Альтернативный финал

Хоппер долго изучал стертый линолеум под ногами, прежде чем решился поднять взгляд на остальных. В его глазах читалась тяжесть, которую он носил в себе десятилетиями. — Тогда, в шестьдесят девятом... мне и в голову не могло прийти, что за всем этим стоял Генри, — его голос прозвучал глухо, почти бесцветно. — Мы были свято уверены, что убийца — Виктор Крил, — перебила его Джойс, ее пальцы нервно терли край куртки. — Мы хотели в это верить. Нам так было проще. — Мы ошиблись, — отрезал Хоппер. — И цена этой ошибки оказалась непомерной. В больничном коридоре повисла тяжелая, липкая тишина. Ребят словно пронзило током; история, рассказанная взрослыми, не просто прояснила прошлое — она сделала будущее еще более пугающим. Они замерли, ожидая, что стены вот-вот раздвинутся, открывая Изнанку, но коридор оставался прежним: стерильным, холодным и пахнущим хлоркой. Тишину нарушили шаги. Из-за угла показался хирург в помятом халате. Группа мгновенно вскочила, как по команде. Врач устало обвел их взглядом и остановился на Джойс. — Как вы понимаете, глаз спасти не удалось, — начал он, и Джойс заметно вздрогнула. — Мы извлекли крупный осколок и зашили ткани. Операция прошла успешно, жизни ничего не угрожает... Но мне до сих пор неясно, как он умудрился так упасть? Что именно произошло? Вопрос повис в воздухе. Ребята переглянулись, и в ту же секунду на врача обрушился хаотичный поток оправданий: — Он... — начала Робин. — Просто, понимаете... — подхватил Дастин. — Споткнулся, — ляпнул Лукас. — Задел рукой полку, — Майк активно зажестикулировал. — Там стоял стакан... — добавила Нэнси. — Прямо лицом на стекло... — закончил Джонатан. — Я не хочу больше это вспоминать, — резко прервала их Джойс, чувствуя, как внутри всё сжимается от лжи. Она посмотрела на доктора с мольбой. —Спасибо вам. Когда его можно будет увидеть? Доктор, явно сбитый с толку их поведением, сверился с часами: — Он под сильными седативными. Через пару часов я вас впущу точно. На его поясе заверещал пейджер. Кивнув на прощание, врач быстро зашагал в сторону ординаторской. Хоппер сильнее сжал плечо Джойс, пытаясь передать ей свою уверенность. — Вот видишь? Всё обошлось. Давай я принесу тебе кофе. Джойс выжала из себя слабую улыбку и бессильно опустилась на жесткое пластиковое кресло. Остальные последовали ее примеру. Разговоры стихли. Каждый прокручивал в голове историю Хоппера, думал об Уилле и о том, что Генри Крил никогда не оставляет начатое незаконченным. Внезапно тишину разрезал резкий звук. Радиоприемник на поясе Дастина захлебнулся в статическом треске. Это был не просто шум помех — это был пронзительный, ритмичный писк. Хоппер и Джойс переглянулись. По их спинам пробежал ледяной холод. — Генри... — едва слышно прошептал Хоппер. Его лицо побелело. — Дастин, выруби эту хрень! Живо! Дастин в панике дергал переключатели, но прибор словно взбесился. Писк усиливался, переходя в ультразвук. Свет в больнице начал мигать — длинные люминесцентные лампы судорожно вспыхивали и гасли с сухим треском. Робин бросилась искать Вики, а Джойс, не мигая, смотрела на Хоппера. — Он скоро будет здесь. Он пришел. — Мама, беги в палату к Уиллу! — крикнул Джонатан, вскакивая с места. Хоппер схватил Джойс за руку, и они рванули по коридору. В один миг всё прекратилось. Свет окончательно погас, а писк приемника сменился звенящей тишиной. — Всё нормально, — тяжело дыша, проговорил Дастин. — У меня есть фонарик. Он встряхнул его и щелкнул выключателем. — Все целы? Ответом ему стал звук, от которого кровь застыла в жилах. Хриплое, клокочущее дыхание. Скрежет острых когтей по металлу. Из темноты, разрывая реальность, вырвался Демогоргон.

