прости ещё раз, — в горле встаёт ком, лицо бросает то в жар, то в бледность. Уилл настойчиво сжимает пальцы, одна рука успокаивает, поглаживая плечо. Майк неуверенно кусает губы. Прыгает глазами с предмета на предмет, замирает взглядом на темных губах Уилла, на его блестящих светлых глазах и чуть видных точках-веснушках. Это красиво. Даже серость не может скрыть человеческую красоту. — Я был плохим другом последний год. Это несправедливо: врать тебе прямо в лицо. Я... — сил не остаётся, дыхание учащается. Господи, он будто сейчас расплачется. В грудь вгоняют сантиметровый гвоздь, и это ужас как мешает сосредоточиться. — Ужасно сожалею. Мы можем попробовать... Больше друг друга не терять? Тяжёлый вздох. Майк справился. Грудь разжимает, будто подчёркивая невозвратность его действия. Жжение в горле усиливается, но странная радость захлёстывает его с головой. Уилл молчит. Дышит, или нет, но вглядывается жадно в чужое лицо. Отмирает, когда Майк нетерпеливо сжимает их переплетенные пальцы. Облизывает невольно губы. — О... Майк, конечно. Я... Я давно не держу обиды. Часто моргая, он улыбается. И Майк улыбается в ответ. Кажется, что-то меняется в комнате. Теплый серый свет уже не кажется безобидным теплом. Голые лодыжки и запястья ощутимо жарит, как кожу щек. Почему? Темный отпечаток нового цвета разливается по лицу Уилла, от скул до шеи. Майк взглядывается с интересом, чуть подавать вперед. И губы, влажные искусанные губы, приоткрытые в странном наваждении. — Круто, — с придыханием сообщает Майк. — Круто. Соглашается Уилл. И кто-то из них подаётся вперёд слишком сильно. Первые касания похожи на попытку понять, распробовать. На вопрос. Но когда Уилл тянется ближе, расцепляя руки и обхватывая его за плечи, Майк решается окончательно. Хватается за лицо и целует мягко, вкладывая запертую на семь замков нежность, которая полилась нескончаемым ключом. Руки двигаются сами, скользят по коже, губы мягко целуют, тянут, то за верхнюю, то за нижнюю. Уилл тихо выдыхает в поцелуй, ловя нужный ритм, вливается так естественно, что Майк на мгновение забывает, как дышать. Горячие губы утягивают, заменяют все ощущения. Ладони на горящем лице, знакомом, недосягаемом раньше, таком близком сейчас. На секунду Майк останавливается, слизывая нить слюны, отстраняется на мгновение. Разлепляет глаза, желая ещё раз увидеть этот горячий, родной румянец под своими пальцами. И вздыхает. Громко, удивлённо. Ошарашенно. Глаза режет светом. Белым, как при смерти. Майк часто моргает, оглядываясь со слезящимися глазами. Ловит чужой взгляд, такой же шокированный, и глупо улыбается. Уилл отражает его улыбку. Мгновение. И они хохочут. Бьются друг об друга локтями, стукаются коленями. Майк падает лбом на плечо Уилла. Уилл устраивает руку на его шее, дыша в ухо. С широко раскрытыми глазами Майк смаргивает слезы. Снова. И снова. Поднимает голову. Кажется, в его глазах снимком навеки запечатлелся взгляд Уилла. Желтоватые, с зелёным подтоном глаза. Подсвеченные теплым летним солнцем. Блестящие от слез, наполненные хрупким счастьем. Это до сладкой рези больно. Цвета вокруг кричащие. Ослепляющие. Даже бежевый на его руках выглядит ярким. Майк ощупывает взглядом одежду Уилла. Жадно осматривает волосы, веснушки, губы. Рассматривает каждую цветную линию ладоней в его руках. И, всхлипывая, целует его снова. Это казалось невозможным в любом из сценариев. И всё-таки сценарий проигрался их удачей. * Каждый стикер с одежды был неумолимо сорван. Половина скучной одежды вынесена, чтобы отдать нуждающимся. Комиксы — перечитаны в сотый раз, и кажется, Майк зависал на каждой странице, разглядывая даже третьестепенных героев. Фигуры оживали под пальцами, улыбались ещё более по-настоящему. В школе он зависал на каждом повороте, рассматривая новый мир вокруг. А ещё навязался в гости к каждому из друзей. Где также подолгу зависал на месте, ошарашенно разглядывая привычные серые вещи, ставшие внезапно другого цвета. — Я тоже. Со смешком добавляет Уилл. Майк вскидывает голову. — Что? — Я тоже теперь стою на одном месте. Долго. Кажется, так натурально я никогда не рисовал. Майк усмехается, качая головой. — Так вот. Гляди. Уилл достает тот самый холст. Майк вполоборота, тонущий в «дождевом освещении». — Ох... — Майк жадно всматривается в каждый мазок, чуть ли не касаясь носом красок. И всё-таки озвучивает очевидное, — Всё-таки это был не голубой. — Всё-таки это был не голубой, — усмехается Уилл, определенно точно пытаясь скрыть, как ему приятно подобное внимание от друга. — Это до жути красиво. Теперь я будто гляжу в бездну изнанки. Уилл вскидывает брови, вставая рядом. — Учитывая, что я подчеркнул синие тени красным... Это уместное оправдание. Майк отрывается от картины, дразняще улыбаясь. — Мои идеи хороши, правда? — Боже... — Уилл наигранно закатывает глаза. — Да, Майк, ты молодец, твои идеи как всегда отличны. У Майка загораются глаза. А Уилл просто тянется вперёд, и он без слов подхватывает губы в поцелуе.