Альтернативный финал

1 октября 1959 года Хокинс казался Генри картиной, написанной слишком блеклыми красками. Новый дом встретил семью Крилов тишиной — не уютной, а стерильной и звенящей, словно вакуум. Виктор поставил тяжелый чемодан на паркет, и этот звук эхом разлетелся по комнатам, подчеркивая пустоту их нового начала. — Ну вот, — бодрость отца звучала фальшиво, как расстроенная струна. — Новый дом. Новый старт, семья. Вирджиния не ответила. Она замерла у окна, и Генри видел, как побелели её костяшки, сжимающие ремешок сумки. Она смотрела на улицу, но видела лишь свои страхи. — Надеюсь, здесь ему станет легче, — едва слышно выдохнула она, не оборачиваясь. Она не назвала сына по имени, но в воздухе повисла тяжелая пауза. Генри стоял в дверном проеме, неподвижный и бледный, словно тень, случайно зашедшая в жилой дом. Он не был участником этой сцены; он был её невольным архитектором. Пока Элис с радостным визгом осваивала лестницу, объявляя права на комнату с желтыми обоями, Генри чувствовал лишь одно — вибрацию дома, которая звала его на чердак. Его не просто потянуло вверх — дом сам вел его, указывая путь холодными сквозняками и едва уловимым гулом. Поднявшись на чердак, Генри словно нырнул в омут. Здесь, среди забытых вещей и запаха тлена, он наконец ощутил подобие покоя. Опустившись на колени, он достал из рюкзака банку. Внутри, в тесном стеклянном плену, медленно перебирал лапками паук. Генри смотрел на него почти с нежностью, видя в этом существе единственное зеркало своей души. — Тише, — выдохнул он, и его шепот слился с треском старого радио, которое внезапно ожило где-то за пределами этих стен. Этот звук был как удар тока. Далеко отсюда, в своей комнате, Пэтти Ньюби яростно крутила ручку настройки, пытаясь поймать хоть одну чистую волну. Но вместо музыки из динамика вырвался тяжелый, прерывистый вздох. Генри замер, коснувшись стекла банки, и в этот миг границы между ними истончились. Он почувствовал её — не как человека, а как яркое пятно тепла в серой мгле. Пэтти вздрогнула, обернувшись на пустую комнату, ощущая на затылке чей-то невидимый, тоскливый взгляд. Связь оборвалась болезненно, оставив в голове Генри лишь звенящий холод. Утро в школе стало лишь продолжением липкого тумана. Hawkins High казалась Генри огромной свалкой чужих, плохо отфильтрованных эмоций. В коридоре его перехватил Уолтер Хендерсон, чья самодовольная ухмылка была видна издалека. — Эй, Невада! — Уолтер по-хозяйски преградил ему путь, прислонившись к шкафчику. — Слышал, там у тебя дома всё дымом пошло. Скажи честно, ты поджег что-то или просто придурок? Генри остановился, глядя не на Уолтера, а словно сквозь него. Он видел, как пульсирует вена на чужой шее, чувствовал его пустую браваду. — Ты слишком много шумишь, Уолтер, — тихо произнес Генри. Его голос был ровным, лишенным интонаций, отчего у Хендерсона на мгновение дрогнула улыбка. — Внутри тебя так много пустого места, что оно эхом отдается у меня в голове. — Что ты несешь, псих? — буркнул Уолтер, но невольно отступил, давая Генри пройти. Потом было не легче, Генри стоя у шкафчиков увидел девушку которая пахла дождем и переплетами старых книг. Когда их взгляды встретились, Генри ощутил странный резонанс, будто две сломанные шестеренки наконец попали в пазы. — Привет, — Пэтти едва заметно улыбнулась, но в глазах её застыл вопрос. — Я Пэтти. Ты ведь Генри Крилл? — Да, — он едва заметно кивнул, боясь, что если скажет больше, то разрушит эту внезапную тишину, возникшую между ними. Пэтти подалась вперед, понизив голос до шепота, так что её слова предназначались только ему одному. — Скажи... это прозвучит безумно, но сегодня утром мое радио взбесилось. Оно ловило какой-то странный шум, а потом я услышала... голос? Или чьи-то мысли. И когда ты вошел в класс, этот шум вернулся. Ты ведь тоже это слышал, Генри? Не в радио, а здесь? — она коснулась пальцем своего виска. Между ними возникло нечто большее, чем просто любопытство; это было узнавание двух одиночеств в толпе манекенов. — Мир полон помех, Пэтти, — наконец ответил он, и его голос едва заметно дрогнул. — Большинство людей просто не умеют настраиваться на нужную частоту. — А ты, значит, умеешь? — она прищурилась, изучая его лицо с такой пристальностью, от которой у Генри потеплело в груди — чувство, доселе ему незнакомое. — Я не выбирал эту настройку, — горько добавил он. Их разговор прервала Джойс Мальдонадо, энергично идущая по коридору с пачкой афиш. — Напоминаю всем! Сегодня прослушивание на «Тьму Луны». Театр — это не просто сцена, это место, где вы можете сорвать с себя фальшивые маски и стать кем-то настоящим! — провозгласила она. — И помочь мне сбежать из этого городишки! Пэтти посмотрела на объявление, а затем снова на Генри. — Ты пойдешь? Мальдонадо права насчет масок. Может, там нам будет проще... быть собой? — Кем-то настоящим? — Генри горько усмехнулся, глядя на свои руки. — Боюсь, Пэтти, если я стану собой, это никому не понравится. — Мне может понравиться, — тихо, почти невесомо произнесла она. Но вечер снова вернул его в холодную реальность. Сидя на чердаке, Генри слышал, как внизу вдребезги разбиваются последние надежды его родителей. Голос матери, острый и надломленный, просачивался сквозь щели в полу, как ядовитый дым. — Я больше