.......

Иви сидела за пультом радиоуправления, бездумно изучая холодные металлические тумблеры и сетку микрофона. В тусклом свете индикаторов её пальцы казались почти прозрачными. Она понимала: прежней жизни больше нет. Даже если ей удастся совершить невозможное и вернуть кузину, это не заполнит пустоту. Родители мертвы. Все, кто был ей хоть немного дорог, неизбежно превращались в прах, оставляя её одну на руинах их общего прошлого. Сквозь мутное стекло операторской она видела остальных. Оди и Кали уснули на узком диване, переплетясь руками и ногами в неудобной, изломанной позе — две израненные души, нашедшие короткий покой друг в друге. В старом кресле неподалеку «дежурил» Стив. Было видно, как отчаянно он сражался со сном, но в итоге проиграл: его голова бессильно опустилась на грудь, а дыхание стало тяжелым и ровным. Иви смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается нечто удушающее, тяжелое, словно она проглотила кусок свинца. Ей не было места в этом кругу тепла. Она была лишней деталью в этом механизме спасения. Тихо, стараясь не скрипеть дверью, Иви вышла на крыльцо радиостанции. Ночной воздух обжег легкие холодом, но она этого почти не заметила. Дрожащими пальцами она вытянула из пачки сигарету и принялась крутить её в руках. В этот момент реальность словно дала трещину. Словно кто-то вклеил в пленку её жизни чужеродный двадцать пятый кадр. Вспышка. Перед глазами возник образ, который она так долго пыталась похоронить в самых темных уголках памяти. Билли Харгроув. 14 декабря 1984 года Хоукинс задыхался под низким свинцовым небом. Иви шла по школьному коридору, чувствуя, как лямка рюкзака врезается в плечо — этот груз казался ей весомее, чем всё её будущее. Она была мастером невидимости. Девочка-призрак, которая не заводит друзей, чтобы не оставлять следов. Но в тот полдень коридор словно раздвинулся. Появился Билли Харгроув который шел по школе так, будто всё это здание, эти люди и сам этот жалкий городок принадлежали ему. Он не просто смотрел на девушек — он выжигал на них клеймо своей снисходительной оценки. В его походке было что-то звериное, опасное, притягательное и отталкивающее одновременно. Иви лишь мельком взглянула на его безупречный затылок и зашла в класс, чувствуя странный дискомфорт. — Слышала про вечеринку завтра? — Арви возникла рядом, сияя предвкушением. — Весь Хоукинс там будет. Надо идти, Иви. Хватит гнить в своих коробках. — У меня нет времени на дегенератов с пивными воронками, Арви. У меня экзамены. И куча коробок дома, которые сами себя не разберут. — Ты собираешься прожить молодость монашкой? — Арви фыркнула, не принимая возражений. — Хватит киснуть. Один вечер. Отказ не принимается. Вечером, срезая путь через криминальный район (плевать на запреты тети), Иви услышала крики. В тесном проулке прижали парня к стене. У нападавшего в руке блеснуло лезвие. Тот, кого прижали, был тем самым «новеньким» из школы — заносчивым придурком с голубыми глазами, которые сейчас горели яростью, а не страхом. Иви не думала. Она знала, что этот город проклят, и смотреть, как в нем умирает кто-то еще, она не собиралась. — ПОЖАР! ГОРИМ! ПОЖАР! — заорала она, сорвав голос. Грабитель с ножом дернулся, озираясь. В Хоукинсе на крик «убивают» люди закрывали шторы, но на «пожар» сбегались все. — Больная сука! Что ты лезешь? — парень с ножом двинулся на нее, похотливо ухмыляясь и демонстративно расстегивая пряжку ремня. — Хочешь моего внимания? Сейчас ты его получишь. Иви оцепенела. Реальность сжалась до этого ублюдка, делающего шаг к ней. Но в следующую секунду «жертва» превратилась в хищника. Билли рванулся вперед, впечатал кулак в челюсть грабителя с таким звуком, будто что-то раскололось. Он схватил Иви за руку, больно впиваясь пальцами в кожу, и потащил к своей «Камаро». Его лицо было залито кровью, но