Галлюцинации

      Комната погружена в полумрак. Свет от уличного фонаря едва пробивается сквозь грязное окно, отбрасывая длинные, нечёткие тени. Минимум мебели: продавленный диван, столик с пустыми бутылками и пачками успокоительных.       Тео сидит, сгорбившись, его розовые волосы почти сливаются с тенью. Он только что выпил успокоительное, и это даёт лишь кратковременную, зыбкую передышку.       — Ти-ши-на… Пожалуйста, тишина… — тихо мычит он, пытаясь сконцентрироваться на тусклом свете своей единственной настольной лампы.       Мерцание.       В углу, за старой книжной полкой, мелькает нечёткий силуэт. Это не Варшава. Это просто пятно темноты, которое ощущается как руины. Оно выглядит израненным, искорёженным, но не стоит, а дрожит, как мираж. Теофил судорожно вдыхает, чувствуя, как на него накатывает волна старой, запечатлённой в теле паники. Он старается не смотреть туда, но его глаз всё равно цепляется за это пятно.       «Это не они. Это просто тени. Просто мебель…» — повторяет он мантру.       Паника накатывает волной, но она глухая. Нет грохота, нет запаха гари. Только внутренний шум, который заставляет его тело сжиматься.       Ему кажется, что комната сжимается. Стены становятся ближе. Он чувствует, как на его бледную кожу опускается нечто тяжёлое и холодное.       Он замирает, боясь пошевелиться. В голове проносится ужасная, конкретная мысль: сейчас это произойдёт снова, сейчас они навалятся.       Его голубые глаза широко раскрыты в темноте, но он не видит призрачных фигур. Он чувствует прикосновение.       Он ощущает давление на плечах и холод на затылке, будто чья-то рука пытается прижать его голову к полу. Это очень реально, настолько, что он инстинктивно пытается оттолкнуть невидимого агрессора.       Тео резко отшатывается, хватаясь за воздух. Он судорожно озирается.       Никого.       В комнате тишина, нарушаемая только его собственным сбивчивым дыханием. Руки, которыми он пытался отмахнуться, вцепились в собственный розовый свитер.       Он сидит, дрожа, прислонившись к стене, и переводит взгляд с пустого угла на пустую дверь. Силуэты городов исчезли, остались только тени.       — Ты… ты всё ещё здесь, Тео, — выдыхает он, облизывая губы. — Это просто руки. Твои руки. Они помнят.       Он осторожно кладёт трясущуюся руку на плечо. Чувствует своё худощавое тело, ощущает, что оно одиноко.       Он хватается за пачку успокоительных, но, помня тошноту, кладёт её обратно. Лучше не давить на желудок. Он откидывает голову назад, и его нервная улыбка сменяется выражением абсолютного, истощенного отчаяния.       Он один. Руки, которые его трогают — это только фантом его собственного страха.

Отнюдь не беспочвенного страха.