не могу так, Виктор! — кричала Вирджиния. — Ты видел его глаза, когда он смотрит на этих своих пауков? Он не просто странный ребенок. Он пустой! В нем нет ничего человеческого, только эта тишина, от которой у меня кожа чешется! Я боюсь собственного сына! — Вирджиния, замолчи, он может услышать! — пытался урезонить её Виктор, но его голос звучал жалко. — Пусть слышит! — рыдала она. — Он как хищник, который затаился в нашем доме. Ты думаешь, переезд что-то изменит? В нем живет тьма, и она растет! На чердаке Генри сжался в комок, прижимая ладони к ушам. Тень в углу внезапно дернулась, вытягиваясь в длинные, суставчатые конечности, которые заскребли по стропилам. Воздух стал густым и железным на вкус. Слова матери ударили Генри в самое сердце, но вместо того чтобы разбиться, оно словно превратилось в черную дыру. На чердаке стало невыносимо холодно. Воздух загустел, превращаясь в статическое электричество, от которого волоски на руках встали дыбом. В углу, там, где под стропилами скапливалась самая густая тьма, что-то шевельнулось. Это не была просто тень — это было Присутствие. Оно вытянулось, раскинув тонкие, многоногие конечности, точь-в-точь как у паука в его банке, только размером во весь чердак. Генри хотел закричать, но голос застрял в горле. Тень не нападала; она обволакивала, шептала прямо в мозг, заглушая рыдания Вирджинии внизу. Мир вокруг начал рассыпаться. Стены дома Крилов стали прозрачными, нереальными, и Генри почувствовал, как его сознание выталкивает из собственного тела. — Нет... остановись... — прохрипел он, хватаясь за голову. Но его разум уже не принадлежал ему. Он расширился, коснувшись спящего Хокинса, просачиваясь в чужие дворы и подвалы. Это было то самое состояние, которое он в ужасе окрестил «полем битвы» — место, где его воля становилась плотской, а чужие жизни — лишь мишенями. Под влиянием Теневого Присутствия его страх превратился в голод. Он не помнил, как спускался. Он не помнил, как его руки — или нечто, управляемое его разумом — смыкалось на пушистой шее Прансера, кота Клаудии Юнт. Он чувствовал лишь вспышки: чужой испуганный пульс, хруст, мокрый мех и абсолютное, хищное могущество, которое на мгновение заглушило его одиночество. Утром Генри пришел в себя в углу чердака. Он сидел на пыльных досках, обхватив колени, а его школьная рубашка была в пятнах земли и чего-то темного. С улицы доносились встревоженные голоса. — Прансер! Кис-кис-кис! — звала миссис Юнт, и в её голосе уже слышалась паника. Генри посмотрел на свои ладони. Они ходили ходуном. В голове, как в испорченном проекторе, крутились обрывки ночных видений: перья, разбросанные по траве у леса, застывший взгляд соседского пса, тишина, которую он принес в этот город. — Это не я... — голос сорвался на хрип. Он вцепился пальцами в волосы, отчаянно зажмуриваясь, пытаясь вытравить из памяти ощущение той силы. — Нет, нет... это был не я... Мама, я не хотел... Но тьма внутри не уходила. Она пульсировала в такт его дыханию, сытая и довольная, подчиняясь уже не Присутствию, а его собственному скрытому гневу. Он понял, что дом в Хокинсе не стал спасением. Он стал клеткой, в которой зверь наконец сорвался с цепи. Генри поднял глаза, и в их глубине отразилось нечто древнее и холодное. Слезы еще катились по его щекам, но взгляд стал пугающе ясным. — Это... поле битвы, — прошептал он, осознавая, что отныне каждый его вдох будет борьбой с самим собой или со всем миром. — Весь этот город... теперь просто моё поле битвы. ….. — Поле битвы… — негромко произнес Уилл, его голос звучал ровно, почти отстраненно. — Я слышу это постоянно. Как фоновый шум, который никогда не затихает. Они сидели в радиоклубе — их импровизированном «убежище», которое по совместительству служило местом работы для Робин и Стива. Воздух в комнате казался густым от запаха пыли и старой электроники. Вокруг Уилла теснились остальные: Робин, Лукас с Эрикой, Джойс и Мюррей. Все они ловили каждое его слово, жадно впитывая информацию о коллективном разуме и силах Изнанки. Напротив сидел Майк. Он смотрел на Уилла, но слова друга долетали до него словно сквозь слой ваты. В голове Майка калейдоскопом неслись обрывки прошлого: ледяной ужас в день исчезновения Уилла, пустые взгляды на фальшивых похоронах, стерильный запах больничных палат… Каждая эта вспышка подтверждала одну-единственную истину: он не переживет вторую потерю. Где-то в самой глубине души Майк уже знал, откуда берется эта отчаянная, почти болезненная привязанность. Но признаться себе в этом сейчас — когда Хоукинс наводнен военными, а Оди, в изнанке, которая последние месяцы одержимая подготовкой к битве с Векной, превратилась в тень самой себя — было выше его сил. Все они изменились. Выросли? Возможно. Но Майк чувствовал лишь, как старые раны снова начинают кровоточить. Уилл продолжал быстро, почти лихорадочно рассказывать о связи с монстром, пока Робин не выдержала, перебивая его: — Стоп, притормози… Это что же получается? Теперь ты… — Часть коллективного разума, — резко закончил за неё Майк. — Значит, убить Векну будет невозможно, ведь… — начал было Лукас, но запнулся. — Ведь убив его, мы убьем Уилла, — выдохнул Майк. Он поднял взгляд на друга. В его глазах застыла такая всепоглощающая тревога, что, казалось, она была ощутима физически.