он смеялся. Громко, дико, пугающе. — Ты психопат? — выдохнула она, когда она стояла у машины. — Живо в машину села! — рявкнул он. Это не было предложением. Это был приказ. Он гнал по вечерним дорогам, выбивая дробь пальцами по рулю под тяжелый рок. Иви не выдержала и вырубила магнитолу. — Ты в порядке? — выдохнула Иви, пытаясь унять дрожь. — Заткнись и сиди тихо, — отрезал он. Она дотянулась до магнитолы и вырубила тяжелый рок, который бил по вискам. — Какого хрена ты там делал? Ты кому-то должен? Билли медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. — А какого хрена ты лезешь не в свое дело, принцесса? Думаешь, я не справился бы? Думаешь, мне нужна помощь такой замарашки, как ты? — Пожалуйста, — Иви посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Просто довези меня. — Выметайся, — прошипел он через минуту. — Я не такси. Он резко ударил по тормозам, так что шины взвизгнули. Она вышла в темноту, провожая взглядом габаритные огни. Следующим вечером дом ходил ходуном от басов. Арви все-таки затащила её туда, предварительно впихнув в свои узкие джинсы и обтягивающую футболку. Иви чувствовала себя выставленной на витрину. Когда подруга растворилась в толпе, Иви нашла на кухне текилу. Шот. Еще один. Она хотела выжечь из памяти лицо матери в гробу. Выжечь этот город. — Не думал, что ты любишь глушить текилу, — раздался за спиной голос, от которого по коже пошли мурашки. — Я думал, твой конек — орать «пожар» в подворотнях. Билли стоял слишком близко. От него пахло сигаретами, кожей и алкоголем. — Опять ты, — Иви даже не обернулась. — Ты мне противен. Чего пристал? — Пришел посмотреть, как ты топишь свою печаль. Ты же вся светишься от горя, детка. Это так... возбуждает. — Пошел к черту... Улыбка сползла с его лица. Он привык, что девчонки сами прыгают к нему в постель, а парни смотрят в рот. А эта девчонка смотрела на него так, будто он был грязью на ее подошве. Она хотела уйти, но он преградил ей путь, уперевшись руками в столешницу по обе стороны от неё. — Я Билли. Билли Харгроув. Запомни, чтобы знать, чье имя стонать. — В твоих влажных снах — бросила она, выпила очередной шот и, задев его плечом, вышла прочь с кухни. Иви не помнила, как закончилась ночь. Помнила только, как плакала в чьей-то машине, размазывая тушь по лицу и вываливая всё. Утром она проснулась от резкого света. Иви проснулась от того, что голова готова была расколоться. Чужая комната. Запах мужского парфюма. Она в ужасе вскочила, пытаясь вспомнить хоть что-то, и в этот момент дверь открылась. Билли вошел, обмотанный полотенцем на бедрах. Вода стекала с его плеч, блестя на свету. — Один — один, — бросил он. — Что? Мы... мы переспали? — голос Иви дрогнул. Билли расхохотался, и в этом смехе было больше яда, чем веселья. — С тобой? — он подошел ближе, наклонившись к её лицу. — Ты вчера так выла о своей мамаше, что у меня всё желание отбило. Я не сплю с девчонками, которые вызывают жалость. Проваливай. Он отвернулся, демонстрируя ей свою спину, покрытую старыми шрамами, которые он так тщательно прятал. В этот момент он пытался. Пытался оттолкнуть её. Она ушла, сгорая от стыда. Она не знала, что ночью, пока она рыдала в его машине от алкогольного бессилия, она рассказала ему всё. Про мать. Про одиночество. Про дыру в душе. И Билли, этот цепной пес Хоукинса, впервые за долгое время увидел в ком-то свое отражение. Спустя пару дней после вечеринки утро в Хоукинсе было серым и промозглым. Иви стояла у прилавка небольшого магазинчика, выбирая самую дешевую пачку сигарет, когда колокольчик над дверью раздражающе звякнул. В помещение ворвался запах дорогого одеколона и мокрого асфальта. Она не оборачивалась, но затылком почувствовала этот взгляд. — Ты за мной следишь? — Билли возник у нее за плечом, бесцеремонно отодвигая её в сторону, чтобы бросить на прилавок купюру за зажигалку. Иви медленно повернула голову, стараясь, чтобы её взгляд был максимально пустым. — О нет, Харгроув. Это ты меня сталкеришь? Хоукинс слишком мал для нас двоих, тебе не кажется? Билли усмехнулся — на этот раз без привычного яда, скорее с каким-то странным интересом. Он окинул её взглядом, задержавшись на темных кругах под глазами, которые она даже не пыталась замазать. — Может, покурим? — бросил он, кивая на дверь. Иви промолчала, но пошла за ним. С того самого утра суббота стала их личным секретом. Каждую неделю утром «Камаро» замирала у обочины в двух кварталах от её дома, и Иви садилась внутрь. Они уезжали к карьеру — туда, где край земли обрывался в пустоту, а ветер выдувал из головы все лишние мысли. Там, сидя на капоте и глядя на то тонущее в тумане дно, они просто болтали. Не о чем и о самом важном. Иви не нужно было выдавливать из себя улыбку, изображая, что она «справляется». А Билли... Билли не нужно было быть королем школы. Он смотрел на неё, когда она смеялась над какой-то его дерзкой шуткой, и внутри у него что-то предательски ныло. Её смех, то, как она щурила глаза от дыма — всё это мучительно напоминало ему о чем-то светлом, что было похоронено глубоко под слоями злобы и боли. О тепле, которое он чувствовал давным-давно, в другой жизни, на берегу океана, когда чьи-то нежные руки гладили его по волосам. Он убеждал себя, что Иви — просто удобный слушатель, но на самом деле он искал в ней остатки того самого света. Прошло пару месяцев и дождь превратил карьер в месиво из серой каши и грязи. Иви сидела в салоне «Камаро», чувствуя, как внутри всё вибрирует от тяжелых басов — Билли выкрутил громкость так, что перепонки были готовы лопнуть. Он не курил. Он просто смотрел в лобовое стекло, и в полумраке салона Иви увидела это. Его левый глаз почти заплыл, скула превратилась в багрово-синее месиво, а на губе запеклась свежая корка крови. Иви потянулась к нему — просто коснуться, просто проверить. — Билли... Боже, это опять он? Опять твой отец? Билли дернулся так, словно она ткнула в него раскаленным прутом. Он ударил по регулятору громкости, вырубая музыку, и в наступившей тишине его дыхание казалось рычанием. — Убери свои грёбаные руки, Иви. Я тебе серьезно говорю — не трогай меня. — Да посмотри на себя! — сорвалась она на крик. — Ты приползаешь сюда избитый, как собака, и ждешь, что я буду молчать? Тебе нужно прекратить это, Билли. Тебе нужно... — Мне нужно, чтобы ты заткнула свою пасть! — он резко развернулся к ней, и его лицо исказилось в такой гримасе, что Иви невольно вжалась в сиденье. — Ты кто такая, чтобы советовать мне, что делать? Спасительница из подворотни? Мать Тереза местного разлива? — Я та, кто выслушивает твоё нытье каждую субботу! — выпалила Иви, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я та, кто видит, какой ты на самом деле жалкий, когда не строишь из себя крутого парня перед школьными шлюхами! Билли оскалился. Он схватил её, заставляя смотреть прямо в свои безумные, налитые кровью глаза. — Жалкий? Ты называешь меня жалким? — его голос упал до ядовитого шепота. — Посмотри в зеркало, сука. Ты — ходячий труп. Ты воняешь своим горем и своими коробками, которые боишься разобрать. Знаешь, почему я тебя здесь держу? Думаешь, ты мне нравишься? Думаешь, я влюбился в твою депрессивную рожу? Он на секунду замолчал, и Иви увидела в его взгляде не ненависть, а нечто худшее — абсолютное равнодушие. — Ты напоминаешь мне её. Мою мать. Ту же улыбку из-под палки, ту же привычку строить из себя жертву, пока её бьют. Она была слабой, Иви. Она была никчемной кучей мусора, которая бросила меня в этом аду, чтобы спасти свою шкуру. И ты такая же. Ты просто удобный тренажер, чтобы я не забывал, как сильно я ненавижу этот типаж женщин. Иви с силой оттолкнула его руку. В её глазах не было слез — только ледяная, чистая ярость. Она с размаху влепила ему пощечину, попав прямо по разбитой скуле. Билли даже не шелохнулся, только сплюнул кровь на коврик машины. — Пошел ты нахуй, Билли Харгроув, — прошипела она, хватаясь за ручку двери. — Ты не монстр. Ты просто трусливый кусок дерьма, который так боится, что кто-то увидит его настоящим, что готов сожрать любого, кто проявил к нему доброту. Ты заслуживаешь своего отца. Ты заслуживаешь каждый удар, который он тебе наносит, потому что ты стал точно таким же, как он. Даже хуже. Он хотя бы не притворяется. — Выметайся, — Билли смотрел прямо перед собой, его голос был пустым, как могила. — Выметайся, пока я не сделал что-то, о чем ты не успеешь пожалеть. Иви выскочила из машины, хлопнув дверью так, что едва не вылетело стекло. — Сдохни в этом корыте, Билли! Слышишь? Будь ты проклят! «Камаро» взревела, обдав её грязью из-под колес, и исчезла в дожде. Иви стояла на краю обрыва, чувствуя, как её трясет от ярости и осознания того, что этот мудак только что растоптал единственное, что в её жизни было живым. После той мартовской грязи мир для Иви окончательно раскололся. Она больше не садилась в «Камаро». Она видела Билли в школьных коридорах — он стал еще более диким, еще более недосягаемым. До нее долетали слухи: Харгроув устроился спасателем в городской бассейн, Харгроув перетрахал половину старших классов, Харгроув окончательно слетел с катушек. Иви смотрела на него издалека и заставляла себя верить в ложь, которую сама же и придумала: «Он — самый больной ублюдок в этом сраном городе. Мне плевать». Но каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались — всего на долю секунды — она видела в его глазах тот самый мартовский лед. И это жгло сильнее любого огня. Она любила его. Любила вопреки здравому смыслу, вопреки его оскорблениям и той боли, которую он ей причинил. Это была не книжная любовь, а что-то уродливое, колючее и безнадежное, пустившее корни в самую суть её одиночества. А потом наступило 4 июля. Весть о его смерти настигла её на следующее утро. Официальная версия — «несчастный случай в торговом центре». Газеты писали о героизме, о жертвах, но для Иви мир просто перестал вращаться. Истерика накрыла её не сразу. Сначала был холод — липкий, парализующий холод, который сковал всё тело. А потом пришло осознание: это проклятие. Все, к кому она прикасалась душой, превращались в пепел. На похоронах было много народу. Лицемерные рыдания одноклассниц, хмурые лица взрослых. Иви стояла в самом конце, черной тенью, не смея подойти ближе. Она смотрела на гроб и чувствовала, как внутри неё умирает последняя живая часть. После церемонии она поехала на карьер. Одна. На старом велосипеде, потому что «Камаро» больше не существовало. Она села на край обрыва, там, где они сидели сотни раз, и закурила. Руки дрожали так сильно, что сигарета едва не выпала. — Тварь, — прошептала она, глядя в пустоту карьера. — Какая же я тварь. Она винила себя. Если бы она не лезла к нему в тот вечер в подворотне. Если бы не навязывала свое понимание. Если бы не пыталась «спасти» того, кто хотел быть монстром. Иви была уверена: она испортила ему жизнь.Она ненавидела себя за то, что связалась с ним. За то, что дала ему повод увидеть в ней свою мать. За то, что любила его настолько сильно, что теперь эта любовь выжигала её изнутри, не оставляя ничего, кроме пепла и желания никогда больше не чувствовать. Иви на крыльце радиостанции открыла глаза. Пальцы до сих пор помнили холод того мартовского дождя. Она отшвырнула окурок и глубоко вздохнула, возвращаясь в реальность. — Больше я никого не потеряю, — твердо произнесла она, и в её взгляде появилось то, чего не было раньше — холодная решимость человека, которому больше нечего терять. — Слышишь, Билли? Больше никто не умрет. Ведь умру я.

.....

Доктор Кей сидела в стерильной тишине своей лаборатории, не отрывая взгляда от мониторов, на которых замерли показатели жизнеобеспечения пустого бокса. Внутри неё кипела холодная, расчетливая ярость. Как этот дряхлый старик и девчонка-недоучка смогли выкрасть 008 прямо у неё из-под носа? Это не просто провал — это личное оскорбление. Всё, что она выстраивала годами, по кирпичику возводя свою империю на руинах чужих ошибок, начало трещать по швам. Ей были нужны 011 и 008. Без них проект терял смысл, а Кей не привыкла проигрывать. Особенно сейчас, когда на кону стояло наследие семьи. Её брат, Мартин Бреннер, положил на это дело половину жизни и подох как идиот. Отец всегда считал Мартина «настоящим ученым», светочем науки, которому можно доверить любые секреты «Изнанки». Кей же всегда была для него лишь «дочерью» — фоновым шумом, недостаточно способной, чтобы прикасаться к великому. Отец был одержим тем измерением, он грезил им, но даже он не видел того, что видела она. Кей не искала контакта. Она хотела контроля. Её методы заставили бы даже Бреннера содрогнуться. Там, где Мартин пытался играть в «папу», Кей использовала электрошок, химическую лоботомию и полное разрушение личности. Человеческая жизнь для неё давно превратилась в сухую статистику, в погрешность в уравнении. Она выгрызла себе место в высшем эшелоне военных ученых США, пробиваясь сквозь стену мужского недоверия и снисходительных улыбок. Каждый её успех был плевком на могилу брата и доказательством мертцу-отцу: она гениальнее. Она сильнее. И она куда опаснее. Тишину лаборатории нарушил лязг тяжелых ботинок. В дверях появился подполковник Салливан, чей вид обычно внушал трепет подчиненным, но здесь он выглядел лишь досадной помехой. — Доктор Кей, — начал Салливан, поправляя фуражку. — Наши группы всё еще прочесывают секторы в поисках Одиннадцатой и Восьмой. Им удалось скрыться, но мы сейчас активно их ищем. Кей медленно, с пугающей грацией повернула голову. Её взгляд, пустой и острый, как скальпель, заставил подполковника осечься. — У вас заканчивается время, полковник, — её голос был тихим, лишенным всяких эмоций, и от этого он звучал еще страшнее. — Я потратила миллионы долларов и годы исследований не для того, чтобы слушать оправдания. Она встала, медленно подходя к нему, пока между ними не осталось и десяти сантиметров. — Надеюсь, вы понимаете, Салливан, что в моей лаборатории нет места тем, кто совершает ошибки. Я не даю вторых шансов. Если к утру у меня не будет координат, вы лично станете следующим объектом в моем новом эксперименте по изучению болевого порога. Свободны.

......

Дастин замер всего на секунду, глядя в разверстую пасть существа, а затем его сорвало с места. — Наверное, они пришли за Макс или Уиллом! — проорал он, перекрывая вой сирены, которая внезапно ожила, наполняя коридоры тревожным алым светом. Майк на бегу встретился взглядом с Лукасом. В глазах обоих отражался один и тот же первобытный ужас, но Майк уже всё для себя решил. — Нам нужно разделиться! — крикнул он, едва не споткнувшись на повороте. — Я к Уиллу, найду Хоппера и Джойс. А вы — за Макс! Бегом! Он увидел, как ребята замялись, как Лукас открыл рот, чтобы возразить, не желая оставлять его одного в этом аду. — ЖИВО! — прорычал Майк с такой силой, которой сам от себя не ожидал. Он развернулся и рванул в противоположную сторону. Больничные коридоры превратились в лабиринт кошмаров: красный свет мигал в такт его бешено колотящемуся сердцу. Он не оглядывался. Он не хотел знать, бежит ли за ним по пятам тварь или звук когтей по линолеуму — лишь плод его воспаленного воображения. «Только не Уилл. Пожалуйста, только не он», — эта мысль пульсировала в висках, заглушая топот его собственных кед. Майк взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Он знал: демогорганов послал Векна. И он знал, что Векне нужен Уилл. Отдел хирургии должен был быть где-то здесь, за тяжелыми двойными дверями. Легкие горели, кислорода не хватало, но страх за друга был сильнее боли. Он не мог потерять его сейчас. Ни за что. Когда он выскочил на лестничную площадку, свет над головой с треском лопнул. Из густой, липкой темноты впереди раздалось низкое, клокочущее рычание. Майк резко затормозил, пятясь назад, к лестнице. Он хотел броситься вниз, но стоило ему обернуться, как снизу, разрывая пространство, вырвался второй Демогоргон. Майк оказался в ловушке. Он лихорадочно огляделся, ища хоть какое-то оружие — огнетушитель, подставку, чертов стул, — но существа были неестественно быстры. Тварь сверху прыгнула, преодолев расстояние в один затяжной бросок. Острая, ослепляющая боль прошила правую ногу. Когти монстра вонзились в плоть, пробивая её насквозь. Майк закричал — этот крик, полный нечеловеческой муки, отразился от кафельных стен. Мир перед глазами подернулся багровой дымкой. Демогоргон, не обращая внимания на его сопротивление, вцепился в него и потащил по полу. В ту же секунду на стене, словно гноящаяся рана, начал разверзаться портал. Из него потянуло холодом и запахом гнили. Майк захлебывался криком, не понимая, почему он? Почему Векна выбрал его? Он пытался зацепиться пальцами за косяк двери, но ногти лишь беспомощно скользили по металлу. Его затягивало в Изнанку. Сознание начало ускользать, реальность плавилась и утекала сквозь пальцы. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма окончательно сомкнулась над ним — бледное, испуганное лицо Уилла в его воображении. — Я теб... — сорвалось с его губ вместе с хриплым выдохом. Майк отключился, так и не закончив фразу, пока портал с влажным хлюпаньем закрывался, унося его в логово Генри.

.....

В Измерении Х время не течет — оно разлагается. Генри стоял на краю парящего утеса, вглядываясь в бесконечную пустоту, прошитую молниями цвета запекшейся крови. Он чувствовал здесь себя богом, творцом, который наконец-то нашел холст для своей истинной картины. Тень — Истязатель Разума — клубилась за его спиной, огромная, бесформенная, требуя пополнения улья. Когда демогоргоны швырнули обмякшее тело Майка к его ногам, Генри медленно обернулся. Его движения были плавными, почти торжественными. Он подошел к Уилеру, глядя сверху вниз на рваную рану на ноге и бледное, осунувшееся лицо. — И что Уилл в тебе нашел? — прошептал Генри, и его голос эхом разнесся по безмолвной пустоте. — Ты же жалкий. Пустая оболочка, набитая чужими ожиданиями и страхом не соответствовать роли лидера. Тень за его спиной запульсировала, транслируя приказ: «Подключи его. Сделай его частью нас». — Это глупо, — Генри оборвал ментальный зов Тени коротким жестом. — Мои протеже быстро его найдут, и вся интрига исчезнет. Пусть он сам не поймет, что произошло. Пусть он верит в свою победу. Генри поднял костистую руку. Из-под земли вырвались лианы, обвивая тело Майка, поднимая его в воздух, словно марионетку. Одна из лиан, тонкая и склизкая, змеей скользнула Майку в рот, проникая в самое сознание. Майк вскрикнул во сне, когда его память начали перекраивать. Генри смотрел на засыпающее сознание Майка с едва заметной, брезгливой ухмылкой. Его пальцы, больше похожие на сухие ветви, едва касались висков мальчика. — Отдыхай, маленький герой, — прошептал он. — Ты ведь так хотел, чтобы всё было просто. Чтобы зло было понятным, а победа — громкой. Получай свой рай. Мир Измерения Х начал таять, превращаясь в нечто до тошноты правильное. Майк открыл глаза и обнаружил себя в центре событий, которые напоминали плохой приключенческий комикс. Всё происходило слишком быстро, словно кто-то перематывал скучные части жизни. Вот они с Дастином стоят у какой-то наспех собранной антенны. Дастин сыплет терминами вроде «червоточина» и «экзотическая материя» с таким уверенным видом, будто он не школьник из Хоукинса, а ведущий ученый НАСА. Майк слушал его и чувствовал, как внутри скребется сомнение: откуда он это знает? С каких пор физика стала такой послушной? Но его губы сами собой растягивались в ободряющей улыбке, которую он не контролировал. Потом был бой. Это было похоже на сюрреалистичный боевик, где законы логики отправились в отпуск. Они ворвались в логово Генри, и всё оказалось... смехотворно легким. Весь тот ужас, что преследовал их годами, всё это величие Векны рассыпалось от пары метких очередей и взмаха топора. Майк смотрел, как голова Генри отделяется от плеч, и ждал подвоха. Ждал, что небо рухнет, что Тень поглотит их... но Генри просто упал. Как картонная декорация. Оди принесла себя в жертву — красиво, пафосно, замирая в лучах ослепительного света, прежде чем картинно раствориться, закрывая портал. Это выглядело так правильно и так фальшиво одновременно. В реальности смерть пахнет мочой и железом, а не озоном. А потом время и вовсе потеряло смысл. Секунда — и они уже в Хоукинсе. Всё вокруг было залито этим странным, густым оранжевым светом вечного заката. Майк пришел к школьному полю, на нем была мантия и шапочка выпускника. Вокруг сидели все: его друзья, одноклассники и родители, играла какая-то приторная музыка, и всё казалось... плоским. Цвета были слишком яркими, смех друзей — слишком звонким. На сцене стоял Дастин. Он толкал речь о великой победе. Майк слушал этот пафосный бред и чувствовал, как по его позвоночнику ползет ледяное насекомое. «Это не может быть правдой, — билось в его голове. — Дастин не говорит такими предложениями. Стив не стоит так смирно. И почему... почему всё такое оранжевое?» Он посмотрел на Уилла. Тот сидел рядом, сияя голливудской улыбкой, которая никогда не принадлежала настоящему, изломанному Уиллу Байерсу. — Мы победили, Майк, — сказал Уилл, и его голос прозвучал так, будто его пропустили через фильтр. — Всё кончено. Мы просто обычные подростки в обычном мире. Разве это не то, чего ты хотел? Майк хотел ответить, но почувствовал, как его горло забивает липкая черная субстанция. Он опустил взгляд на свои руки. На рукаве безупречной оранжевой мантии медленно проступало темное, влажное пятно. Оно росло, пульсируя, как живое существо. Там, в настоящем мире, его плоть гнила в когтях монстра. А здесь, в оранжевом мареве, Дастин продолжал свою бесконечную, бессмысленную речь о героях, и Майк понял: это не победа. Это его персональный ад, упакованный в подарочную обертку из его собственных желаний.